Армия мне не нравилась еще до того как я туда попал. Почему попал - вопрос отдельный, но когда я стал солдатом, я им - если так можно выразится - все равно так и не стал. Ну то есть постриженный, переодетый и зачитавший текст присяги, солдатом я все-таки не был. Оборотень в погонах... И это при том, что втором году службы ядаже был старшиной роты, но рота-то была спортивной и вся мои активность в этой должности были направлена на то чтобы в моей жизни и в жизни солдат моей роты военной службы было как можно меньше. И у меня получалось. Да... Но однажды звезды ( на небе и на земле) сложились в комбинацию, которая могла бы мне дорого стоить...
Я прослужил к тому времени уже год и был опытным солдатом. Я твердо знал - офицер мой классовый враг, враг глупый, но опасный, цель которого "парить мне мозги", в то время как до меня ему, в сущности, дела нету. Отсюда вывод - держись подальше от "собакам", как мы за глаза называли отцов-командиров – и будешь здоров и весел. И вот с этой незатейливой стратегией прохождения воинской службы и с уверенностью в том, что прикладывать руку к головному убору солдат должен при встрече с офицером в званиии майора и выше - я попадаю в учебку. Возвращаюсь туда откуда началась моя воинская карьера - в некую В/Ч. Пусть это будет Старо-Ивановка-1. Меня в свое время от туда вобщем-то оперативно перевели в спотроту, где я быстро позабыл зачем солдату нужена паста «Асидол» и каким образом длина ремня новобранца должна соотносится с окружностью его головы. И вот ровно через год, развращенный вольностями службы в спортивной роте, я прибываю в родную свою учебку, с которой, как я уже говорил и началась мои отношения с вооруженными силами. Судьба! В связи с октябрьскими праздниками меня турнули на исходный уровень игры. По директиве о повышенной боевой готовности. И вот я возвращаюсь, но это самый исходный уровень, но естественно уже вооруженный дао правильной воинской службы. Еще на подходе к КПП какой-то капитанишка сдела попытку унизить меня - поставил по стройке смирно, и строго отчитал. - "Виноват, товарищ капитан, - задумался, исправлюсь!" - Лицемерно, повинился я и принял к сведению: здесь честь отдают ВСЕМ "собакам". Всем так всем... Мирно текли мои дни в ожидании повторного откомандирования в спортивную роту. Все сержанты были бойцами моего призыва, никакого преимущества в армейской иерархии по отношению ко мне не имели, а их "Отличник боевой и политической подготовки" рядом с моим "Мастер спорта СССР" - выглядели не органично. На развод я не ходил, был чем то вроде каптерщика без каптерки и ныкалася от тягот службы в библиотеке, читая книжки махрового антисоветчика и белоэмигранта Ивана Андреевича Бунина. Через некоторое время чуйка мне подсказала, меня может засечь здесь какое-нибудь недреманное собачье око и я, по протекции кореша-одессита, передислоцировался читать в кочегарку. Там собралась отличная компания "дурильщиков" - парни с "незаконченым высшим" как и я уклонялись от службы находясь на службе. И я там продержался еще две недели. А всего три прошло. По уикендам я сбегал в самоволку за 200 км в мое родное Запорожье, к моей нежной, однокласснице Наде Сухомлинской. Мама даже не убирала раскладушку - верила что я держу ситуацию под контролем. И я таки держал ситуацию под контролем друзья. Я взял за обыкновение покидать расположение части в пятницу, и вечером ночь с пятницы на субботу был уже дома. По той же схеме в воскресенье я возвращался на службу и досыпал " в казенном доме". Да-с. Но все хорошее рано или поздно кончается! - Кто-то из сержантов меня сдал. Жаба заела, при виде моей отточенной техники выживания. Короче меня вызвали куда положено и объявили, что хотя воинской специалисты у меня нету, но в караулы я вполне могу походить, пока на меня не придет "нужная депеша." Это вот - "нужная депеша" - меня насторожило. Я подключил свои связи и выяснил, что депеша на меня, оказывается, была, но какая-то мутная, невнятная, нестрогая, без "еб твою мать" и это было, как-то неубедительно. Я понял что от караула мне не отверететься. Отбив корешам в Тирасполь пространную телеграмму с объяснениями в присланной ими депеше "не так", и пошел в первый в своей жизни караул. В карауле я остался верен положительно показавшей себя техники - " побеждай уклоняясь" . - Я "откараулил" все положенные мне часы ночью, а потом весь день продремал в "помещении бодрствующей смены". В карауле, я "наварил" сутки отдыха и это был очевидный