Новый мир, вирус, мир на грани.
Лена смотрела пустым, ничего не выражающим взглядом. В ее желто-зеленых глазах не было былого блеска и глубины; уставшие, немного припухшие, мудрые, они смотрели куда-то мимо, не цепляясь ни за предметы, ни за жизнь… Нет, она хотела жить, радоваться каждому дню, она любила жизнь, и тем сильнее, чем меньше ей оставалось времени созерцать этот, еще окрашенный всеми цветами радуги, мир.
Пора собираться в дорогу. Она ненавидела эти хлопоты раз за разом перекладывать вещи, утварь, неизбежно расставаться с милыми сердцу безделушками, и вместе с тем терять частичку себя, своего я, чего-то очень дорого, не материального…
Дорога была не очень долгой, в меру терпимой, немного нервной, как и любой другой день, который предшествовал возвращению домой, хотя точнее было-бы сказать в никуда. Самолет приземлился очень мягко, что немного разрядило напряжение и привнесло добрые и спокойные нотки в то место, где, по всей вероятности, находилась ее душа…
Погода стояла дождливая, ветренная, не комфортная, что еще больше добавляло раздражения и недовольства собой и всем окружающим миром. Она уже научилась мысленно договариваться с собой, нет не брать себя в руки, а именно, и без особых усилий договариваться не проявлять эмоций, которым очень хотелось расплескаться. Чувства застыли и замёрзли также, как и ее тело и пустота переполнила и заняла все внутреннее пространство.
Ничего не изменилось за семь лет, которые она провела далеко от этих, уже привычных и даже приятных сердцу мест. Хотя, нет, на улицах стало грязнее, серее и неопрятнее. В голове крутился ответ на немой вопрос – одни постарели, вымерли; другие выросли над собой, заняли более достойную нишу и некому больше мести и чистить улицы и рынки. Если даже ей было удобно чтобы эту работу выполняли эмигранты – старые, образованные, но никому не интересные люди. Она тоже чувствовала, иногда, что становится менее интересна, менее амбициозна, менее предприимчива, менее общительна; ей все больше хотелось отделиться, забаррикадироваться от всего окружающего мира, но еще не угасло желание делать оттуда марш-броски, иногда продолжительные, иногда безумные, но все больше отчаянные. По инерции, она искала выход из ситуации, в которую попала частично осознанно, частично вынужденно, частично от безысходности. Она встречалась, общалась с бывшими и оставшимися подругами, старалась получить информацию, выстроить какой-то план действий, попробовать разозлить, расшевелить себя, но боясь, что физически эта круговерть, скорее всего, окажется ей не по силам. Она еще делала короткие променады, прогуливалась по магазинам, просто, чтобы убедиться в своей материальной и физической несостоятельности. Постепенно нарастало чувство подавленности и уход в скверное, почти не обратимое состояние депрессии. Все меньше ей хотелось выходить из дома, все глубже втянуть шею в плечи, ее уже не раздражала изоляция, и не очень хотелось общаться, единственное что было не приятно, это то, что не могла она заставить себя взяться за работу, за любимое занятие, по реализации давних планов: собрать, систематизировать, проработать, написать лекции, составить методические пособия, разработать план будущих уроков, презентаций, экзаменационных тестов. Она давно, набравшись опыта, была готова передать этот, как ей казалось, бесценный, необходимый багаж знаний, другим.
Ее утро начиналось вяло, после утреннего кофе, она просматривала новости, что-то читала, смотрела какие-то никчёмные сериалы, иногда попадались неплохие фильмы, готовила не хитрый обед и вновь убивала такое драгоценное, такое нужное ей время, иногда все же читала нужную литературу.  Делала она все это так, на всякий случай, ни на что, особо не надеясь и ни на кого не уповая. Лена не была завистлива, по крайней мере, она так считала, но все же иногда, щемящее чувство досады пронизывало ее. Оно, словно лезвие пилы, взвизгивало, врезалось, и так же внезапно и легко, оставляло ее, чтобы вернуться, трансформироваться, подкараулить в нужный момент и вновь проникнуть вглубь, за грудину.