Вчера целый день думала о том – через 100 лет – и написала ему стихи. Стихи написаны, - он будет.
Милый «через 100 лет», я вчера из-за Вас пропустила по детским карточкам сахар у Чичкина. Купите, во имя мое, по фунту шоколаду своим детям. – «От тети»...
Слушайте и смейтесь: третьего дня, среди сбивчивого перекрестного спора о любви, - стоя на коленях у стола, торопливо записываю в записную книжку стихи к Вам. – «Женщина любит только...» - «Если Вы рассматриваете женщину, как...» - «Позвольте, я каждый раз, когда любил...» Смеюсь – вслух – их фразам, и своим стихам, и тому, что они думают, что я сейчас в комнате, а я – через 100 лет! – у Вас, на груди. Целую последнюю строчку, на губах смех, на глазах слезы.
Негодуя на себя за святотатство, читаю стихи. «Тебе, имеющему быть рожденным...» Сердце так бьется, что не хватает ни вздоху, ни голосу...
Странно! Мне для того, чтобы написать вещь прозой, надо написать ее сначала стихами, а потом – перевести.
В прозе мне слишком многое кажется лишним, в стихе (моем, настоящем) – все необходимо.
Никогда не уступаю желанию, всегда – причуде. От сильных своих желаний мне как-то оскорбительно, от причуды – весело. В желании я – раб, в причуде – царь.
Ни разу «не могу» в вещах физического порядка – в голову не приходит! – и как часто, как часто «не могу» - в вещах душевных и умственных!
Словесное дарование должно быть в уровень дарования душевного. Иначе – в обоих случаях – трагедия. (Я бы на выбор конечно взяла перевес души.)
Тела и сердца у мужчин и женщин – поровну. Потом: бездна, - у мужчин – дух, у женщин – душа.
Слово – вторая плоть человека. Триединство: душа, тело, слово. Поэтому – совершенен только поэт.
Бог, создавая меня, сказал: Я создал тебя так, что ты неизбежно должна сломать себе шею. Смотри, не ломай!
Я, конечно, кончу самоубийством, ибо все мое желание любви – желание смерти. Это гораздо сложнее, чем «хочу» и «не хочу». И может быть я умру (думаю, что) не оттого, что здесь плохо, а оттого, что «там хорошо».
Я могу сказать одно: Бога (жизнь) я любила до последней возможности.
Женщины любят не мужчин, а Любовь, мужчины – не Любовь, а женщин. Женщины никогда не изменяют. Мужчины – всегда.
Ах, как мне всегда совестно за новое платье! Куда совестнее, чем за новую любовь!..
Не могу – хоть убейте! – чтобы человек думал, что мне что-нибудь от него нужно.
Стенограф Жизни. – Это все, что я хочу, чтобы написали на моем памятнике (кресте!) – Только Жизни непременно с большой буквы. Если бы я была мужчиной, я сказала бы: Бытия.
Я живу, как другие танцуют: до упоения – до головокружения – до тошноты!
Я знаю, кто я: Танцовщица Души.
Аля на меня влияет столько же, сколько я на нее. «Танцовщица Души» - это совершенно из Али!
19-ый год – в быту – меня ничему не научил: ни бережливости, ни воздержанию.
Хлеб я так же легко беру – ем – отдаю, как если бы он стоил 2 коп. (сейчас 200 р.), а кофе и чай я всегда пила без сахара.
Я от природы не терплю запасов. Или съем, или отдам.
Победить старость – как сейчас – молодость – мне поможет – Ирония.
Москва 19-го года ничему не удивляется: мне самое время жить.
Я так мало женщина, что ни разу, ни разу мне в голову не пришло, что от голода и холода зимы 19-го года есть иное средство, чем продажа на рынке.
Ничто не может быть больше радости, с которой я бросаю тетрадку для человека, если не радость, с которой я бросаю человека для тетрадки.
Лицемерия, - вот чего во мне не хватает. Я ведь сразу: «я очень мало понимаю в живописи», «я совсем не понимаю в живописи», «я очень дурной человек, вся моя доброта – авантюризм», - и на’ слово верят, ловят на слове, не учитывая, что это ведь так – с собой говорю.
Но надо отметить одно: никогда ни у кого со мной – ни оттенка фамильярности. Может быть: мои – наперед – удивленные – серьезные, непонимающие глаза.
Почему такая болевая отзывчивость на все внутреннее, и такое молчание на всякую внешнюю боль?
Мои ноги, например. От хождения в огромных мужских башмаках – сплошные кровяные подтеки, живое мясо, пузыри. И ничего – хожу – немного медленней только, чувствую, что болит, но как-то не до этого. Только посмотрев, убеждаюсь, что должно быть очень больно, - сплошная рана!
