ЛЮБЛИН, 1944 год

Когда в ночи приоткрывают двери
чертоги скорбной памяти моей,
взираю я, глазам своим не веря,
на отпечатки тех далеких дней.

Вот Люблин. Спят дома в густом тумане.
Пустой Майданек. Вышка у ворот.
Ряды колючек. А на заднем плане
покрытый слоем пепла огород.
Живой пример немецкого порядка:
салат, редиска, свекла, лук, морковь…
И прямо тут же, на зеленых грядках
куски недогоревших черепов.

Еще всплывают в памяти картинки:
кусты сирени, а в кустах барак,
а в нем… ботинки, детские ботинки.
Размер – на бирке, бирка – на шнурках.

А вот еще картинка. (Сердце рвется,
и на сознанье наползает тьма.)
Забор, шлагбаум. Дальше двор с колодцем,
а во дворе еврейская тюрьма.
Подходишь к двери. Слышишь эти звуки.
Как хочешь их, при этом, назови:
стон, вздох, шипенье… А за дверью руки
торчат, торчат… Вся комната в крови.
Гора из теплых тел, гора живая
вздыхает, стонет, булькает, шипит.
Трехлетний мальчик приютился с краю.
Засомневаешься. Подумаешь, что спит…

Хотя уже прошло две трети века,
я не нашел ответа на вопрос:
Что за душа была у человека,
который мир обрек на холокост?!..