Hector and Magda.

...

-- Ваше Мартини.

-- Мартини мужского рода, потому что это вермутЪ!
-- Прошу прощения?
-- Гектор, не мучай девушку.

* * *

-- Так в чём праздник-то?
-- Семь лет назад я избавилась от страшной опасности. От любовника.
-- От мужа? У которого ты всех рыбок зверски убила и растерзала и спустила в унитаз?
-- Хорош ёрничать. Нет, это было до мужа.

Гектор замолчал, отпил Мартини, и впился взглядом в пепельницу; и, вдруг, как будто вспомнив что-то, вытащил сигареты и закурил. Магда тоже достала сигарету; Гектор галантно чиркнул спичкой.

-- Он был мусульманин. Жаркий, горячий мальчик моего возраста. Умный мальчик. Богатый мальчик -- через семью. Знаешь, как у них принято семьёй дорожить? -- Гектор кивнул и снова отпил Мартини. -- Так вот, у нас всё было прекрасно. Он коллекционировал бабочек, спал со мной, и кричал что Америка это великий шайтан. Мне посрать на Америку, главное что он был со мной. У него было такое горячее, гладкое, податливое, текучее тело, и неустанный язык, и громадные шоколадные глаза. А я была ещё маленькая.
-- Все мы были маленькими.

Магда помахала рукой девушке и показала пальцем, чтобы повторили Мартини.

-- У него была такая манера: он разговаривал, не глядя на меня. Он аккуратно накалывал бабочку на булавку, и в то же время говорил, как меня любит, и что мы всегда будем вместе, и будем счастливы навсегда, но при этом смотрел только на булавку, чтобы остриё точно проткнуло самое брюшко ещё трепыхавшейся бабочки, и навсегда пришпилило её к пробковой доске под стеклом в тяжёлой полированной раме. Я ему верила.
-- Почему верила?
-- Потому что лежала на размётанной постели после секса и смотрела в потолок.
-- Так откуда же ты знаешь про бабочек?
-- Дурак ты, Гектор. Во-первых, я слышала как открываются рамы, и как скрипят булавки, входившие в пробковую доску. Проткнув брюшко бабочке. Увеличив его коллекцию. Во-вторых...

Магда задумалась и взболтала Мартини в бокале, чуть не расплескав его на скатерть.

-- Знаешь, у него голос менялся, когда он говорил, не глядя на меня. Либо приторно-сладкий, либо какой-то... отстранённый. Тогда я этого не понимала, а сейчас понимаю. Если он смотрел на дальнее дерево, или на приближающийся автобус, или на своих бабочек, у него был чуть-чуть, совсем чуть-чуть, другой голос.

-- А когда он на тебя смотрел?

-- А он не смотрел на меня. Только в темноте, в постели, пока родителей не было дома, голос был его, его настоящий голос. Понимаешь, Гек... Тишина. Ночь. Темнота. Крахмальные простыни. Жаркое тело. И его голос. Неужели ты не понимаешь? Неужели у тебя такого никогда не было? Скажешь "нет", не поверю.

-- Нет, Магда, я не скажу "нет".

Гектор задумчиво смотрел в окно на траффик Тверского бульвара; в левой руке -- сигарета, дотлевшая до фильтра. Официантка принесла телятину; деликатно поменяла пепельницу; Гектор затоптал окурок.

-- Так в чём же праздник?

-- В том, Гектор, что я избавилась ото лжи. Я просто сбежала.
-- ?
-- Выскочила из постели, оделась наспех поскорее, и побежала по улице. Было поздно, и, надеюсь -- знаю -- что никто меня не видел. А он мне с тех пор никогда не звонил, не писал, не искал встречи. Потому что сам понял, что врал. Может, себе; может, мне; неважно. Скорее всего, по обеим сторонам улицы одновременно.
-- И как же ты это поняла?
-- Да я всегда понимала. Просто признаться себе не могла.
-- Но вот так, сбежать, без объяснений...
-- Объяснения -- кому они нужны? Разве что тем, кто объясняется.

-- И то верно.

* * *

Поднимался рассвет над Тверским бульваром; пара тысяч рублей остались в окрестных магазинах; начали свиристеть птички. Гектор и Магда всё не могли наговориться, выкуривая одну за одной, отпивая снова и снова; по Тверскому бульвару неслись автомобили; прогундел первый троллейбус. Обнялись крепко, поцеловались. И пожали руки так, как только друзья умеют -- чтоб от силы сжатия ладонь свернулась в трубочку, и заболели пальцы.

* * *

-- Ты ведь не предашь.
-- Не предам.

