Нынче и фамилию ее пишут зачастую с ошибкой. Чем осталась Ольга Берггольц в сознании последних поколений? Памятной доской на доме, которую не все и замечают? Почти дежурной строкой «Никто не забыт, и ничто не забыто»? Как любили повторять это власти, очистившие в 50-х годах город от безногих и безруких калек той Великой войны, чтобы вида не портили.
Сегодня, 16 мая, исполняется 100 лет со дня рождения русской писательницы и поэтессы Ольги Федоровны Берггольц.
В мрачной и гулкой коммуналке на Большой Пушкарской, в узкой комнатке, где жила одна из трех моих бабок-блокадниц, и пятнадцать лет спустя после окончания войны висела в красном углу тарелка-репродуктор. Имя Ольги Берггольц звучало тогда в блокадных рассказах именно в связи с этой коричневой, похожей на засохший цветок тарелкой. Меня, ребенка, щадили. Только когда стала чуть старше, из глухих недомолвок я домыслила, что мужа Берггольц расстреляли как врага народа, да и с ней самой «что-то было…». А был в 1938–1939 годах застенок НКВД, был загубленный там нерожденный ребенок, и были стихи большого лирического и гражданского поэта:
Из края тьмы, бессмысленной и дикой,
В забытое земное бытие
Я душу увожу, как Эвридику,
Нельзя мне оглянуться на нее.
Шуршат изодранные покрывала,
Скользят босые слабые ступни…
Нет, — не глядеть, не знать, какой ты стала
За эти смертью отнятые дни…
«Одиночка № 9». 1939, май

И еще это, 1939 года, обращенное к Родине:
Не искушай доверья моего.
Я сквозь темницу пронесла его.
Сквозь жалкое предательство друзей.
Сквозь смерть моих возлюбленных детей.
Ни помыслом, ни делом не солгу.
Не искушай — я больше не могу…
И это:
Нет, не из книжек наших скудных,
Подобья нищенской сумы,
Узнаете о том, как трудно,
Как невозможно жили мы.
Как мы любили — горько, грубо.
Как обманулись мы любя,
как на допросах, стиснув зубы,
Мы отрекались от себя.
И в духоте бессонных камер,
Все дни и ночи напролет,
Без слез, разбитыми губами
Шептали: «родина… народ…»
Осень 1940
«Вопрос. Вы арестованы за контрреволюционную деятельность. Признаете себя виновной в этом?
Ответ. Нет. Виновной себя в контрреволюционной деятельности я не признаю. Никогда и ни с кем я работы против советской власти не вела.
Вопрос. Следствие не рекомендует вам прибегать к методам упорства, предлагаем говорить правду о своей антисоветской работе.
Ответ. Я говорю только правду.
Записано с моих слов правильно. Протокол мною прочитан.
О. Берггольц
Допросил Иван Кудрявцев».
В протоколе обозначено время, которое шел этот допрос из семи фраз. Он шел три часа, с 21.30 до 00.30.
Сто сорок пять блокадных грамм. С огнем и смертью пополам..
Но — вот истинный, редкий, рвущий сердце урок патриотизма:
Мы предчувствовали полыханье
Этого трагического дня.
Он пришел. Вот жизнь моя. Дыханье.
Родина! Возьми их у меня!..
Июль 1941
Ольге Берггольц пришлось пережить не одну трагедию: у нее одна за другой умерли дочери: в 1933 г. — младшая Майя, а спустя три года — старшая Ирина. Третьего ребенка Берггольц потеряла в тюрьме. Вместе с его смертью Ольга Федоровна потеряла способность быть матерью.
В годы блокады 1941-1943 Ольга Берггольц находилась в осажденном фашистами Ленинграде. В ноябре 1941 ее с тяжело больным мужем должны были эвакуировать из Ленинграда, но Николай Степанович Молчанов умер и Ольга Федоровна осталась в городе. Спустя самое недолгое время тихий голос Ольги Берггольц стал голосом долгожданного друга в застывших и темных блокадных ленинградских домах, стал голосом самого Ленинграда. Это превращение показалось едва ли не чудом: из автора мало кому известных детских книжек и стихов, про которые говорилось "это мило, славно, приятно — не больше", Ольга Берггольц в одночасье вдруг стала поэтом, олицетворяющим стойкость Ленинграда." В Доме Радио она работала все дни блокады, почти ежедневно ведя радиопередачи, позднее вошедшие в ее книгу "Говорит Ленинград".
И это после всего пережитого…
А спустя два месяца страшная дневниковая запись: «Кольцо вокруг Ленинграда неудержимо сжимается. Это называлось — «Мы готовы к войне». О, сволочи, авантюристы, безжалостные сволочи!»
