Помнится, я стоял у окна палаты и смотрел на улицу. Шел снег… Зима выдалась на редкость ласковой, холодами практически не отличалась, но это был только внешний взгляд на нее, поскольку на улицу меня не выпускали, и проверить свою догадку самому, увы, не представлялось возможным.
Было уже довольно темно… Я смотрел на снежинки, отражающиеся в свете уличного фонаря и думал о том, как должно быть обидно, тому большинству снежинок, не сумевшим по каким-то причинам отразиться в свете этого фонаря, а ведь, положа руку на сердце, именно они, неотразившиеся снежинки, и делали зиму – зимой. Но, с другой стороны, отразившиеся снежинки придавали красоту этому удивительному времени года, и я все думал об этих снежинках, думал о тех и других, продолжая глядеть в окно…
В больнице я находился уже третий месяц, но надежд на выписку не было по-прежнему никаких. Впрочем, я и не особо хотел выписаться, твердо зная, что ничего хорошего, - равно как и ничего плохого, - дома не ожидает. С другой стороны я видел, что все усилия моих врачей, остаются тщетными, но не хотел расстраивать этих милых людей и, на обходах, всегда говорил, что со мной все хорошо. Все хорошо… Но они не верили и продолжали пичкать таблетками, в тайной надежде, что однажды ваш покорный слуга все таки займет подобающее место в обществе. А я, в свою очередь, не хотел лишать их этой надежды и поэтому продолжал твердить что со мной все хорошо… все хорошо… все хорошо… И улыбаться… И улыбаться…
Нужно сказать, меня всегда забавлял и, одновременно, ставил в тупик, тот коварный вопрос, зачастую задаваемый мне врачами, особенно в первые дни моего пребывания в больнице, а именно: не замечал ли я, что чем-то отличаюсь от своих сверстников? Когда я слышал его, то со всей уверенностью заявлял, что вопрошающий либо полная посредственность, либо сам видит свои отличия и чувствует собственное превосходство над окружающими и продолжал наступать: “Например, сколько ваших одноклассников избрали себе профессию психиатра? Думаю, немногие, может быть даже вы один и избрали,” – заключал я, отмечая то глупое выражение на лице врача и, внутренне наслаждаясь что поставил в оппонента в тупик, наступал снова: “в то время когда ваши одноклассники избрали себе иной, отличный от вашего путь самореализации, ощущая свое превосходство над вами, - как и вы над ними, - в той или иной области…”
Конечно, друзья мои, можно было ответить, что я отличаюсь умом, внешностью, телосложением, что никогда не встречал парня похожего на меня как две капли воды, но не хотел и, наверное, отвечая так, я еще больше усугублял свое и без того печальное положение душевнобольного но, тем не менее, промолчать не мог, ибо в жизни не встречал вопроса глупее.
Однако, это был далеко не единственный, раздражавший меня вопрос. Врачи задавали и другие вопросы, на мой взгляд отличавшиеся гораздо большей провокационностью. Один раз меня спросили о моем вероисповедании. Помнится, я ответил что Бог произошел от обезьяны, после чего просидел неделю на аминазине... Вероятно, врачи придерживались иных взглядов…
Спросив как-то о моих планах на будущее, при том, не ограничивая в вопросе эти самые планы сроками, получили самый точный ответ, какой я вообще мог дать:
“Пойти покурить.” – ответил я. – “Потом, если это вас интересует, конечно, не сочтите за труд и загляните в расписание режима дня, в коридоре. Мои планы на будущее подробно расписаны там на ближайшие… эээ… месяцы. В 15-00 - пойду на обед, в 16-00 – у нас “тихий час, ну и так далее…”
А на вопрос что мне снится, сочтенный мной при данных обстоятельствах если не издевательским то интимным, пожав плечами, сказал:
“Порно… Цветное, широкоформатное…”
Я врал, конечно… На самом деле снились черные дыры. Их даже рекламой не перебивали. Стоило лечь - сразу засасывало внутрь.
Как я успел заметить, основной отличительной особенностью настоящих психиатров, является полная неспособность к метафорическому восприятию своих пациентов. Специфика их профессии обязывает воспринимать все буквально. Хороший психиатр не умеет вообще воспринимать метафоры, посредственный - не воспринимает с девяти до пяти, ну а плохой - свой собственный пациент…
Все мои многочисленные соседи, почему-то вызывали у меня глубочайшее чувство жалости, вместо обычного, присущего мне равнодушия ко всем без исключения. Да, все эти маленькие, лысенькие, заискивающие и вечно дрочащие попрошайки, - не могли оставить меня равнодушным.