Hector & Magda

Без заголовка

 

Лет в 11-12 у меня наблюдалась какая-то нездоровая тяга к поджиганию. Я жег все: бумагу, пенопласт, я бросал в костер баллончики из-под лака для волос, чтоб погроме ебнуло, и даже патроны от АК-47, которых отчего-то на районе валялось чуть больше, чем дохуя. Последние хлопали , но слава Богу, никого не убили.

А однажды я поджег веранду в детском саду. В отсутствие детей, естественно..  Ну, и она загорелась, в общем-то..  Меня схватила директор сада, выпытала адрес и поволокла домой, к матери.

Вообще-то меня воспитывали в строгости. Любой проступок наказывался, и наказывался серьезно.  Я мысленно попрощался с жизнью.. И вот мы уже дома. Директорша во всех красках описывает, как я спалил веранду, такой-сякой негодяй. Маман таскает меня за уши, называет оболтусом, обещает лишить ежедневных денег на мороженку, и хорошенько всыпать, как только уважаемая директор уйдет.

Уважаемая директор уходит и… И не происходит ничего. Мама продолжает собираться в магазин(занятие, за которым мы её и застали), ни слова не говоря и все как обычно. Я тихо хуею в ожидании ремня, но ремня все нет..  Вместо ремня она интересуется, какую мороженку мне хочется сегодня: литовское белое эскимо или же ленинградское? – Мой хрупкий детский мозг и я следом за ним выпадаем в осадок: я поджег веранду, но мне предлагают эскимо. Я выбрал «Ленинградское». Эстонское эскимо не стали бы есть даже дети голодной Африки.

Мама ушла, а я сидел и думал: ловко она разыграла спектакль перед директрисой. Что всыпет мне, что лишит мороженого..

И было еще чувство. Странное такое и непонятное доселе.. Чувство, что какую бы глупость я не сделал, что бы не натворил, мама всегда будет на моей стороне. Даже если я виноват, но накосячил где-то за пределами родной квартиры и в этом замешаны посторонние люди,  она всегда-всегда будет на моей стороне.

Осознание было настолько ярким.. Удивительным.  Мне было 11 и я решил никогда этим не пользоваться. Мне стало стыдно не за спаленную веранду, мне стало стыдно за то, что маме пришлось разыгрывать такой спектакль из-за меня.  Косячить я, конечно, не перестал, но бегать стал куда быстрее. А когда  ловили, никогда больше не сознавался, где живу. 

 

ДОН ХУАН К КАСТАНЕДЕ ПРИШЁЛ И СПРОСИЛ, ЭЙ КАРЛИТОС ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ, ДОГОНЯЙ

"...– Только если любишь эту землю с неизменной страстью, можешь освободиться от своей печали,– сказан дон Хуан.– Воин всегда весел, потому что любовь его неизменна, и земля, его возлюбленная, обнимает его, осыпая непостижимыми дарами... + "...Он превратился в светящуюся каплю, которая, казалось, плыла по земле, как по воде. Дон Хуан сказал, что таким образом дон Хенаро обнимает огромную Землю и что, несмотря на разницу в размерах. Земля ощутила его объятия..." + "...Дон Хуан объясняет, что он извинился перед гремучей змеей за то, что отнял у нее жизнь, зная, что однажды смерть придет за ним также неожиданно; он говорит, что охотник" находится "на равных" со своей жертвой..."

утренняя молитва

О сверхпредосторожности.

Когда дверь открыта - немножечко глупо в неё стучаться, но трудно поверить, что что-то бывает так просто - и вот ты ебашишь, как можешь, не позволяя начаться, не позволяя сработать гормону духовного роста. Тебе говорят, что открыт горизонт и открыты просторы, что можно идти и уже ничего не бояться, но ты на измене на лютой, и все разговоры тебя заставляют как можно сильнее стучаться. Потом ты сбиваешь в пизду кулаки и колени, потом ты уже понимаешь, что стоило верить, но хули теперь, остаётся лишь охуевленье, что нехуй стучаться, мудила, в открытые двери.

STOP JAGA - обращение граждан к Сергею Собянину




сам был свидетелем того, как люди спиваются и портят себе здоровье этими коктейлями - Red Devil, Jaguar и т.п.
пытался запрещать - тайком покупали, просили покупать других - просто пипец какой-то!
самое ужасное, что те кто подсел сами это редко признают - не водка и хорошо. Но, помимо привыкания к алкоголю, в коктейлях полно всякой другой дряни, которая пагубно сказывается на здоровье, особенно молодых и красивых.