Моя взрослая жизнь четко делится на две половинки. Первая — это рождение двух замечательных дочерей, общение с друзьями и сумасшедшая, истовая работа в Театре на Таганке. А вторую, удивительную часть моей биографии я обозначил бы одним словом — Галя», — говорит Вениамин Смехов.
— У меня с юности была твердая установка: никогда не жениться на актрисе. Барышень этой профессии боялся, хотя они мне очень нравились. Щукинское училище, где я имел честь быть студентом, всегда славилось красивыми девушками. Но меня пугала их внешняя авантажность и жеманство. И хотя я чувствовал, что тоже нравлюсь, особенно старшекурсницам, старался с девушками держаться надменно, но при этом безбожно краснел. Поэтому и жену нашел вдали от театральной суеты. В 1960 году после зимней сессии я, третьекурсник, поехал в молодежный лагерь. Алла, студентка пищевого института, отдыхала там же. Мы познакомились, начался роман. Свадьбу отпраздновали в день, когда я получал диплом. Вскоре я уехал работать в Куйбышев, а Алла еще на год осталась в Москве, чтобы окончить институт. Мой отъезд в провинцию был совершенно осознанным поступком: тогда все зачитывались повестью Василия Аксенова «Коллеги», и по примеру ее
героев я решил, что начинать самостоятельную жизнь нужно подальше от Москвы и родительской опеки. Но моего энтузиазма хватило на один год самостоятельной жизни. Я захандрил и затосковал по Москве. Да и интересной работы в театре у меня не получалось — в основном были вводы в уже идущие спектакли. Ставку на меня, «молодого талантливого» актера, режиссер не сделал, что разочаровывало. А тут еще театр поехал на гастроли в Москву, и я, получая положенные суточные, живя дома, расслабился. И даже на пару дней сбежал из театра, не приехал в Куйбышев вовремя. Продлил себе таким образом пребывание в родном городе, и мне, как положено, влепили выговор за нарушение дисциплины, по-моему, единственный в жизни. Хандру не развеял даже приезд жены. В общем, через год я запросился в Москву. Надо отдать должное мудрости
режиссера Петра Львовича Монастырского, который не стал удерживать молодого артиста в театре положенные законом три года и отпустил меня с миром.
В Москве я не сразу смог найти работу. Даже стал серьезно задумываться о смене профессии, хотел писать диссертацию на тему «Перевоплощение Александра Пушкина» в Институте мировой литературы. Все же сделал еще одну попытку — показался в Театр драмы и комедии на Таганке, которым руководил тогда Александр Плотников. И меня взяли. Так, можно сказать почти случайно, я оказался на Таганке, не подозревая, что на долгие годы этот театр станет моей жизнью. Но в то время я полагал, что это временное пристанище, где я поработаю немного, а потом все равно займусь литературой. И когда в 1964 году в театр пришел Юрий Петрович Любимов,
я еще больше укрепился в своем желании распрощаться с актерством, так как в себя не верил. Так продолжалось до тех пор, пока не началась работа над поэтическими спектаклями: «Антимиры», «Послушайте!», «Павшие и живые». Это было счастливое время круглосуточных репетиций, бесконечных разговоров, споров, поисков каких-то абсолютно оригинальных решений. Мы, актеры, чувствовали себя причастными к чему-то необыкновенно важному. Сегодня для людей молодого поколения непонятно, что такое Таганка 60—70-х годов. Каждая новая постановка — взрыв бомбы. Попасть на спектакль практически невозможно…
Это становление Таганки совпало с появлением на свет моих дочерей — Лены, а через четыре с половиной года — Алики. Я чувствовал себя абсолютно счастливым человеком. Для
