Окна гетманской усадьбы, светились в сумерках уютным светом, а хозяин, в соровождении бунчужных, и иностранных гостей Гийома Вассера и мурзы Солхат-Аргына прохаживался перед домом, беседуя то ли о различиях охоты на тарпанов у ногайцев и карчаевских жидов, то ли о преимуществах амузгинских клинков перед ширванскими, а может дискутировалась работа Константина Багрянородного-Порфирогенета «Об управлении империей», - в таких случаях важна не тема, а утонченность беседующих, - но трижды вскричала на дальних сурских разливах, изнемогающая от неразделенной любви болотная выпь, и нехороший ветер с Порогов швырнул песком в лицо трем философам, прервав ход утонченной беседы. - В периметр двора, горяча и без того взбесившихся дригантов, свирепо состязаясь, влетели Самийло Корж и Семен Белый. Ни один не одолел и, зло осадив коней, они закружились толкаясь и все еще горя соперничеством, как буд-то было им мало места не то - на этом обширном подворье, а и на всем белом свете. Невольно попятились гости князя, пугаясь необьяснимого этого противостояния, а когда всадников догнал грохот раскалываемой копытами их коней земли, и поднятое облако курявы закрыла треть неба, они и вовсе поспешили укрыться за клуней. Только Евстафий стоял встречая безумных своих гостей, осыпаемый ошметками сорваной с крыш соломы, хотя и ему стало не по себе когда во двор неспешно въехал последний, третий всадник – на бахматой длинногривой коняге, в невобразимом муравском опашне, волнующимся в лунном свете буйным разнотравьем, по которому перламутровыми облаками кочевали табуны лошадей и черными реками текли, клубились армии мертвецов, которым не было места в этом раю, и от того им ничего другого не оставалось, как став травой и лунным светом светиться изумрудным мехом на плечах задумчивого седовласого всадника с разбитым лицом.
- Принимай гостей, гетман... – гулко как из колодца позвал хозяина Агафон и снял с плеча весло.
- Спаси Христос, путники! Добро пожаловать – отозвался Ружинский и с облегчением увидел как все трое осенили плечи крестным знамением:
- Да вы Ваша Светлость не признали меня поди, - соскочил с лошади монах, поклонился: – Агафон я, инок самаро-пустынский.
- Как так Агафон?! - попятился Ружинский, и снова перекрестился.
- Да что ж тут такого-Агафон и Агафон! – Теперь уж и монаху пришлось удивиться.
- Да то что Агафон - сколько лет уж как на Иоана Предтечу в Порогах сгинул, а и было ему едва за двадцать, а ты вон седой весь, да истрепанный! Темно здесь лица не разобрать – эй вы, там, лодыри, несите огня что ли, - прикрикнул он на колготящихся в доме слуг – гости у нас.
- Как же так, Ваша Свелость - это ж вы меня третьего дня, в ночь за Пороги к Пренцлаву на низ отправляли, со мной и Самийло Корж и Семен Белый, а вот клейноды ваши гетманские, - Агафон извлек из-за пазухи серебряные кругляши, протянул недоумевающему Ружинскому знаки гетманской власти.
- Пренцлава, уж сколько лет как в Валахии, янычары словили – гетман недоуменно стал прикидывать – четыре года,.. не - пять! А может и все шесть. Да он уж шесть лет как в Истамбуле на цепи сидит – я уж и забыл как тебя звать-величать, инок – а ты вон когда объявился... Что ж лучше поздно чем никогда! А клейноды и вправду мои... - гетман еще больше озадачился. – Да принесут ли, наконец, огня? Где эта бестолочь Петро?! - От стен людской робко отделилась девичья тень:
- Не извольте гневаться Ваша Светлость - Петро Кириакович занемогли. Еще в обед слегли - приехал с охоты на джиков и слегли, плохо им стонут, бредют...
- Он занемог - ладно, - а остальные что ж, - все его скопом выхаживают?!
- Не, за ним токмо я хожу, а остальные наши, значит, от ваших гостей попряталися - уж больно они грозные.
- Ага гости им, значит, мои не понравились! – возмутился князь. – Ну так хоть ты, Глафира, сделай милость, не прячься, огня принеси и скажи там, что гостей поить-кормить следует, а не по за углами от них хорониться, - и уже Агафону и козакам, - Боятся они все: всякую неделю покойник, понимаете ли – то дите пропадет на ливаде, то бабу в балке снасильничают да изрежут. И так год за годом – короче, - весело тут у нас... – послал по вас на подмогу гонца - он махнул рукой в сторону мнущегося с ноги на ногу Агафона – так он шесть лет с Суры к вам на Сечь добирался - я уж и ждать престал – думал что не желаете вы до меня гостювать. Это ж когда к вам на Хортицу прибыл?
- А вчера утром и прибыл– где ж его, хуягу, нелегкая шесть лет носила? – пришел черед и козакам удивляться, а гетман показал жестом – тише, тише, все хорошо – он, гетман, рад что хоть сейчас, с шестилетним опозданием, а добрались к нему желанные гости.
- А я вот этого паныча в зеленом гермачке не боюся. Я ищё целкой була, когда они у нас в бане мылися, а после в жопу пьяным напилИся с Данилой- тиуном покойником. А паны-козаки, которые с ним явилися - так про тех мне и без огня видать - мужчины сурьезные, и я их тоже не боюся. - Девка прикрыла фартуком смеющийся рот, поиграла круглыми плечами, церемонно опустив очи долу, протянула козакам крепкую руку:
- Глаша...
- А по батюшке как? – Одновременно спросили козаки, потянулись с седел - знакомится.
