Михаил Сергеевич Лузин родился в 1921 году в Шайтанке Режевского района, окончил неполную среднюю школу и поступил в Свердловский драмтеатр, при котором учился в театральной студии. 24 апреля был призван в ряды Красной Армии, а 2 мая их часть прибыла в г. Тульчин Винницкой области.
В середине июня их полк выдвигается поближе к советско-польской границе. Видимо, командование о приближающейся войне знало, предпринимало какие возможно меры. О том, что войне не миновать, местное население было информировано, пожалуй, не меньше. Провожающие их молчаливыми взглядами женщины в открытую говорили:" Вас, дитки, гонят на фронт."
Вот что вспоминает о том периоде сам М. Лузин. Мы не могли этому верить, зная о том, что с соседними западными странами, особенно с Германией заключен мирный договор. Утро 22 июня встретило нас обычным жарким украинским солнцем. После шестидневного марша уставшие бойцы начали привыкать к обстановке, и знали, чем заняться. Я был назначен ординарцем к командиру батальона.
К сказанному следует добавить, что вооружения на всех не хватало. Кому-то выдали учебные деревянные винтовки, они достались, в основном, выходцам из Средней Азии, узбекам, таджикам, туркменам и казахам. Другие солдаты им немного завидовали: все-таки деревянные винтовки намного легче настоящих автоматов и карабинов. Командиры отделений, а это были старослужащие, вполголоса переговаривались, делились воспоминаниями о доме и предстоящей радостной встрече с родными. Им оставалось служить недели две. Но ночью этого дня сообщили: война.
Воспоминания Лузина
В августе 1941 года наш полк оказался в глубоком окружении. После первого боя от полка остался лишь один батальон. Наутро после короткой схватки, я и мои товарищи были взяты в плен в украинском местечке Староживотовка. В сентябре нас привезли в Польшу, город Холм. На окраине был лагерь для военнопленных: большое ровное поле, огороженное несколькими рядами колючей проволоки. Люди там умирали десятками. Помню, беседуя с одним товарищем, я называл его папашей, так как он действительно был похож на старика. Потом выяснилось, что он моложе меня, сам из Москвы, имеет высшее образование. Вечером легли спать, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. Утром, проснувшись, дотронулся до него, а он - холодный и мертвый. Однажды в лагерь привезли дохлую лошадь. Пленные растащили ее по кускам. В лагере началась дизентерия. Тут, как говорили мужики из похоронной команды, число умерших за сутки доходило до 150 человек. В октябре 1941 нас погрузили в эшелон и привезли в город Нойхамер (Германия). И опять в путь. Колонной. Мы шли,цокая, как конница по каменистой дороге. А все потому, что перед отъездом каждому выдали вместо обуви деревянные колодки. Прохожие смотрели на нас, как на зверей... Нас ждал лагерь №308: бескрайняя территория, на которой то там, то тут торчали лишь каменные уборные. Это был настоящий лагерь смерти. Каждое утро фургоны увозили по 200 трупов. Условия ужасны. Раз в день суп из брюквы и шпината, ночью холод, днем - дубинки конвоиров, их тренировочная стрельба из автоматов. Нельзя описать, до какой степени я был истощен. Зимой завезли к нам сосенки, из которых мы делали шалаши на 50 человек. На ночь ложились плотно друг к другу, поворачивались только по команде, когда устанет бок. Днем в шалаше можно было увидеть, как дышит земля. То были вши. Я заболел тифом, как выжил, неизвестно. Однажды нас выстроили в колонну по сто и погнали в баню. Перед входом скомандовали раздеться. Мылись партиями по 20 человек. Остальные стояли голые на асфальте и ждали своей очереди. А немцы развлекались. В душ дадут либо совсем холодную воду, либо горячую. Всех выходящих полицаи проверяли на чистоту. Если плохо промыты уши или пятки, то загоняли плетками по голой спине обратно. Но как можно было вымыться добела, если многие не видели бани более шести месяцев. К тому же в таких условиях, когда подается холодная вода. Горячей мыться невозможно, она как кипяток. Кто во время мытья умер или обессилел от мучений, тех оставили в коридоре, а нас в количестве 80 человек погнали дальше. В комендатуре 308-го лагеря немцы произвели обыск, и все, кроме одежды, отобрали. По одному, раздетому донага, стали впускать