У него не было имени. Не было и названия. Видать горбоносые Ботаники-профессора, никогда не наведывались к нему за этим. Наверное, у них были какие-то другие, более важные дела, чем идти в Богом забытую комнатушку и выдумывать ему имя. Впрочем, он не обижался на них за это, потому как был самым обыкновенным, заурядным цветком, растущем в таком же заурядном цветочном горшке, на выщербленном подоконнике, по соседству с импровизированной, переделанной из пластиковой бутылки, лейкой. Бутылка постоянно наполнялась водой, обеспечивающей в маленьком цветочном горшке жизнь и уровень воды никогда не падал ниже критической отметки, потому как чьи-то заботливые руки, день за днем, поддерживали его. Руки принадлежали сухонькому старичку, с пушком на голове, второму обитателю комнатушки, в которой всегда было мало денег и много неприятностей. В сущности, цветок со стариком и были ее единственными обитателями, в ком теплилась жизнь, и лелеялись какие-то надежды. У старика был цветок, а у цветка был старик, каждое утро увлажнявший землю в горшке водой из пластиковой бутылки. А еще у них было окно, за которым шло время, менялись времена года и проносились машины. Окно, в свою очередь, поддерживало в них, некий оптимизм и развлекало их обоих в часы внутреннего упадка.
За окном текла жизнь. Она день за днем, пробивалась сквозь шторы, принося с собой уличный шум и суету. В такие моменты, старик отдергивал шторы и, всматриваясь через оконное стекло, подолгу любовался открывающимся оттуда видом. Вместе с ним любовался и цветок. Правда, он пока не понимал, какую радость могут принести припаркованные внизу автомобили, скрип детских качелей, и тихий гомон, собравшихся у подъезда, старушек. Но старик, казалось, и не замечал их. Он смотрел, как после долгой бесконечной зимы, деревья вновь облачаются в листья, как эти листья облетают с первыми дуновениями осеннего ветерка и заменяются на белую шапку снега. Он смотрел, как эта шапка плавно сползала вниз, на землю, где обращалась в грязную лужу, а на ветвях уже набухали почки, предчувствуя весеннее тепло. И когда, наконец, из сумрака зимы выбиралось солнце, цветок, распрямившись, всем своим естеством протягивался к нему и молил о том, чтобы оно никогда не уходило. Глядя на это, старик, открывал окно и пропускал в комнату пряный аромат весны.
За этим занятием их иногда заставала ворона. Долгим, немигающим взглядом, она смотрела то на старика, то на цветок, чтобы потом снова взлететь в воздух и скрыться в неизвестном направлении. Цветок провожал ее долгим, мечтательным взглядом, но почему-то никогда не желал ее скорого возвращения. Было вполне достаточно, что она оставляла после себя несколько белых клякс по ту сторону подоконника, которые, со временем, исчезали или заменялись на новые. Но ворона всегда возвращалась, и вскоре цветок понемногу свыкся с ее визитами. В конце концов, ворона была не так уж глупа, как это могло показаться вначале, и всегда где-то бывала, внося посильную лепту в долгие беседы старика с его любимцем. Звучно стуча клювом по стеклу, она будила их каждое утро, и тогда старик высыпал ей за окно, оставшиеся после завтрака крошки. По началу, цветок даже немного ревновал старика к вороне, но потом перестал, ибо ворона, при всем желании, не могла разрушить то, что связывало его со стариком. Правда другая вещь, гораздо страшнее первой, никак не давала цветку покоя. Когда-то ему казалось, что время, проистекающее где-то по ту сторону окна и в совершенно другом измерении, не имеет решительно никакой власти над их крохотной комнатушкой. Однако убеждение это оказалось ошибочным, потому как бороздившие лицо старика морщинки, год от году становились все заметнее и непримиримей. Цветок с ужасом догадывался, что не далек тот день, когда старик и вовсе не сможет подняться, чтобы наполнить водой пластиковую бутылку, но он гнал от себя эту мысль и надеялся, что этого не случится. Между тем шли годы. Ворона все реже наведывалась к ним в гости, а потом и вовсе пропала, видимо те хлебные крошки, что старик ссыпал ей за окно, больше не являлись для нее деликатесом. Вскоре начал понемногу сдавать и старик. Он уже не был тем бравым майором, чья фотография, осколком воспоминаний, покоилась на куске выцветших от старости обоев. Участились и визиты немолодой дамы, в белом халате, которая выслушивала старика через черный, пластмассовый фонендоскоп и, сокрушенно качая головой, настоятельно советовала лечь в больницу. После ее визитов, старик медленно поднимался с постели и подойдя к стене, рассматривал фотографии красивой молодой женщины, в медицинском халате и симпатичного паренька, в камуфляже. Под снимком паренька, лежал армейский жетон, глядя на который, цветок, без труда, сделал ряд далеко идущих выводов. Старик подолгу смотрел на обе эти фотографии, а цветок, в свою очередь, с замиранием сердца следил, как по изрытой морщинами щеке, с трудом пробирается, старческая слеза.
далее