плюс, однако уведомлением, о том что отныне моя солдатская жизнь вплоть до отъезда в спорт-роту будет протекать именно в таком режиме меня не обрадовало оф коз. Сутки наряд, - сутки отдых. Беспонтовые наезды. Я еще дважды сходил в караул, а что - ночью какраулим - днем балагурим! Не имея возможность изменить действительность - я изменил свое отношение к ней. Я гулял на свежем воздухе по берегу Азовского моря с автоматом, в красивом белом полушубке, любовался небом полным созвездий и совершенно не уставал. В конце концов в этом своем новом статусе я обнаружил богатые скрытые возможности - в сущности аж на целых двадцатьчетыре часа после караула армия теряла ко мне интерес. Двенадцать часов как бодрствующий сменщик я себе не принадлежал, что в данных обстоятельствах было нормально, и все же я был был согласен только на восемь. Ведь от нашей части до города было 12 км, последний автобус в мое родное Запорожье тогда стартовал около восьми вечера, а предпоследний на два часа раньше Улавливаете? Ну я то уловил!.. Я мог успеть повидаться со своей возлюбленной еще в четверг вечером! В пятницу меня никто не кинется, так как я после караула, а в субботу-воскресенье и кидаться-то некому. Прочь сомнения! - Разделавшись с караулом четверг в четыре, я должен был с наступлением сумерек, в 16.30 покинуть расположение части, за 60 мин пробежать от части до города, там на волне удачи в течении нескольких минут поймать такси, и на грани фола таки успеть на отходящий автобус. Я так и сделал: пошагово. Отстояв ночью все свои смены, я феноменально чисто вымыл полы в караулке и тем расположил к себе начкара: "Мне нужно успеть в библиотеку, товарищ лейтенант, взять книжечку на субботу-воскресенье!" - И он сдался - отпустил меня не в 20.00 как всех остальных, а в 16.00. Сдал я ему патроны и прибежал в батарею. Там договорился с каптерщиком, что он ЗА МЕНЯ поставит автомат в оружейную комнату. Понимаете - я очень торопился, а по казарме все еще безыдейно бродили офицеры. – «Друг!- Мне некогда выполнять ритуалы приема-сдачи оружия - жизнь коротка, Саня! Чао!!! - Часть пути я проделал по снежной целине избегая самого опасного участка дороги, между учебкой и селом Старо-Ивановкой, где отлавливая гонцов за водкой блукали патрули и начал свой неудержимый бег. Дистанцию до Бердянска я одолел быстрее чем за час. С такси вышло медленнее чем планировал, но на свой автобус я успел. Нет смысла описывать встречу с моей юной возлюбленной – уикенд прошел на ура! Однако, утратив, чувство реальности я решил по-пижонски лететь из своей дикой трехдневной самоволки самолетом и в понедельник. Почему в понедельник, как белым днем я собирался преодолеть открытое пространство степи на подходе к В/Ч – не знаю... не помню . Я верил в малую авиацию, и свою звезду, сэр! Но в ночь с воскресенья на понедельник вдарил циклон, все позавалило снегом и я не только не улетел, но даже не уехал утренним автобусом. На автовокзале я нос к носу столкнулся с патрулем :
- "Подойдите военный, предъявите вашу увольнительную!"- надменно позвал мне пожилой старлей, видимо не сомневаясь в том что у меня все в порядке, но все же желая отжарить солдата "для порядку - Ага, сейчас!... - Дерзко ответил я, развернулся на месте и упруго побежал в сторону речки Московки, на берегах которой "прошло мое босоногое детство" - Что убежал бесстыжий?! Убежал, да?! - кричал мне в след ошарашенный дядя. Да, я убежал от этих зачуханных пехотинцев, но между мной и учебкой лежала заснеженная таврическая губерния, а мой автобус ушел, пока по мне навзрыд плакала запорожская гаубвахта. Выбравшись на трассу, я словил-таки убежавшую было от меня волну удачи: меня подхватил какой-то жуликоватый бомбила и довез таки меня в Бердянск, пробившись на своей «волжане» через заносы и гололедицу. Я уже не сомневался, что меня засекли, фантазировать о последствиях было бессмысленно, и я продремал всю дорогу на заднем сидении между двумя жопатыми торговками - что мне было еще делать?! Просыпаясь, я видел превернутые фуры, искореженные легковушки, окровавленных людей на обочинах. Они в отчаянии заламывали руки и взывали небо о помощи. Но небо не могло им предложить ничего кроме снега. В числе "несправившихся с управлением на скользкой дороге" был и сбежавший от меня "Икарус" - он не вписался в поворот и, оставив за собой две черных колеи, зарылся в поле в снег по самые дворники... Бомбила был везунчик и я был везунчик – мы не зарылись – мы доехали...
