Начало 

Макс Клингер, профессор Лейпцигской академии, творец бурно обсуждаемого памятника Бетховену, сел на поезд утром и к вечеру был в Мюнхене Там пересел в спальный вагон, поспешно — но с достоинством. Город был полон знакомых, учеников, критиков, и оппонентов, которые ненавидели его даже со спины. Петляя, как заяц от борзой, состав полез на Алпы. Ночью полетел вниз. Швыряло - колею укладывали макаронники. После солнечного Больцано подали завтрак. Температура росла на градус за полчаса.

В Венеции Клингер задержался на день.«Город-нереиду» он любил за маскарад и фантазию. К пристани приехал, когда пароход развёл пары. Он шел аж до Рагузы, но первым заходом был Адрич. Трап в афишах Праздника,  стюарды принимают охапки цветов. Он наблюдал за погрузкой своей выставки, когда услышал пулемётные очереди слов. Очень юная итальянка расстреливала ими экипаж.

– Да вы понимаете, что такое каюта в носу?? Я платила такие деньги, чтобы прыгать по волнам всю ночь?

Он подошёл. Она изумлённо воззрилась на него:

– Клингер? Собственной персоной? Не верю глазам! Едем на "Калипсо"? - и протянула ему левую руку. - Штефания Ауэр. Будем товарищами по несчастью. Гидросамолётам не доверяем, да?

Адрич славился покорителями воздуха, но не так, как бессмертным королём и количеством шпионов.

-Везу скромную выставку, - он поцеловал руку (в Италии!). - Ауэр... Ауэр... Вы, случайно не...

-Я кузина Роберта, - она вспыхнула. - Прошу запомнить: никогда ему не позировала!

Роберт Ауэр был единственным хорватским художником, представленным на прогремевшем Мюнхенском Сецессионе. Специфическую славу ему принесли акварельки, от которых покраснела бы и Эйфелева башня.

Едва отчалили, они оказались рядом на палубе. Назад, как сверкающий огнями лайнер, удалялась Венеция.

-Продолжая разговор, отмечу, - заметил профессор, -. уУ Роберта не было бы таких огрехов в рисунках,  если б он использовал натурщиц. И гладя на Вас скажу: зря не использовал!

Она соизволила дать пощёчину. Ничего не оставалось, как пригласить её на ужин в свою каюту.

…

Флирт с возмутительно юной иллирийкой (?) возвращал ему юность в комплекте с бесом в ребро. Она изобразила, как однажды за тонкой переборкой шумели картёжники, и она репликами несуществующему любовнику довела их до того, что они не могли играть. Один признался в шулерстве, лишь её  не слышать.

-Моя беда в том, что я выгляжу на десять лет моложе, чем есть, —пожаловась Штефани. - Я покажу Вам паспорт. Потом.

После шампанского он сказал, о когда прогресс дарует изобилие, баталии станут бессмыслицей, и воякам останутся амуры да парады. А купальные костюмы будущего будут инвертны сегодняшним.

-Знаю, знаю - Вы наверняка приготовили обалденный купальный наряд, - он погрозил ей пальцем. - Показали бы....

-Наряд Калипсо и наряд природы идентичны, нахал!

-Вот! Вот! Художника может обидеть каждый! Даже вице-президента Академии! - он всхлипнул.

-Отстаньте! Не делайте этого! Я совсем не такая!

Тем не менее она похвасталась, что её ombelico (пупок) в прошлом году был признан лучшим пупком «Калипсо». Профессор воспламенился:

-Как?! Покажите!! Я художник, мне надо!

-Только ombelico....Только?

-Конечно.

-Клянётесь?

И она показала.

– Великолепно, но красота ombelico не может быть оценена без окрестностей! -заявил Клингер.

–Окрестности — это так, или ниже? - уточнила она, спуская юбки на колени. В Лейпциге этот фокус звался «Слон в комнате». Главное было