Глава третья
Приглушенный гул диалога проходит даже сквозь стены, потом -- взрыв
смеха. Потом -- опять диалог. Большинство треков со смехом на телевидении
было записано в начале пятидесятых. То есть почти все люди, смех которых ты
слышишь, сейчас мертвы.
Бум, бум и бум сверху. Как бой барабана. От музыки сотрясается потолок.
Ритм изменяется. Удары становятся чаще, как будто сходятся вместе, удары
становятся реже, как будто расходятся в стороны, но они не прекращаются.
Внизу кто-то поет. То есть даже не поет, а выкрикивает слова песни. Все
эти люди, которым необходимо, чтобы у них постоянно орал телевизор. Или
радио, или проигрыватель. Все эти люди, которых пугает тишина. Это мои
соседи. Звуко-голики. Тишина-фобы.
Смех мертвых проходит сквозь стены.
Это то, что сейчас называется "дом, милый дом".
Звуковая осада.
После работы я заглянул в магазин. Когда я вошел, продавец
встрепенулся. Не сводя с меня глаз, он пошарил рукой под прилавком с кассой
и достал сверток из плотной коричневой бумаги.
-- Я положил в два пакета. Думаю, вам понравится.
Он положил сверток на прилавок и любовно погладил его рукой.
Сверток размером в половину обувной коробки. Весит меньше, чем банка с
консервированным тунцом.
Он нажимает одну, вторую, третью кнопку на кассе. В окошке
высвечивается цена. Сто сорок девять долларов. Он говорит:
-- Чтобы вы не волновались, я замотал оба пакета скотчем.
На случай, если вдруг будет дождь, он убирает сверток в пластиковый
пакет и говорит:
-- Если чего-то вдруг не хватает, вы мне скажите. -- Он говорит: -- А
вы все так и хромаете. Не проходит нога?
Всю дорогу домой пакет шуршал у меня в руках. Бумага скользила и
морщилась. Я шел прихрамывая, и с каждым шагом содержимое свертка
перекатывалось в коробке.
У меня дома: потолок дрожит от громкой ритмичной музыки. Стены
вибрируют от взвинченных голосов. То ли исполнилось древнеегипетское
проклятие и какая-то мумия ожила и теперь убивает соседей, то ли они смотрят
фильм.
Внизу кто-то орет благим матом, лает собака, хлопают двери, опять же,
грохочет музыка.
Я иду в ванную, но не включаю свет. Чтобы не видеть, что в свертке.
Чтобы не знать, что это. В тесной густой темноте я затыкаю полотенцем щель
под дверью. Держа сверток на коленях, я сижу на унитазе и слушаю.
Это то, что сейчас называется цивилизацией.
Люди, которые никогда не выбросят мусора из машины, врубают радио на
полную мощность. Люди, которые в переполненном ресторане никогда не выдохнут
сигаретный дым тебе в лицо, истошно орут в свои мобильные телефоны. Они
кричат, как в лесу, разговаривая друг с другом через столик в кафе.
Люди, которые никогда не разбрызгают гербициды и инсектициды, почему-то
считают вполне допустимым поганить окрестности громкой музыкой. Шотландские
волынки. Китайская опера. Кантри и фолк.
Когда за окном поют птицы, это нормально. Когда Патси Клайн -- уже нет.
Шум машин за окном -- это уже неприятно. И от концерта в ре-миноре для
фортепьяно Шопена легче не станет.
Ты делаешь музыку громче, чтобы заглушить шум. Соседи делают музыку
громче, чтобы заглушить твою музыку. Ты опять делаешь музыку громче. Все
покупают стереосистемы, стараясь выбрать, которая помощнее. Это гонка
вооружения в войне звука. Но утроенная мощность не приносит тебе победы.
Речь не о качестве звука. Речь о громкости.
Речь не о музыке. Речь о победе.
Ты включаешься в состязание, врубая басы. От твоей музыки дрожат
стекла. Тебя не волнует мелодия, ты выкрикиваешь слова. Ты используешь
ненормативную лексику и повышаешь голос на каждом матерном слове.
Ты берешь верх. На самом деле речь о том, кто сильнее.
В темной ванной, сидя на унитазе, я отдираю ногтями скотч с одного
конца свертка. Внутри -- картонная коробка, квадратная, гладкая, мягкая, с
истертыми краями. Уголки тоже стерты и продавлены внутрь. Я поднимаю крышку,
и то, что внутри, оказывается на ощупь набором острых и твердых деталей
замысловатой формы. Крошечные уголки, изгибы и зазубренные края. Я
выкладываю содержимое на пол, в темноте. Пустую коробку я убираю обратно в
бумажные пакеты. Между слоями твердых деталей -- листы тонкой мягкой бумаги.
Я убираю в пакеты и эту бумагу тоже. Потом сминаю пакеты вместе с картонной
коробкой в плотный шуршащий шар.
Все это я делают в темноте. Вслепую. Прикасаюсь к гладкой бумаге,
перебираю слои твердых деталей с разными вогнутостями и выпуклостями.