- Та слазьте ж вы с лошадок, паны-козаки. Чи вы тикать в степ на ночь глядя од нас намерены – тут вас не покусают, а очень даже наоборот. А зовт меня Глафира Селуяновна Разъебенко.
- Как-как? – не поверили своим ушам козаки.
- Разъебенки мы! – не капелички не смущаясь своей необычной фамилии отвечала девушка. А замуж вот выйду и может статься Ружинской заделаюсь.
- Знай свое место, ключница! –Прикрикнул на девушку гетман. – Совсем страх потеряла, бесстыдница?! Ну ты посмотри на нее - люди с дороги, едва спешились, а она уже тут как тут - вертится, сисЯми трясет!- Гетман, подвигал плечами, - показал как нескромные девушки завлекают заезжих мОлодцев. - Марш за огнем, дура толстомясая! – Девушка обиженно попятилась:
- Ага, вчера была значит для Вашей Светлости «зиронька ясная», а сегодня «толстомясая дура» сделалася. Справная я и никакая не такая не толстомясая! Вот! – она победно взмахнула юбками и скрылась в хате. – Козаки посмеиваясь, раскланялись перед хозяином:
- Билый...
- Корж..
- Ружинский Евстафий... Ох и бедовая, - он кивнул в сторону удалившейся ключницы. Ее батька Селиван Разъебенко у меня служил – ох и бедовый был козак, ну и дочка в отца – ясен-красен!.. А вы значит... те самые... - он в темноте пригляделся к гостям. – Ну, что ж. наслышан, наслышан – как же! Однако ж ничего, решительно ничего не понимаю... шесть лет... м-да-а-а! Но гостям рад, определенно рад!
- Гапон, ты где три года блукал, ты чего за историю такую наплел? Нас у Байды именем гетмана вытребовал, клейнодами размахувал, а тебя тута уж и забыли как звать – экий же ты хуй-голова, парень! – напустились на монаха козаки.
- Ничего я не плел, - третьего дня за ночь Пороги плавом прошел. В Дурной Хате сночевал – там меня сперва размонашили и женили, а после отпиздили и... – инок-расстрига содрогнулся вспомнив печенега - и я как оклемался сразу к вам на Низ, у вас кабанятины покушал, и - обратно на Суру. Все ... – он развел руками.
Осмелевшие слуги принесли, наконец, огонь - Евстафий поднес лампу к лицу монаха.
- И впрямь Агафон, ну точно - и жив, и здоров, только постарел, ну жив-здоров и за это слава Богу! И весло, с тобой отцовское! Ну вы его не ругайте, козаки тут чего-то не так - хрень какая-то... грешным делом И странно и хорошо, что так вышло, не знаю что и сказать!.. Но хорошо, всяко! А вы по-любому, ко времени – дела тут у нас ... – он махнул рукой, показывая что тяжело ему... Ну да после об этом! - Это вот мои гости - Солхат-мурза, Кавалер Левассер Гийом де Боплан, картограф, офицер Их Королевского Величества Жигмунда второго, ученый человек, превосходный стрелок из всех видов самопалов.
А это Солхат-Аргын-мурза - личность в Поле известная! Мурза, знаете ли из юрта Ширинов. Да-а-а! – Гетман значительно покивал – дескать - а что вы думали, - у меня все серьезно: в том числе и пленники.- За Перекопом, аж до Чуфут- и Эни–Кале ихние земли. Определенно лучший сабельщик ширинского бейлика! – Мурза, правда, не по своей воле у нас - братами Баландиными он пленённый. Пленённый, а не пленный – сдался на Самаре без бою-сечи, под честное слово и теперь без охраны живет в усадьбе. Живет– не жалуется и домой в свой ширинский улус не просится, ну а мне и не в тягость. Так что - прошу любить и жаловать... – Он церемонно, представил вышедшим из тени иностранцам запорожцев:
- Это Самийло Корж, умелый воин, замечательный стрелок из лука. А это - Семен Белый - найудачливейший козак, Низа. – Как бы в подтверждение слов луна выглянув из-за облака осветила поблескивающее на сбруе золоченые бляхи Татарин и кавалер раскланялись. – Запоржцы ограничились тем что сняли шапки, кивнули – кланяться не захотели.
- Что ж друзья пройдемте в дом, - а брат Агафон, за лошадками присмотрит - шоб лучше коноводы старались, а там и кушать подадут- мы недолго посекретничаем и вернемся – лады?
- Лады, - пожал плечами инок. - В баньку бы с дороги. Он покосился в сторону чернеющего на берегу строения.
-Слег тиун- болеет, а эти. Гетман махнул рукой туда где в темноте негромко гудели встревоженные голоса слуг, - по мраку не найдут что где.
-Гапон, ты чего это такой нежный заделался? Ха, баню ему подавай, вот еще! - Э-э, брат! Правильному козаку Непры завсегда довольно. – укорили монаха попутчики.
- Ну и славно, - брат Агафон посмотрит что к чему, слуг вот успокоит правильными разговорами, а вас, друзья прошу всех ко мне в кабинет, – пригласил за собой гостей – и козаков, и иноземцев гетман. Мурза бы охотнее пошел на Суру поглазеть на резвящихся в лунном свете дворовых девчат, но раз позвали поплелся за Ружинским и козаками, прислушиваясь к доносящимся со стороны речки взвизгами – замыкал процессию, импрессированный Агафоновским гермачком кавалер Боплан, - он все оглядывалася, но слоняющегося по двору монаха расстригу и бормотал под нос: «l, ardeur de la canicul mistuikque!»...
Согласно древнему обычаю, козаки оружие сняли в сенях: молчаливые бунчужные, привычно собрали клинки, расположились у дверей снаружи, одобрительно поглядывая на суматоху у летней кухни.