Господи, когда я так летаю в таких башмаках, что бы это было – в человеческих!!!
Но: Богом предусмотрено, чтобы люди не летали в небе! (В башмаках – по крайней мере!)
Найду ли я когда-нибудь человека, который настолько полюбит меня, что даст мне цианистого кали, и настолько узнает меня, что поймет, будет убежден, что я никогда не пущу его в ход раньше сроку. – И потому, дав, будет спать спокойно.
Словно теплая слеза,
Капля капнула в глаза.
Там, в небесной вышине
Кто-то плачет обо мне.
(Быль. – Вчера, на улице.)
«Я буду любить тебя все лето», - это звучит куда убедительней, чем «всю жизнь» и – главное – куда дольше!
Все мое отношение к людям – весь разлет моего маятника – между: желанием все оправдать – и требованием быть во всем оправданной.
Марина Цветаева. Записные книжки
(№ 1-15, 1913-1939 г.г.)
Я, очевидно, не страстно люблю природу, хотя обмираю над каждым деревцем. Если бы у меня было одно свое деревце, я бы наверное его любила, как человека. Мне нужно отношение, живая связь, а природа – как ее ни люби – не отвечает. Ей все равно – что я, что любая баба. – Не обхватишь! – И нет ничего ужаснее, чем опустошение после целого дня на воле. Себя не соберешь. И от каждой красоты – больно!
Я рождена для удовольствий света, дружбы нескольких избранных друзей и единственной чудесной любви некоего благородного господина, прекрасного обликом и высокого духом.
- Тешу себя глупостями!
Ясно одно: когда я работаю, мне не хватает дня, когда я не работаю, мне каждая минута лишняя. А так как вся моя цель: затравить день, как дикого зверя – ясно одно: надо работать.
Безделие: самая зияющая пустота, самый опустошающий крест. Поэтому я – может быть – не люблю деревни и счастливой любви.
Сейчас в моем распоряжении только один способ благодарности: стихи. Накормят обедом, одолжат детскую кроватку: скажу стихи, перепишу стихи, напишу стихи.
Душа платит за тело.
Как мне бы хотелось говорить стихи бескорыстно, - просто, чтобы меня любили! – И платить за обед – обедом!
Мытье пола у хамки. – «Еще лужу подотрите! Повесьте шляпку! Нет, я совсем не умею мыть пола, знаете – поясница болит. Вы, наверное, с детства привыкли!»
Молча глотаю слезы.
Третьего дня узнала от Бальмонта, что заведующий «Дворцом Искусств», Рукавишников, оценил мое чтение «Фортуны» - оригинальной пьесы, нигде не читанной, чтение длилось 45 минут, может больше, - в 60 рублей.
Я решила отказаться от них – публично – в следующих выражениях: «60 рублей возьмите себе – на 3 фунта картофеля (может быть еще найдете по 20 рублей!) – или на 3 фунта малины – или на 6 коробок спичек, а я на свои 60 рублей пойду у Иверской поставлю свечку за окончание строя, при котором так оценивается труд».
Сегодня, проходя по Поварской – совершенно неожиданно для себя – бессознательно – как крещусь на церковь – плюю на флаг, который задел меня по лицу.
Ложусь в постель, как в гроб. И каждое утро – действительно – восстание из мертвых.
Сегодня – на Арбате – у бывшего Белова - (ныне хлебный магазин) – надпись «хлеба не будет» - восклицание какой-то старухи: - «Без хлеба-то танцевать легче!»
Слушаю «Марсельезу» и – клянусь Богом и Белой Гвардией – все-таки в восторге!
Один из куриозов 19-го года:
Накануне большевистского праздника (октябрьской годовщины) я, несколько дней не бывав на Смоленском, писала стихи, где встречалась такая строчка:
Двухлетие! – И снова их знамена
Кровавые, кромешные – и снова
Человеколюбивого закона
Знак: черный хлеб стодесятирублевый.
В день октябрьской годовщины иду на рынок: оказывается – хлеб уже 140 р. – и его нет. – Не угонишься!
Контр-революционер каждый, у кого сердце болит в секундочку Нового Года.
Роман большевиков с заборами: то декретами украшают, то вовсе рушат (снимают).
Словом, - заборный роман.
Не могу – с спокойной совестью – ни рано ложиться, ни поздно лежать, ни до' сыта есть. Точно я не в праве. И, если углубить, не оттого, что я хуже, а оттого, что я лучше.