Пол у меня под ногами и даже сиденье унитаза слегка подрагивают от
соседской музыки.
Хочется посоветовать всем родителям, кто потерял маленького ребенка:
придумайте себе хобби. Удивительно, как быстро ты учишься отгораживаться от
прошлого, когда тебе есть чем занять руки и голову. Пережить можно все --
даже самую страшную боль. Только тебе нужно что-то, что будет тебя
отвлекать. Попробуйте вышивать. Или мастерить абажуры из цветного стекла.
Я сгребаю детали и отношу их в кухню. При свете они голубые, синие,
серые и белые. Хрупкая твердая пластмасса. Крошечные кусочки. Кровельная
дранка, ставни на окна, панели для стен. Крошечные ступеньки, колонны и
оконные рамы. Пока не понятно, что это: жилой дом или больница. Крошечные
кирпичные стены и двери. Разложенные на кухонном столе, это могут быть
детали для школы или для церкви. Без коробки с картинкой, без инструкции по
сборке эти крошечные водосточные трубы и мансардные окна могут быть
материалом для железнодорожной станции или для психбольницы. Для фабрики или
для тюрьмы.
Не важно, как их собрать -- ты все равно не узнаешь, правильно или нет.
Крошечные детали, трубы и купола, они легонько подрагивают при каждом
ударе звука, что идет от соседей снизу.
Эти музыко-голики. Эти тишина-фобы.
Никто не хочет признать, что мы подсели на музыку, как на наркотик. Так
не бывает. Никто не подсаживается на музыку, на телевизор и радио. Просто
нам нужно больше: больше каналов, шире экран, громче звук. Мы не можем без
музыки и телевизора, но нет -- никто на них не подсел.
Мы можем выключить музыку и телевизор, когда захотим.
Я вставляю оконную раму в кирпичную стену. Малюсенькой кисточкой, как
от лака для ногтей, я приклеиваю ее на место. Окно размером с ноготок. Клей
пахнет, как лак для волос. Запах похож на смесь апельсина с бензином.
Узор из кирпичиков на стене -- мелкий, как отпечатки пальцев.
Второе окошко встает на место, и я окунаю кисточку в клей.
Звук сотрясает стены, проходит вибрацией по столу, по оконной раме --
мне в палец.
Они отвлекают внимание. Они боятся сосредоточиться.
Джордж Оруэлл ошибался.
Большой Брат не следит за тобой. Большой Брат поет и пляшет. Достает
белых кроликов из волшебной шляпы. Все время, пока ты не спишь, Большой Брат
развлекает тебя, отвлекая внимание. Он делает все, чтобы не дать тебе время
задуматься. Он делает все, чтобы тебя занять.
Он делает все, чтобы твое воображение чахло и отмирало. Пока
окончательно не отомрет. Превратиться в бесполезный придаток типа
аппендикса. Большой Брат следит, чтобы ты не отвлекался на что-то серьезное.
Но лучше бы он следил за тобой, потому что это значительно хуже --
когда в тебя столько всего пихают. Когда столько всего происходит вокруг,
тебе уже и не хочется думать самостоятельно. Ты уже не представляешь угрозы.
Когда воображение атрофируется у всех, никому не захочется переделывать мир.
Я расстегиваю пуговицу на рубашке и запихиваю галстук внутрь, чтобы он
не мешался. Крепко прижав подбородок к груди, я подцепляю пинцетом крошечные
оконные стекла и вставляю их в рамы. Опасной бритвой я обрезаю пластмассовые
занавески до размеров меньше почтовой марки. Синие занавески -- на второй
этаж, желтые занавески -- на первый. Кое-где занавески раздвинуты, кое-где
плотно задернуты. Я приклеиваю их на место.
В мире есть вещи страшнее, чем пережить смерть жены и ребенка.
Например, наблюдать, как тот же мир отбирает их у тебя. Наблюдать, как
стареет жена. Как ей становится скучно жить. Как твои дети потихонечку
узнают все, от чего ты пытался их оградить. Наркотики, развод, общепринятые
нормы, болезни. Все эти хорошие добрые книжки, музыка, телевизор.
Непрестанные развлечения, отвлекающие внимание.
Хочется посоветовать всем родителям, кто потерял маленького ребенка:
живите дальше. И вините себя.
Убить тех, кого любишь, это не самое страшное. Есть вещи страшнее.
Например, безучастно стоять в сторонке, пока их убивает мир. Просто читать
газету. Так чаще всего и бывает.
Смех и музыка разъедают мысли. Шум их заглушает. Всякий звук отвлекает
внимание. Не дает сосредоточиться. От клея болит голова.
Все наши мысли -- уже чужие. Потому что сосредоточиться невозможно.
Просто сесть и спокойно подумать -- не получается. Какой-нибудь шум
обязательно просочится. Певцы надрываются. Мертвецы смеются. Актеры рыдают в
голос. Все эти эмоции малыми дозами.
Кто-нибудь обязательно распыляет в воздухе свое настроение.
Магнитолы в машинах расплескивают по округе чье-то горе, чью-то злость
или радость.