в помещение. Прошедшему осмотр, на правую лопатку спины ставили печать и выдавали личный номер из жести. Я получил №4186. Его носил каждый на шнурке на шее. Евреев или похожих на них, в эту партию не пускали. Их куда-то сразу увезли. А нас после осмотра погрузили в вагоны и через двое суток пути высадили на станции Мальтг. Мы попали в рабочую команду железнодорожников. Около небольшого вокзала в бакгаузе жили пленные. Их было 200 человек. Ограда бакгауза была обнесена двумя рядами проволоки с нейтральной полосой и двумя сторожевыми вышками. До утра мы находились во дворе. После проверки нас по пять человек опять стали запускать в баню. Обслуживали ее свои ребята. Здесь уже была нормальная горячая вода, или нам так показалось после стояния на морозе. Я просидел в чане 15 минут, а полагалось десять. Вдруг мою спину ожег удар плетью. Оглянулся, увидел, что передо мной стоял невысокий светловолосый русский полицай, одетый во французскую форму. То был бывший лейтенант Красной Армии Леонид Орлов, или как его звали пленные, "бог лагеря". Если ему что не нравилось, он налетал как коршун, и бил досмерти.
На следующее утро нас распределили по командам. Я попал на станцию Арнсдорф. Каждый день нас увозили и привозили в лагерь рабочим поездом. Команда состояла из 20-30 человек с двумя конвоирами и полицаем. В нашей команде мастером был изверг по прозвищу "цак-цак", от его рук в могилу ушел не один десяток пленных. Через неделю я им был так избит, что меня без памяти принесли в лагерь. Старички говорили:"Ну теперь тебе хана". Спас меня бывший учитель из Тамбова Иван Солдатов. Не знаю каким образом ему удалось, но он помог мне перейти к другому мастеру на той же станции. В лагере выдавали по 150 граммов хлеба и дважды в день кормили супом из брюквы и шпината с нечищенной картошкой. Военнопленные, хоть и не имели никаких прав, но роптали по поводу плохого питания. Из штаба приезжал капитан, но улучшения наше роптание не давало результата. Полицаи Орлов, бывший майор украинец Анатолий Гайдар и западник Пауль Парфенюк били нас нещадно. Под новый 1943 год Орлов выстроил нас в 11 ночи и заставил молиться, а сам на стол поставил стул, уселся на него.
Нам постоянно хотелось есть. Спасибо чехам-железнодорожникам, они нарочно запоздают подложить тормоз под вагон, когда он катится с сортировочной горки. Он стукнется о другой вагон, глядишь, разбился, картошка посыплется, зерно, огурцы. Мы тут же зарывали продукты между шпал и потом понемногу брали. Постепенно и сами научились так добывать еду. Так, однажды на станции Мальтг слетело с рельсов вместе с паровозом четыре груженых вагона. Досталось тогда от Орлова. С тех пор мы и стали думать, как от него избавиться. Все знали про его шашни с немкой-поварихой. Созрел план. Я поднялся на верхний ярус, где жили полицаи и стал читать "Буревестника" Горького. Подошли и конвоиры, слушали. В конце я добавил: русские победят. Все зааплодировали, но подскочивший Орлов перевел. Естественно, меня начали пороть. Подошел немецкий офицер, поинтересовался. В этот момент Иван Солдатов незаметно передал ему письмо на немецком языке про шашни Орлова. Вскоре повариху и Орлова увезли. Остался Павел Парфенюк, но мы уже до того обнаглели, что ночью сделали ему темную.
В конце 1943 года всю команду лагеря расформировали. Я попал в г. Глатц, работал на железной дороге. На станции Райзихт произошло крушение поезда из-за того, что мы не привернули ляши к рельсам. Нам удалось зарыть мешок сахара. Частью из мешка подкупили конвоира, он взял. И вот тут-то он попался (о человеческая жадность!) мы ему предложили, чтобы он нас по пять человек водил к хозяину якобы на работу. А у хозяина работали украинцы девчата и хлопцы. Они нам дали гражданскую одежду. Но наш план убежать так и не состоялся, потому что вперед всех убежал бывший работник Куйбышевского театра. Водить к хозяину нас не стали. После того, как я объявил себе голодовку, меня направили в деревню на легкий труд. Там встретил старого знакомого Семена Мазаева. Через неделю услышали стрельбу. Мы поняли: наши близко. Тогда мы вошли к барыне и сказали: теперь мы хозяева. Она выкинула белую простыню из окна. Наутро советская разведка вошла в деревню. Это было 6 мая 1945 года.