«Приказал долго жить». Человек приказал долго жить. Удивительное чутье народа. Значит, умирая, человек понял, что жизнь, несмотря на все, - прекрасна – и властно – как умирающий – именно приказал остающимся – долго жить.
Мой отец за всю свою жизнь написал только один стих:
«На берегу ручья
Сидели два друзья» - и выкурил только одну папиросу: зажег и взял ее в рот горящим концом. Я на него не похожа.
Когда мне чего-нибудь очень хочется – книги, кольца – я так не верю, что это можно купить и говорю таким просительным, таким подозрительным голосом, что торговец – идиот, если повышает только вдвое.
Почему я так глубоко-беспомощна во всем, что другим так легко? – Найти чей-нибудь дом, взять билет на вокзале, выкроить – по готовой выкройке – детскую рубашечку.
Определенная атрофия какой-то части мозга.
О, как я издали чую то, чего не могу – и какой у меня тогда кроткий – от неизбежности – голос!
Господа! Вы слишком думаете о своей жизни! У вас времени нет подумать о моей, - а стоило бы!
У меня только одно СЕРЬЕЗНОЕ отношение: к своей душе. И этого мне люди не прощают, не видя, что это "к своей душе" опять-таки - к их душам! (Ибо что моя душа - без любви?)
Каждый раз, когда узнаю, что человек меня любит – удивляюсь, не любит – удивляюсь, но больше всего удивляюсь, когда человек ко мне равнодушен.
Человек, меня не любящий, для меня – загадка. Вместо того, чтобы ненавидеть, задумываюсь (разглядываю).
Спасибо тем, кто меня любили, ибо они дали мне прелесть любить других, и спасибо тем, кто меня не любил, ибо они дали мне прелесть любить – себя.
Бог правильно сделал, не дав мне Красоты. (Нарочно пишу с большой буквы, чтобы не подумали, что я урод!) – Я – да еще красавица – это слишком, - даже для меня!
Когда я не нравлюсь внешне, я более огорчена, чем когда не нравлюсь внутренне. (Чаще – второе!) Ибо: не нравлюсь внутренне – пока... А не нравлюсь внешне – нет пока!
Человек – с грустными глазами слушающий веселую музыку – слушай он ее хоть через 300 лет после моей смерти – слушает меня.
«Познай самого себя!»
Познала. – И это нисколько не облегчает мне познание других. Наоборот, как только я начинаю судить о человеке по себе, получается недоразумение за недоразумением.
«Любите ближнего своего, как самого себя». Ну, не поздоровится же тогда моему ближнему! Для меня и подобных мне.
Я в России ХХ века – бессмысленна. Все мои партнеры (указывая на небо или в землю): там.
Я дерзка только с теми, от кого завишу.
Мне иногда хочется сказать людям: - Друзья, не цените меня, во что бы Вы меня ни оценили – я оценю себя точнее. Но любите меня, ибо так нежно любить себя, как я бы хотела, мне не даете Вы, которых я люблю!
Смерть страшна только телу. Душа ее не мыслит. Поэтому – в самоубийстве – тело – единственный герой.
Героизм души – жить, героизм тела – умереть.
Когда я с людьми, которые не знают, что я – я, я всем своим существом извиняюсь за то, что существую. – Как-нибудь искупить!
Вот объяснение моего вечного смеха с людьми.
«Уже не смеется». (Надпись на моем кресте).
Дуракам мое веселье подозрительно: смеюсь, как дура, а через секунду – китайская грамота какого-нибудь рассуждения об аристократизме.
В одном я – настоящая женщина: я всех и каждого сужу по себе, каждому влагаю в уста – свои речи, в грудь – свои чувства. Поэтому – все у меня в первую минуту: добры, великодушны, доверчивы, щедры, бессонны, безумны. Поэтому – сразу целую руку.
Я – полнейшая демократичность тела (его требований) при полнейшем аристократизме души.
Так – ни разу в жизни не возмущалась тем, что должна носить уродливую обувь, есть черт знает что, спать черт знает на чем – и ни разу в жизни не вынесла хотя бы 1/1000 доли намека на фамильярность в интонации.
Судьба: то, что задумал Бог.
Жизнь: то, что сделали (с нами) люди.
Я, кажется, требую, чтобы меня сейчас любили, как будут любить через сто лет.
Так же безнадежно, как требовать деньги в счет очень верного! но через сто лет! – наследства. И требовать не у того, кто оставит, а у других. И гарантией выставлять свою уверенность. Соответствие полное...
И самое обидное, что я ведь знаю, как меня будут любить через 100 лет!
Марина Цветаева. Записные книжки
(фрагменты записей, с 1915 по 1920 год)