Однако же всякое везение имеет свои пределы, в этот императив мне предстояло принять к сведению, попутно опровергнув. – Диалектика! - Проникнув незамеченным в часть я призраком прокрался вдоль стены и потюкал в окошечко. Как буд-то все это время только и ждал - возник за стеклом мой друган каптерщик. Он что то сказал, но не было слышно. - Что?! Говори громче! - попросил я. Он оглянулся, покачал головой и повторил то что я и так уже знал - на это раз я смог прочесть по губам два слова : "Тебе пиздец!"
Делать нечего - лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас - я, как ни в чем ни бывало вошел в батарею. Никто мне руки не выкручивал, погоны с меня не тоже не срывали – вообще все шло как всегда, - обычная армейская серость. Я доложился дежурному офицеру, сказал что был в самоволке по смейным обстоятельствам. Тот покивал: - "Ну-ну! Завтра с утра на ковер к майору Стеганцову!" -- На ковер так на ковер - "Есть с утра на ковер к майору Стеганцову" - я отдал честь ( лейтенанту!) развернулся на каблуках и пошел на ужин.
- С утра командир батареи майор Стеганцов немилосердно драл «у себя» командиров взводов, а я прохаживался по казарме и ждал когда подойдет мой черед. Наконец распаренные лейтенанты освободили мне мою камеру пыток и я шагнул в клетку к зверю. "Зверь" выглядел усталым. Он долго, но нестрашно пугал меня белыми медведями, к которым я, по его протекции должен был, якобы, теперь отправиться служить. Он говорил о тяготах службы на Земле Франца Иосифа, и я, слушая его, представлял себя - то скользящим на широких лыжах по безлюдным ледяным просторам, то любующимся бесподобными сполохами северного сияния, то задумчиво бросающим поленья в зев симпатичной голландской печи.
- Ты понял меня боец?! - Майор пожелал услышать мой дрожащий голос. - Он имел на это право.
- Так точно товарищ... майор... Иван Петрович... - Это был мой туз в рукаве. Как зовут командира батареи я разузнал загодя.
- Да что - Иван Петрович, что Иван Петрович - досадливо махнул лапой комбат. - Ты ж... ты ж ... - даже автоматы спутал, чмо! Чужой взял, номер не досмотрел - мне доложили еще в четверг вечером - самоходчик ты сранный!
- Как же так!... - Я реально офигел! Меня рассекретили в первые же часы самохода! Я целовался с Надей, вышучивал армейских недотеп, а надо мной уже висел тяжелый рок!
- А вот так! И это не все еще... - майор обессилено опустился на стул. - Вон пришла на тебя депеша из Москвы - грозятся мне твои защитнички, мудаки московские. – Учебка была центрального подчинения и если Округа здесь просто побаивались, то Москвы определенно трепетали. – Грозят они мне понимаешь, - повторил майор.
- Белыми медведЯми грозят, Иван Петрович? - сочувственно поинтересовался я.
- А то кем же! - Стеганцов нервно закурил.