дочек своих был и папой, и мамой, и нянькой — кормил, пеленал, гулял, купал. Когда родилась Лена, мы жили в доме без лифта и горячей воды, в нашей коммунальной квартире обитало еще 12 семей. А я с коляской взбегал на пятый этаж, грел воду в кастрюлях, мчался на молочную кухню. Жена в то время много работала, и по взаимной договоренности эти домашние хлопоты легли на меня. И хотя я тоже был дико загружен в театре, но мне помогал, я думаю, какой-то «витамин увлеченности», а может, в сутках тогда было больше часов. (Смеется.) Потому что иначе объяснить этот феномен не могу. То время я всегда вспоминаю с нежностью. С упоением следил, как дочки росли, не хотел пропускать ни одного дня их жизни, записывал смешные словечки и выражения. Помню, когда Лене исполнилось 4 года, она в первый раз вместе со мной спустилась в метро и просто зашлась от
восторга: «Папа, мы под землей, ура! И мы, и я, и вся советская страна!» Какая славная метафора, чудо! Когда родилась Алика, Лена восприняла ее как конкурентку. Однажды, долго рассматривая запеленутый кулечек, лежащий в коляске, вздохнула и провозгласила: «Нет, пап, все-таки она будет мальчиком». А этот «мальчик», когда немного подрос, тоже выдал: «В комсомолы я не пойду, в комсомолах БАМы строят, а нам надо детей выраживать…» Когда дочки болели, я чувствовал себя самым несчастным человеком на свете, переживал так, что самому за себя страшно становилось. Особенно мы мучились с Леной, потому что врачи подозревали у нее астму. Когда она заходилась этим страшным кашлем, который невозможно было остановить, от жалости к ней сжималось сердце. С помощью своей актерской изворотливости и дефицитных билетов на Таганку я добился того, чтобы дочка прошла полный курс лечения в Феодосии в специализированном санатории. Приехал ее забирать, а меня окружили медсестры и нянечки: «Вы знаете, какая у вас героическая девочка? Сама только-только пошла на поправку, а уже помогает другим деткам справиться с приступами, пока врачи не подоспеют!» Конечно, меня переполняли чувства нежности и гордости. Помню, мы возвращались в Москву на перекладных, и я прятался в туалете от контролеров, потому что у нас с дочкой был один билет на двоих. Тут своя романтика советского времени…
В моей первой семье было все: и счастье, и любовь, и праздники, и скандалы, и ссоры. Хотя для наших общих друзей мы по-прежнему казались вполне счастливой парой, мы оба чувствовали, что стали чужими.
Единственным связующим звеном между мной и Аллой оставались дети. Ради них я поддерживал видимость семьи, что не оригинально — многие так сосуществуют. Вот и я решил жить ради детей, а для себя уже и не ждал ничего хорошего. Жизнь шла своим чередом — у нас обоих случались мимолетные романы, у меня было много интересной работы в театре, на телевидении… «Ну и хорошо, и достаточно», — думал я и даже представить не мог, какой подарок пошлет мне судьба.
Все началось в 1979 году, когда к нам в театр на практику в литературную часть из Ленинграда приехала молодая красивая студентка Галя Аксенова. Она покорила меня не только красотой, но и тем, что абсолютно не замечала своей женской привлекательности, была словно дистанцирована от нее. Галя была человеком редкой независимости.
Позже она рассказывала, что буквально накануне ее отъезда в Москву она впервые увидела меня по телевизору в «Кинопанораме», где я на кухне в окружении двух маленьких дочерей занимался привычным делом — лепил котлеты. Передача эта представляла актеров, сыгравших главных героев в только что вышедшем фильме «Д’Артаньян и три мушкетера», и с экрана прозвучало, что я — артист Театра на Таганке. Галя картины не видела и как актера меня не знала, но поймала себя на нелепой мысли: «С этим человеком у меня будет связано что-то очень важное». Как будто мой ангел с неба послал ей такую интересную информацию.