Вы только посмотрите на них, друзья: на пижаме остатки утренней каши съеденной ими на завтрак, всегда сопровождавший их запах давно не мытого тела, хотя ванна у нас была открыта ежедневно, для всех желающих с семи до половины девятого, легкий пушок на щеках, над верхней губой и на подбородке, или густые, черные бороды - никто не сбривал, хотя “брадобрейка” приходила к нам каждую среду. И, наконец, пижама, на несколько размеров больше или меньше чем требовалось, хотя для того чтобы подобрать нужный, надо было всего лишь попросить об этом сестру-хозяйку… Вы только послушайте их, друзья:
“Это у тебя новый номер журнала? Дай посмотреть.”
“Да ты мне еще по старому номеру сперму не сдал!”
Видя, слыша, обоняя все это, я понял что внутри у каждого есть своя география. Но она не простирается по горизинтали, - эта география располагается строго по верикали. К низу зауженная и расширяющаяся к верху. Она как дерево. Его ветви устремляются вверх, но отдельные сучки кажут вниз. Есть определенные установленные внутренним Законом границы, ниже которых человек не может позволить себе опуститься, чтобы не потерять свою человеческую сущность и не превратиться в животное, и границы выше которых не может подняться, не сойдя при этом с ума. Но последнее никому из них уже не грозило…
Но самое отвратительное зрелище я наблюдал в дни посещений, когда все эти несчастные вместе со своими несчастными родственниками собирались в столовой и начиналась гастрономическая оргия, массовое истребление продуктов питания принесенных родственниками, на которые они жадно набрасывались и, чавкая, поедали. Кого-то рвало, кто-то давился, не мог прожевать, но, тем не менее, никто из них не останавливался; судорожно оглядываясь по сторонам, они продолжали жрать. Глядя на это, мне делалось не по себе, как будто я совершал что-то плохое, гадкое, предосудительное, словно подглядывал за кем-то в замочную скважину и тогда я с брезгливостью отворачивался… И дело было не в том легализованном поедании продуктов, что называется “в одно рыло”, и не в том, что уничтожив все съестное сегодня, - завтра они пойдут попрошайничать или шарить по чужим по тумбочкам, а в том страшном самонеуважении… Но все равно я жалел их. За это, наверное, и жалел…

Шли дни… Я помнил каждый, ибо были похожи. Заступая по установленному Богом графику, они сутки через шестеро сменяли друг друга и, совсем переставший их различать, из всей семерки один я все-таки сумел выделить, правда, не сразу.
Помнится, в один из Четвергов, ознаменованным рыбным деликатесом, поданным нам на завтрак и казалось бы ничем более, произошло то, чего я никак не мог ожидать, по крайней мере в ближайший месяц. Тогда, маясь от безделья, я бестолково слонялся из конца в конец по “улице”, пока не наткнулся на одну из своих врачих, всегда относившуюся ко мне с подчеркнутым сочувствием, за коим, как могло показаться, угадывалось нечто большее. Да, чисто внешне мне она тоже нравилась, но я никак не выражал этого зная, что обычно представляют из себя молодые, с амбициями люди, едва сошедшие с институтской скамьи. За их приторной любезностью таился такой откровенный и ничем не прикрытый цинизм, от которого, порой, делалось не по себе даже видавшим виды психиатрам. Впрочем, я всегда относился настороженно к людям, пытавшихся найти подход ко мне при помощи такого банального инструмента как вежливость, дружеское расположение и чисто показушное участие, всегда провоцировавшее на душевный стриптиз, неопытных в общении с психиатрами, людей. И именно по этой причине я так остерегался эту врачиху, Наталью Михайловну, если меня не подводит память…
“Как чувствуем себя, Алексей?” – осведомилась Наталья Михайловна, отрепетировано улыбаясь.
“Хорошо.” – пожал плечами я, по опыту зная что психиатру важен не столько сам ответ, сколько выражение лица и тон отвечающего, поэтому поспешил добавить как можно непринужденнее. – Все хорошо, спасибо…”
“Как настроение?”
“Хорошее…”
“Тогда завтра выписываемся.” – сказала Наталья Михайловна и выжидательно посмотрела на меня, заинтересованная, вероятно, моей реакцией.
“Хорошо.” – опять сказал я, стараясь придать своему голосу некоторую будничность, словно каждый день выписывался из дома со съехавшей крышей.