Ей предлагали эвакуироваться из города вместе с Ахматовой, она отказалась. А оказавшись в марте 1942 в командировке в Москве, писала: «…свет, тепло, ванна, харчи… это не жизнь, это СУММА удобств. Существовать, конечно, можно, но ЖИТЬ — нельзя. И нельзя жить именно после ленинградского быта, который есть бытие, обнаженное, грозное, почти освобожденное от разной шелухи. Я только теперь вполне ощутила, каким, несмотря на все наши коммунальные ужасы, воздухом дышали мы в Ленинграде: высокогорным, разреженным, очень чистым… Я мечтаю о том, чтобы вернуться в Ленинград…»
…В грязи, во мраке, в голоде, в печали,
Где смерть как тень тащилась по пятам,
Такими мы счастливыми бывали,
Такой свободой бурною дышали,
Что внуки позавидовали б нам…
Из поэмы «Февральский дневник», 1942
«…Было совершенно особое блокадное чувство свободы — от страха, от гнета властей. Горожане во многом были предоставлены сами себе. Они были независимы, точнее, почти независимы, впервые независимы от советской власти, раскрепощенность делала людей лучше», — свидетельствует в очерке «Блокадная книга» без цензуры и ретуши» Даниил Гранин, один из авторов «Блокадной книги» — первого подлинного свидетельства мученичества и героизма ленинградцев.
Берггольц была символом блокадной трагедии, ее голосом, не слишком удобным для властей:
А я бы над костром горящим
Сумела руку продержать,
Когда б о правде настоящей
Хоть так позволили писать…
Последние шестнадцать лет "боль, вино, одиночество" (по словам ее сестры, Марии Федоровны, скончавшейся в 2003 г.) обступили поэтессу, но не погасили в ней песенного дара. В последний год жизни она сказала: "я живу через боль, пишу через боль..."
Последнюю волю Поэта власть не сочла нужным выполнить.
«…Умерла она в четверг вечером. Некролог напечатали во вторник, в день похорон. В субботу не успели! В воскресенье не дают ничего траурного… Похоронили на Волковом… А надо было — на Пискаревском, ведь просила — с блокадниками» (Д. Гранин. «Изменчивые тени»).
Сегодня вновь растрачено души
На сотни лет,
На тьмы и тьмы ничтожеств.
Хотя бы часть ее в ночной тиши,
Как пепел в горсть, собрать в стихи…
И что же?..
…Как нищенка, перед столом стою.
Как мать, дитя родившая до срока.
А завтра вновь иду и отдаю
Всё, что осталось, не приняв урока.
А может быть — мечты заветней нет, — Вдруг чье-то сердце просто и открыто
Такую искру высечет в ответ,
Что будут все утраты позабыты?
1949
Скончалась Ольга Федоровна 13 ноября 1975 г. в Ленинграде и была похоронена, вопреки своему пожеланию, не на Пискаревском кладбище, а на Литераторских мостках Волковского кладбища.
Именем Ольги Берггольц названа улица в Невском районе Санкт-Петербурга. На улице Рубинштейна, 7, где она жила, открыта мемориальная доска. Еще один бронзовый барельеф ее памяти установлен при входе в Дом радио.
Строки Ольги Берггольц высечены на гранитной стеле Пискаревского мемориального кладбища: "Никто не забыт, ничто не забыто".
3 октября 1994 года президент России Борис Ельцин издал указ "Об увековечении памяти О. Ф. Берггольц", согласно которому памятник поэтессе должны были поставить на ее могиле в первом полугодии 1995 г., но сестра Ольги Берггольц не захотела ничего менять на могиле.
И только 3 мая 2005 г. на Литераторских мостках Волковского кладбища, на могиле поэтессы была установлена скульптурная композиция в граните и бронзе, которую венчает контур окна, напоминающий четырехконечный крест (работа петербургского скульптора Владимира Горевого).
Весной 2010 года в издательстве "Азбука" вышел сборник "Ольга. Запретный дневник", посвященный 100-летию поэта Ольги Берггольц. В сборник вошли впервые собранные вместе тюремные и блокадные дневники, отрывки из так и не дописанной второй части книги "Дневные звезды", ранее не печатавшиеся письма к отцу, высланному властями из Ленинграда во время блокады, редкие фотографии и документы из архивов Москвы и Петербурга.

Помимо дневников Берггольц, писем, фотографий и документов, в книгу вошли материалы следственного дела Берггольц 1938-1939 гг. из архивов ФСБ. Эти материалы считались утерянными.
Автор знаменитых строк "Никто не забыт, ничто не забыто", в последний год жизни повторяла: "я живу через боль, пишу через боль..."