Галино появление в театре не прошло незамеченным у мужской половины нашего коллектива. Володя Высоцкий, например, пригласил Галю на свой концерт, куда она, к его изумлению,
пришла с младшим братом Женей. Что касается меня, то я вовсе не видел себя в роли ухажера юной красавицы: Гале тогда было 19 лет, мне — вдвое больше. Но это был тот случай, когда, по словам Булгакова, любовь поразила нас как финский нож... Сопротивляться было бесполезно. У нас начался головокружительный роман. Мы пользовались любой возможностью, чтобы побыть вдвоем. Галины родители жили в Москве, и она приезжала из Питера постоянно. В январе 80-го летали в Ялту. А когда летом наш театр гастролировал в Минске, Галя прилетела ко мне, досрочно сдав сессию. У меня был отдельный большой номер, и нам казалось, что мы соблюдаем все правила конспирации, но, как оказалось, о наших отношениях в театре уже давно известно. Кто-то из «доброжелателей» позвонил моей жене и обо всем доложил... Признаюсь, я не был готов кардинально изменить свою
жизнь, так как по натуре трусоват. Но судьба распорядилась по-другому, в какой-то момент мы с женой приняли решение: надо разводиться. Развод проходил непросто. Досталось всем. Переживали и мои родители, и теща, и, конечно, дети… Не так давно я спросил у них: «Неужели для вашего счастья я должен был оставаться в семье, несмотря на фактический распад наших с мамой отношений?» И они ответили: «Да. Нам так было бы лучше!» Ну, что поделаешь… Наверное, у детей есть право так думать.
— Вениамин Борисович, изменив свою жизнь, вы потом ни разу не усомнились в правильности принятого тогда решения?
— И тогда, и сейчас я абсолютно уверен в том, что поступил правильно. Ведь недаром говорят, что победителей не судят. А наша жизнь с Галей все эти
годы была и остается настолько яркой и захватывающе интересной, что я считаю себя победителем. Наш роман длится уже 29 лет. Это по календарным меркам, а по моим собственным ощущениям — мы только-только познакомились... Я выиграл свою жизнь. Я встретил женщину, которую полюбил и люблю до сих пор. Первое время нам приходилось нелегко. Жить поначалу было негде, так как квартиру я, естественно, оставил жене и детям. Не все из наших общих друзей приняли и поняли мой поступок. Поддерживали Юра Визбор, Олег Табаков, Сережа Юрский с Наташей Теняковой... А потом начались более серьезные проблемы, связанные с невозвращением Любимова, с приходом в театр Анатолия Эфроса. Как следствие всех этих переживаний, у меня начались жесточайшие приступы астмы. И Галя выхаживала меня, помогала во всем. Ночью всегда был
наготове спасительный термос с горячей водой, чтобы остановить кашель. На спектакли Галя приходила с нашей близкой подругой, доктором, и та делала мне уколы, если я начинал задыхаться. Позже Галя же нашла удивительного врача, который поставил меня на ноги… Она помогает мне и при этом сама успевает заниматься и творчеством, и самообразованием — защитила диссертацию, пишет статьи про кино, совершенствует иностранные языки, преподает. Вместе нам всегда интересно, у нас общие взгляды, пристрастия, увлечения. В начале 90?х, когда произошел раскол Таганки, а чуть позже Юрий Петрович перестал занимать меня в своих новых спектаклях, Галя убедила меня в том, что моя история в этом театре закончилась, а значит, надо найти в себе мужество закрыть эту страницу и пробовать свои силы в чем-то другом. Так случилось, что в 91-м году мы