- Известное дело, - кивнул я, - пишут "рассмотрим вопрос о служебном соответствии", а человек уже сам себе придумывает отдаленные гарнизоны. Не любит жару - думает про Кушку, боится холода - про Таймыр.
- А ты чего боишься солдат? - Стеганцов пустил в потолок мощную струю дыма.
- Я боюсь как бы мне - по глупости своей и тотальному незнанию службы - какому-нибудь важному оборонному объекту вред не нанести, - вот чего я больше всего боюсь, Иван Петрович! - я представил хаос на дальнем пограничье, вызванный моим безответственным отношением к службе и едва не расплакался.
- Я тебе никакой не Иван Петрович! Ты мне не это... - Комбат погрозил мне пальцем.
- Так точно вы никакой не Иван, не Петрович, - я вытянулся в струнку, по стойке смирно.
- То-то, - проворчал Стеганцов, сунул окурок в пепельницу сделанную в виде вагины и задумчиво спросил свое внутренне я: Что ж мне с этим шпакОм делать?! – И, уже обращаясь ко мне, пояснил раздирающую его внутреннюю драму:
- Ты бросил, вверенное тебе оружие, и отбыл в неизвестном направлении. Отсутствовал четыре дня. А это статья-я-я! - он подолбил согнутым пальцем крышку стола. - Ну или к медведЯм. Но с другой стороны ты ж везде косяков напорешь - куда тебя не сошли! Ты ж гнилой по своей сути! Из-за тебя хороший офицер может получить взыскание! Так?
- Так точно, товарищ майор. - Разговор приближался к концу, а майор все блукал в трех соснах - не зная , как же ему со мной поступить, чтоб его совесть была чиста, я примерно наказан, а приказ Москвы выполнен.
- Так что же мне делать, а солдат? - Он извлек очередную сигарету и опять нервно закурил. - Вот уже все тут готово на тебя - и командировка , и проездные - но не могу, понимаешь не могу я так все оставить, как же мне себя потом уважать? Я ж таких как ты на губу на пять суток пакую за получасовый самоход, - а тут... а ты... он снова начинал съезжать в бесперспективное по своей кармической сути возмущение.
- Товарищ майор, а вы на командировочке напишите - так и так - за дерзкий самоход арест десять суток.
- Не могу десять, могу только пять! - Расстроенно возразил Стеганцов. - Но ты там доложи своим - чего ты здесь учудил - пусть они тебе добавят своей властью сколько смогут. Доложишь? -
- Честное комсомольское! – С жаром заверил я!
- Ну-ну, - подобрел глазами майор, - верю, верю... - Он стал писать на командировке не вынимая сигареты изо рта и пепел падал на мой мандат на будущее, и мешался с армейскими чернилами. Дым ел Стеганцову глаза и буквы его взволнованного обращения к моему командиру вышли по-детски неровными...
Через час я уже летел почтовым Ан-2 над заснеженными просторами по направлению к моему родному городу, хотя проездные документы предполагали совсем другой маршрут. Я лежал на заляпанных сургучом тюках и смотрел в квадратный иллюминатор на белую предновогоднюю землю. Там внизу все было по прежнему - виднелись в кюветах перевернутые фуры и смятые легковушки. Вокруг них беспокойными муравьями озабоченно сновали люди. Далеко позади на обрывистом берегу моря несла никому не нужную вахту учебка. Она навсегда уплывала из моей жизни. Я уже не думал о ней - я прикидывал сколько дней я смогу обниматься-целоваться с моей Наденькой, без последующих тяжелых объяснений с командиром спортивной роты. Мой внутренний голос уверенно отвечал: "один день". - "Почему всего один?" - Раздраженно спрашивал я у своего внутреннего голоса, а он уклончиво твердил - "так будет лучше", "так будет лучше". - Лучше! Да что вообще может быть лучше этого - летишь на кукрузнике над заснеженной степью к родному дому, к любимой девушке , к друзьям, к маме и папе и тебе всего девятнадцать и все тебя в этой замечательной стране обожают - и девушки, и бомбилы, и летчики и даже майор Стеганцов. Лучше? – Как бы не так!