Наверное, мой ответ, обескуражил Наталью Михайловну, ожидавшей от меня, - своего подопечного, - более сильных эмоций по поводу факта выписки. Стараясь не выказать разочарования она, на всякий случай спросила меня как я сплю – “Хорошо” – и, задав еще пару таких же дежурных вопросов, улетучилась, вместе с запахом своих духов, от которых как я успел однажды заметить, у многих наших дураков случалась эрекция, когда эта самая надушенная Наталья Михайловна проходила иной раз по коридору. Проводив ее взглядом, я вдруг испытал сильное ликование где-то внутри себя и, как ни старался подавить его после случившейся беседы с Натальей Михайловной, ликование все равно вылезало наружу. Я радовался, что вернусь домой, в свою маленькую, вытянутую коридорчиком комнату, радовался, что увижу своих родителей, что найду новую работу, радовался, наконец, что получу свободу и что смогу ее тратить... Но свобода как деньги, - ею тоже надо уметь пользоваться.
Занятый этими мыслями я вернулся в свою палату, улегся на койку и уставился в потолок. Взяв книгу с тумбочки, я повертел ее в руках, и отложил в сторону. Читать не хотелось… Не помню сколько времени я пролежал так, прежде чем до моего слуха донеслось какое-то странное пыхтение, заставившее меня очнуться и, приподнявшись на локтях, оглядеться по сторонам… В палате никого не было кроме тощего, лысенького паренька, откликавшегося на имя Илья и найти причину странного пыхтения особых трудов не составило. Внимательно приглядевшись к Илье, я с каким-то внутренним удовлетворением обнаружил, что лежа под одеялом, Илья мастурбирует, нисколько не стесняясь моего присутствия в палате. Впрочем, он был настолько поглощен своим занятием, что мог и не заметить, как я вернулся. Не могу сказать какие картины вставали перед мысленным взором Ильи, но взгляд его был рассеян и устремлен в никуда. Я даже попытался представить, какие эротические образы проносятся сейчас перед его глазами, и мне, на какое-то мгновение стало немного завидно… Трудно сказать, сколько времени я наблюдал за “рукоблудной деятельностью” этого придурка, прежде чем тот, наконец, заметил, что он не один в палате. И вы думаете, он смутился, друзья? Ничуть не бывало… И когда наши взгляды встретились, то в глазах его я не увидел решительно никаких чувств, кроме какой-то смертельной усталости, навеянной даже не мастурбацией. Мне показалось, будто он хочет поделиться со мной чем-то важным и давно его мучавшим, но то ли не может найти подходящих слов, то ли опасается что не поймут, то ли дал клятву ничего не рассказывать, но я понял его и так. Илья во многом был обделен природой, а теперь врачи лишали Илью последнего, маленького отростка плоти, день ото дня увядавшего благодаря их заботам, пожалуй, единственного его друга. Друга, с которым можно общаться и который может скрасить больничный досуг, доставить толику наслаждения, покуда не стал рудиментом. Мне захотелось морально поддержать соседа, но тот обошелся и без моей поддержки, увеличив частоту движений, после чего замычав в неистовстве, достиг конечного результата, забившись в сладостных конвульсиях наступившего оргазма, прямо под тоненьким, с больничным клеймом, одеялом.

В коридоре сестра громко прокричала мою фамилию… Я сдал постельное белье сестре-хозяйке, пижаму и переоделся в принесенные из каптерки личные вещи. “Прощальная” беседа с врачами была окончена, а в “предбаннике” меня уже дожидались родители…
Оглядев на прощанье свою палату, я ни с кем не прощаясь, вышел в коридор и, подойдя к двери, кивнул санитару. Тот немедленно достал четырехгранный ключ, вставил его в замочную скважину и провернул в ней. Что-то лязгнуло, дверь открылась, и я сразу же увидел своих родителей, встречавших на выходе…
Но при виде них, я почему-то не испытал вчерашней радости. Радость покинула меня, уступив место повседневному равнодушию, когда рядом с родителями я заметил провожавших меня врачей нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу. Я подумал, что если когда и представлял себе этот день, то представлял его именно так и никаких отклонений от нормы моих представлений о нем, - не наблюдалось.
Мать счастливо улыбалась, помнится, даже слезу пустила, из чего я немедленно заключил, что цветы в ее руке, предназначались врачам. Отец же протянул мне руку, я вяло пожал эту руку и более не проронил ни слова, как, впрочем, и он. Ну, а врачи неплотной стайкой сбились в углу и принимали благодарности матери с таким видом, будто и вправду сделали невозможное, хотя, уверен, в душе они сильно сомневались в успехе моего медикаментозного перевоспитания и маскировали, таким образом, мои неутешительные прогнозы…
“Ну если что, наш телефон у вас есть.” – прощебетала, наконец, Наталья Михайловна, также здесь присутствующая. Одной рукой она уже прижимала к себе цветы, принесенные моей матерью.