отдыхали в немецком городе Ахене, и общие друзья познакомили меня с Клаусом Шульцем — руководителем местного оперного театра. И он рискнул доверить мне постановку оперы «Любовь к трем апельсинам». Для художественной и моральной поддержки со мной был мой друг и прекрасный художник Давид Боровский. Спектакль имел большой успех, поэтому я получил новые предложения и поставил в Германии еще пять опер. А в 93-м я поставил булгаковского «Дон Кихота» в Израиле. В это время Галю пригласили в Америку на летний семинар в Мидлберийский колледж в Вермонте читать курс лекций о русском и советском кино. Сейчас она заместитель директора этой летней школы. Позже у меня тоже были мастер-классы и лекции по мастерству актера в университетах Америки и постановка моей пьесы «Две сестры» (по переписке Лили Брик и Эльзы Триоле) во Франции. Потом Прага, где я работал над «Пиковой дамой», и вместо одного сезона она шла пять. В свободное время мы с Галей любим путешествовать, объездили полмира. Последние четыре года я больше работаю дома, в России, — ставлю спектакли, записываю на студии так называемые аудиокниги, выступаю с концертными программами. А только что закончил сниматься в телевизионном многосерийном фильме «Монтекристо» (компания «АМЕДИА»). Это не экранизация знаменитого романа Дюма, а современные вариации на вечную тему любви, зависти, предательства. Мне предложили роль ужасного, но харизматичного злодея, такого «крестного отца». Захотелось его сыграть, потому что злодеев играть всегда интереснее. К тому же там подобралась замечательная компания актеров — Люда Артемьева, Илья Шакунов, Светлана Антонова, Маша
Порошина.
— Алика Смехова, популярная актриса и певица, известна всем. А чем занимается ваша старшая дочь — Лена? И кстати, вы как-то влияли на выбор профессии своих детей?
— Я не хотел, чтобы они выбрали для себя актерскую профессию, поэтому пугал их картинами из артистической жизни. Лена послушалась и окончила Институт культуры. А Алика все-таки решила пробиваться на сцену, но делала это самостоятельно и, по-моему, нашла там свое трудное счастье. С ней у меня больше общих профессиональных интересов — кино, театр. Мы даже поработали вместе в 2002 году, я снимал на телевидении «Лекаря поневоле» Мольера. Признаюсь, во время репетиций мне хотелось ее убить. Казалось, что Алика делала все неправильно, а мои
замечания пропускала мимо ушей. Но когда закончился репетиционный период и мы начали снимать, то я увидел в ней то, что больше всего ценю в актерах, — абсолютное знание текста, собранность, готовность слушать и слушаться режиссера. А задача у нее там была непростая — Алика играла сразу две роли: красотку и дурнушку. Вообще, не перестаю удивляться ее неутомимости. Вот сейчас, например: спустя четыре месяца после появления на свет второго ребенка Алика уже бросилась в совершенно новый для нее проект — «Танцы со звездами» и добилась там отличных результатов. А ведь еще совсем недавно у нее было столько переживаний: развод, бурный роман, рождение Макара, разрыв с его отцом… В тот момент ей было очень нелегко, и все мы, ее близкие, старались всячески помочь, поддержать, вывести из стресса. Спасибо и «7Д» за ту поддержку, которую вы оказали моей дочери в тяжелый период ее жизни… Думаю, я был хорошим отцом, но дедушка я фиговый. Кочевая жизнь не позволяет мне общаться с внуками так часто, как хотелось бы. Хотя, конечно, обожаю их всех. Леня, сын Елены, — моя гордость. Он уже взрослый человек, окончил филологический факультет МГУ и унаследовал от меня и от своей мамы любовь к русскому языку. А дети Алики, Артем и Макар, еще маленькие. Кем они станут, пока неясно. Я пытаюсь влиять на внуков в меру моих возможностей. Например, на летнее время мы с Галей берем их с собой в Вермонт. В прошлом году с нами был Леня, в этом едет Артем. Для Гали лето — время работы, а для меня и мальчишек — культурного отдыха.
— А ваши родители, как-то были связаны с театром?