Особняк в голландском колониальном стиле. Я приклеил пятьдесят шесть
окон вверх ногами, и мне пришлось его выкинуть. Замок в стиле Тюдоров на
двенадцать спален. Я прикрепил водосточные трубы не там, где нужно, и
расплавил пластмассовые фронтоны, пытаясь растворить клей химическим
растворителем.
Все это не ново.
В Древней Греции люди считали, что мысли -- это приказы свыше. Если в
голову древнего грека приходила какая-то мысль, он был уверен, что ее
ниспослали боги. Какой-то конкретный бог или богиня. Аполлон говорил
человеку, что нужно быть храбрым. Афина -- что нужно влюбиться.
Теперь люди слышат рекламу картофельных чипсов со сметаной и бросаются
их покупать; но это теперь называется свободой выбора.
Древние греки по крайней мере не лгали себе.
А правда -- она простая. Даже если однажды вечером ты читаешь жене и
ребенку вслух. Читаешь им колыбельную. А наутро ты просыпаешься, а твоя
семья -- нет. Ты лежишь в постели, прижавшись к жене. Она еще теплая, но уже
не дышит. Твоя дочка не плачет. Дом уже лихорадит от шума движения за окном,
от воплей соседского радио, от горячего пара, заключенного в трубах внутри
стены. Правда в том, что можно забыть даже этот день -- забыть на те пару
минут, пока ты завязываешь перед зеркалом галстук.
Я это знаю. Это моя жизнь.
Можно переехать, сменить квартиру, но этого мало. Надо, чтобы у тебя
было какое-то хобби. Чтоб занять руки и голову. Нужно по уши уйти в работу.
Сменить имя. Собрать все воедино -- пусть даже топорно и кое-как. Сотворить
порядок из хаоса. Каждый раз заново -- когда у тебя не болит нога и когда
есть деньги. Нужно организовать свою жизнь. До мельчайших деталей.
Это не то, что советуют психотерапевты. Но оно помогает.
Потом ты приклеиваешь к стенам двери. А стены приклеиваешь к
фундаменту. Ты собираешь пинцетом крошечные кусочки каждой печной трубы, и
пока клей подсыхает, ты делаешь крышу. Навешиваешь водосточные трубы. Все
детали аккуратно подогнаны. Ты вставляешь мансардные окна. Крепишь ставни.
Оформляешь крыльцо. Засеваешь лужайку. Сажаешь деревья.
Вдыхаешь запах апельсинов с бензином. Запах лака для волос. Ты
полностью сосредоточен на том, что делаешь. Ты обклеиваешь трубу крошечными
побегами плюща. Клей тонкой корочкой засыхает на кончиках пальцев. Пальцы
липнут друг к другу.
Ты говоришь себе: шум -- это то, чем определяется тишина. Без шума мы
не ценили бы тишину. Шум -- исключение из правил. Думай о безграничном
открытом космосе, о пронзительном холоде и тишине, где тебя ждут жена и
ребенок. Мне не нужны небеса. Тишина -- вот желанная награда.
Берешь пинцет и сажаешь цветы вдоль фундамента.
Вытянув шею, ты наклоняешься над столом. Задница напряжена, позвоночник
согнулся дугой. Верхний конец дуги упирается в боль в основании черепа.
Клеишь крошечный коврик на крыльце у передней двери. "Добро
пожаловать". Над дверью подвешиваешь фонарик. Рядом с дверью -- почтовый
ящик. На крыльце расставляешь совсем уже крошечные бутылочки с молоком.
Рядом кладешь сложенную газету.
Когда все готово -- все идеально, правильно и аккуратно, -- уже
глубокая ночь. Наверное, три часа ночи, если вообще не четыре утра -- потому
что вокруг все тихо. Пол, стены и потолок уже не дрожат. Даже мотор в
холодильнике не гудит, и поэтому слышно, как жужжат нити накаливания в
электрических лампочках. Слышно, как тикают часики на руке. Мотылек бьется в
окно с той стороны. Ты видишь пар от своего дыхания -- так холодно в кухне.
Ты подключаешь маленькую батарейку и тянешь за рычажок -- свет
зажигается в крошечных окнах. Ты ставишь домик на пол и выключаешь верхний
свет.
Стоишь над домиком в темноте. Отсюда, с такой высоты, он смотрится
безукоризненно. Замечательный дом. Надежный и безопасный. Счастливый.
Аккуратный кирпичный домик. Свет из крошечных окон озаряет цветы на лужайке.
Светятся занавески. Желтые занавески -- в детской. Синие -- в нашей спальне.
Хороший способ забыть о целом -- пристально рассмотреть детали.
Хороший способ отгородиться от боли -- сосредоточиться на мелочах.
Вот так и надо смотреть на Бога.
Как будто все хорошо.
Теперь надо снять туфлю и наступить на все это босой ногой. Потом еще
раз, и еще, и еще. Не важно, что это больно: ломкая пластмасса с острыми
сколами, дерево и стекло. Давить и давить, со всей силы, пока сосед снизу не
начинает стучать кулаком в потолок.