Мать согласна закивала в ответ, а отец вытащил какой-то конверт и передал этот конверт Наталье Михайловне, которая тут же покрылась красными пятнами, как будто кто-то надавал ей по физиономии, и неловко оглянулась на своих коллег. Те сразу же расплылись в понимающих улыбках и в свою очередь благодарно закивали отцу, как будто между ними состоялась какая-то сделка, условий которой я понять не мог, из-за того, наверное, что пришел слишком поздно. Но никто, похоже, не собирался посвящать меня в подробности… Все просто улыбались друг другу как улыбаются люди, между которыми установилось полное взаимопонимание…
Потом мы покинули больничный корпус… Я шел окруженный с обеих сторон конвоем родителей и чувствовал весну, правившую бал на улицах. Всю зиму я пролежал в больнице, и она не смогла дохнуть на меня своим холодным дыханием и, едва затеплившаяся повсюду жизнь, привела меня в какое-то умиротворенное состояние и, помнится, я улыбнулся…
Когда на станции метро “Тульская” мы спустились под землю, то я сразу же обнаружил, насколько сильно изменился Московский Метрополитен за время моего отсутствия… Было около двенадцати часов дня и сопровождавший всю “Серпуховско-Тимирязевскую” ветку запахи, разительно отличался от тех, обоняемых мною прежде запахов… Едва уловимый запах свежесваренного кофе со сливками, сопровождался выдыхающимся ароматом зубной пасты “Blend-a-med”, которой наиболее частые и, замечу, чистоплотные пользователи этой ветки, по утрам чистили зубы. Они также сменили и сигаретную марку и вместо “Pall-Mall’а”, теперь присутствовал вкус сигарет “Parlament”, из чего я немедленно сделал вывод, что дела у них пошли в гору… Что же касается Очаковского алкоголя, так он исчез вовсе, видимо пассажиры более не нуждались в допинге и это не могло не радовать, а Пауло Коэльевские притчи, и произведения Харуки Мураками, которые они в основной своей массе теперь читали и вовсе поразили меня. За время длинных, утомительных перегонов от станции к станции, жвачка для мозгов предложенная Дарьей Донцовой, вероятно уже утратила свои вкусовые качества и показавшийся в конце туннеля свет, окончательно изменил пассажиров серой ветки, моих старых знакомцев, что даже у них на лицах появились новые черты и губы ранее только выгибавшиеся, отныне могли прогибаться и в обратную сторону, добавляя разнообразия в повседневный, присущий им, “горизонтальный” нейтралитет… Ангелы окружали со всех сторон и дело было даже не в антидепрессантах, что я должен был принимать и при выходе из больницы, а в чем-то еще, словно пока я находился в больнице с Миром произошла какая-то перемена, - может быть даже произошла война, - затронувшая Мировой фундамент. Но скорее всего, перемена произошла вовсе не с Миром, перемена произошла со мной. Произошла во мне… Тут я подумал о моей девушке… Еще в больнице я твердо вознамерился отыскать оную, чувствуя прямую зависимость от нее. Зависимость, избавление от которой я смогу получить если отыщу мою девушку, и успех моих поисков, как мне казалось, был гарантирован. Ведь если она сама смогла отыскать меня, когда я никого не искал и даже не знал что искомый, то и я сам смогу отыскать ее, на тех же условиях…
Размышляя об этом, я вместе с родителями вошел в подъезд, поднялся по лестнице к двери нашей квартиры и, заметив выжидательный взгляд родителей, достал из кармана ключ…
В моей комнате мало что изменилось. Точнее, совсем ничего не изменилось. Это я заметил, едва войдя туда… На окне все также стоял покосившийся кактус-акселерат, на стене висело все то же пыльное зеркало, у стены все тот же не убранный диван с несвежим постельным бельем, та же настольная лампа на заваленном книгами столе, ну и наконец, все та же схема линий Московского Метрополитена над ним... “Родные, милые моему сердцу вещи и предметы обстановки!” Что тут еще добавить?
Я медленно прошелся по комнате, трогая вещи и лаская их пальцами. Глядя на меня со стороны, наверное, можно было подумать, будто я ищу что-то, но на самом деле я ничего не искал. Просто радовался своему возвращению домой. Мои представления о первом дне оказались нарушены, ибо я не представлял, что вернусь все туда же.
Потом позвали обедать… На обед были щи из кислой капусты и меня вновь чуть было не стошнило, но я стоически доел все, что мне положили и, помнится, даже поблагодарил накормившую меня мать, и та едва не расплакалась от внезапно нахлынувших на нее материнских чувств. А ведь когда-то я даже не предполагал что она тоже умеет плакать.