— Исключительно как зрители. И во мне актера почему-то долго не хотели видеть, всячески сопротивлялись моему поступлению в театральный институт. Но я не помню, чтобы они воспитывали меня нудными нотациями. Хотя папа мой, известный экономист Борис Моисеевич Смехов, по характеру строг и гневлив, а мама, Мария Львовна (ее, к сожалению, уже нет в живых), напротив, была уступчивая и мягкая. Работала она врачом-терапевтом. И ее тихая доблесть, простите за пафос, меня всегда восхищала. К началу войны мама окончила только два курса в медицинском институте — совсем девчонкой была, а в эвакуации под Казанью уже работала полноценным врачом, обслуживая раненых. Это было непросто — пережить все тяготы войны, непосильный труд, разлуку с молодым мужем. А на руках я, годовалый, пожилые мамины родители да еще племянник, которых мама взяла с
собой. Отец ушел на фронт добровольцем, несмотря на бронь, которая у него, работника Госплана, имелась. Но его «выловили», посчитав, что он принесет гораздо больше пользы, служа в армии на фронте по специальности. И папа занимался экономическими вопросами, снабжением армий. Войну папа закончил в Берлине в чине капитана. В конце 43-го года мы с мамой вернулись в Москву. Ей нужно было заканчивать институт, поэтому она отдала меня в детский сад на «шестидневку». Очень хорошо помню осенний день 45-го года, когда папа вернулся с войны. Я был в детском саду, мы с ребятами обедали на веранде. И вдруг пришла мама с каким-то незнакомым военным. Все вдруг замолчали и стали смотреть на меня. А я от стеснения покраснел до ушей и почему-то произнес имя своего дяди-фронтовика: «Дядя Арон…» Папа очень расстроился, но маме быстро удалось это недоразумение прояснить. А дальше началось полное и незабываемое счастье — тут же, в углу этой веранды, все мы, дети, позабыв про обед, разбирали подарки, ко­торые папа привез из Берлина. Это были самые настоящие немецкие игрушки, чудо немецкой техники. Заводные самолетики летали и ездили по каким-то немыслимым траекториям. Кошка догоняла мышку, а из глаз у нее, к нашему всеобщему ликованию, летели искры. А еще — часы-ходики в виде домика с качающейся на качелях девочкой. И поскольку на шее у девочки был красный платочек, я долго и искренно верил, что она — немецкая пионерка. Надо сказать, что игрушечную «технику» постигла печальная участь. Папе было интересно, как же это все ездит, бегает и летает, поэтому вскоре он все игрушки разобрал. Осталась в живых только девочка в часах, она «докачалась» до нашей последней квартиры. А кошку с мышкой папа увековечил, нарисовав их на ветхих стенах нашей квартиры на 2-й Мещанской, — он прекрасно рисовал. Папины фрески с кошками и мышками сопровождали меня и мою младшую сестру Галку все наше детство… Папа работал в Доме правительства, в Госплане и всегда занимал серьезные должности. Но при этом вся наша семья обитала на 16 квадратных метрах в коммунальной квартире, в здании, где когда-то находилась Плановая академия. Там, в бывших аудиториях, разбитых на квадратики квартир, проживало немало солидных профессоров. И почему-то всякий раз, когда папе должны были дать отдельную квартиру, он менял место службы. Так мы не переехали в свежевыстроенное высотное здание на Котельнической набережной, потому что папа считал, что интересная работа
важнее квадратных метров. По роду занятий отец привык доверять точным наукам и логике. Он написал несколько умных книг, а одна из них так и называлась: «Логика планирования». И с его точки зрения, профессия актера ненадежна, потому что зависит от непредсказуемого — от успеха. Хотя папа не апеллировал к таким эфемерным категориям, как успех. Он говорил так: «Если ты сможешь быть в профессии отличником, тогда — да, работай! А если из тебя получится троечник, то ты уже не актер». По папиной логике, экономист-троечник может быть уважаемым работником, а актер-неудачник — нет. Хочется верить, что я все же доказал и себе, и родителям, что не зря выбрал для себя эту профессию.