Трагедия Всеволода Вишневского
Из его "Оптимистической трагедии" интересны такие отрывки:
Вайнонен. Нехорошо.
Алексей. Что нехорошо?
Вайнонен. Товарищей задевать и мучить…
Алексей. Почему нехорошо? А что вообще хорошо? Абсолютные понятия нашёл?
Вайнонен. Философ стал?
Алексей. Нет, ты мне объясни, что такое хорошо… (Резко.) Я раньше, как по уставу, знал: служить хорошо, родителей почитать хорошо, невесту любить хорошо, богу молиться хорошо… Всё было ясно. И всё было спокойно, и я был матрос первой статьи. И быть матросом было хорошо. А теперь? Что теперь хорошо?
Рябой. Ты что?
Алексей. Правды ищу.
Рябой. Не ты первый.
Алексей. Я тоже страдаю, думаю, с тоски пью, балуюсь, а ночи о жизни разговариваю… Нет, ты мне скажи, что это теперь значит хорошо?
Вайнонен. Хорошо — это когда всем будет хорошо. Социализм.(!)
Алексей. Каким всем?
Вайнонен. Ну, потом, лет через несколько. Тогда будет хорошо. За это всех людей с места стронули.(!!!)
Алексей. Всем? Будет? Всё будет, как в святом писании… Хотел бы я посмотреть хоть раз на есть — не будет, а есть. Понял? А то всё о будущем говорят… Ну, ладно, допускаю, всем будет хорошо. И тем, которых убьют?
Вайнонен. Тем будет вечная память.
Алексей. Спасибо, утешил.
Вайнонен. Это совсем не смешно, и ты дурак!.. Кто погибнет, так погибнет, чёрт его дери, первый раз по-человечески… А то как мясо, убоина, потроха, по две копейки шли…
Алексей. Ну, понял. Точка. Значит, будет хорошо?
Вайнонен. Так точно. (Говорит это, несколько успокаиваясь, но ещё взволнованно и насмешливо.)
Алексей. Так-с… Значит, надобности стараться дальше не будет? Так? Доехало человечество. Вылезай. Порт назначения — будущее… Можете его пощупать, да?(!!!)
Рябой. А представь: не мы, так люди пощупают.
Алексей. Э-э-э… Ник-куда человек не доедет, а только ехать будет. Ни мы, никто не доедет.(!!!) Живёшь в этом мире без остановки. Никто ещё никогда никуда не доезжал к конечному. И сделал это открытие я, военный моряк Алексей. Запиши. (Уходит.)
.....
Комиссар (вожаку). Беспокойный товарищ! (Алексею.) Вы партийный анархист?
Алексей. Я партии собственного критического рассудка. Моя партия — никакой партии… (Рванулся.) Вы куда пришли, а? Под Зимним нас спрашивали, какой партии?
Сиплый (отстраняя Алексея). Очень много, дамочка, значит — знать друг друга. Вы вот представляли себе моряков — какие-нибудь посадские, босяки, в широких штанах — носят теперь молокососы. А здесь старые года: японскую кампанию, Цусиму помним…
Комиссар. Тем лучше. (Встав.) Думаю, поладим.
....
Вожак (Алексею). За длинный язык знаешь что бывает?
Алексей. А за продажу знаешь что бывает? Ручку жмёшь? Поладить хочешь?
Вожак (значительно). Тоже тактика. Чего ты сегодня, Алексей? Верь мне, друг. Вот тебе, как брату: за идею — до конца вместе! (Обнял и поцеловал товарища в губы крепко и сурово.)
Тот посмотрел, не зная, верить или нет, кивнул и пошёл. Сиплый тихо прошёл несколько шагов, прислушался.
Не доверяй ни ему, ни ей. (Утёр брезгливо губы и сплюнул.) Целовал гада.
Сиплый. Кому доверять?
Вожак пожал плечами.
Только тебе?
Вожак. Тоже не верь. Все лживые скоты. Все отравлены. Под корень всех рубить надо — в каждом старая жизнь сидит.
Молчание. Мрачный уход. Выходят старшины полка.
Первый старшина. Припоминайте, припоминайте лучше минувшие дни, чтобы ничего не забыть, всё помнить и всему научиться, пока осталось время до новой войны. О врагах, о контрреволюции припоминайте! Она была в каждой щели — нас предавали денно и нощно. Мы были окружены и взяты за горло. Анархия точила наши ряды. Белая гвардия стояла в десяти верстах от Питера. Белая гвардия наготове сидела в подполье в Москве и ждала только сигнала… И мы им дали «сигнал»…
Второй старшина. Мы закрыли учреждения. Мы остановили пассажирский транспорт. Мы взяли наганы, поголовно подняли рабочий класс и пробили череп контрреволюции. Мы повторяли эти удары всегда вовремя и устрашающе… История свидетель этому! И если вновь придёт день, когда попытается враг напасть на нас, мы снова повторим удар, с которым ничто не сравнится…
Командир, за которым идёт боцман.
Командир. Ну, что ж, боцман, попробуем служить новым хозяевам. Жизнь меняет нам хозяев.
Боцман (осторожно). Так точно. Кто её разберёт.
Командир. Но знаешь, боцман? Со всем примирился бы, если бы они умели служить. Разве у них есть служба? Ну, вот тебе, боцман, разве они тебе повинуются? Старость твою уважают?
Боцман (вздохнув). Где уж!
Командир. В душу плевать они умеют… А ведь были же люди, была служба…
Боцман. Действительно, была раньше служба, была! Живопись, а не служба.
Командир. Неужели не наладим?..
Начал публиковаться с 1920 года. В 1921 поставил в Новороссийске под открытым небом массовое представление о Кронштадтском восстании, длившееся восемь часов. В 1929 году вышла его пьеса «Первая Конная». С 1930 года жил в Москве. В 1930-х написал пьесы «Мы из Кронштадта», «Последний решительный», «Оптимистическая трагедия» (1933). Член ВКП(б) с 1937.
Известен как активный противник Михаила Булгакова. Поддерживал деньгами в ссылке Мандельштама.
Участник Зимней и Великой Отечественной войны, корреспондент газеты «Правда». Участник обороны Ленинграда. С 1944 жил в Москве, был редактором журнала «Знамя» (допустил к публикации повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда»).
http://ru.wikipedia.org/wiki/Всеволод_Вишневский
Литература когда-то была стезей, крестом, Голгофой, мечом и
шпагой. За литературу голову сносили, жгли углем, в Сибирь
загоняли. Боялись - представляла опасность. Но сейчас, похоже,
вырвали ядовитые зубы. А шипением сегодня никого не
испугаешь. Литературу превратили в спорт, в "разминку для
ума": окультурили: отоварили: сделали "хобби".
Современный режиссер легко развернет эти тексты на сто
восемьдесят градусов - ждите ремейк "Оптимистической трагедии".