На снимках: под№1- Австрия, 1945 год, М. Лузин 2-й справа;
под№2 - театральная студия, г. Свердловск, 1939-40 годы, М. Лузин сидит справа;
под №3 - 1941, май, г. Тульчин, полковой адъютант;
ПОД № 4 - 1980 ГОД, г. Реж.
Владимир Сергеев.
Михаил Сергеевич Лузин родился в 1921 году в Шайтанке Режевского района, окончил неполную среднюю школу и поступил в Свердловский драмтеатр, при котором учился в театральной студии. 24 апреля был призван в ряды Красной Армии, а 2 мая их часть прибыла в г. Тульчин Винницкой области.
В середине июня их полк выдвигается поближе к советско-польской границе. Видимо, командование о приближающейся войне знало, предпринимало какие возможно меры. О том, что войне не миновать, местное население было информировано, пожалуй, не меньше. Провожающие их молчаливыми взглядами женщины в открытую говорили:" Вас, дитки, гонят на фронт."
Вот что вспоминает о том периоде сам М. Лузин. Мы не могли этому верить, зная о том, что с соседними западными странами, особенно с Германией заключен мирный договор. Утро 22 июня встретило нас обычным жарким украинским солнцем. После шестидневного марша уставшие бойцы начали привыкать к обстановке, и знали, чем заняться. Я был назначен ординарцем к командиру батальона.
К сказанному следует добавить, что вооружения на всех не хватало. Кому-то выдали учебные деревянные винтовки, они достались, в основном, выходцам из Средней Азии, узбекам, таджикам, туркменам и казахам. Другие солдаты им немного завидовали: все-таки деревянные винтовки намного легче настоящих автоматов и карабинов. Командиры отделений, а это были старослужащие, вполголоса переговаривались, делились воспоминаниями о доме и предстоящей радостной встрече с родными. Им оставалось служить недели две. Но ночью этого дня сообщили: война.
Воспоминания Лузина
В августе 1941 года наш полк оказался в глубоком окружении. После первого боя от полка остался лишь один батальон. Наутро после короткой схватки, я и мои товарищи были взяты в плен в украинском местечке Староживотовка. В сентябре нас привезли в Польшу, город Холм. На окраине был лагерь для военнопленных: большое ровное поле, огороженное несколькими рядами колючей проволоки. Люди там умирали десятками. Помню, беседуя с одним товарищем, я называл его папашей, так как он действительно был похож на старика. Потом выяснилось, что он моложе меня, сам из Москвы, имеет высшее образование. Вечером легли спать, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. Утром, проснувшись, дотронулся до него, а он - холодный и мертвый. Однажды в лагерь привезли дохлую лошадь. Пленные растащили ее по кускам. В лагере началась дизентерия. Тут, как говорили мужики из похоронной команды, число умерших за сутки доходило до 150 человек. В октябре 1941 нас погрузили в эшелон и привезли в город Нойхамер (Германия). И опять в путь. Колонной. Мы шли,цокая, как конница по каменистой дороге. А все потому, что перед отъездом каждому выдали вместо обуви деревянные колодки. Прохожие смотрели на нас, как на зверей... Нас ждал лагерь №308: бескрайняя территория, на которой то там, то тут торчали лишь каменные уборные. Это был настоящий лагерь смерти. Каждое утро фургоны увозили по 200 трупов. Условия ужасны. Раз в день суп из брюквы и шпината, ночью холод, днем - дубинки конвоиров, их тренировочная стрельба из автоматов. Нельзя описать, до какой степени я был истощен. Зимой завезли к нам сосенки, из которых мы делали шалаши на 50 человек. На ночь ложились плотно друг к другу, поворачивались только по команде, когда устанет бок. Днем в шалаше можно было увидеть, как дышит земля. То были вши. Я заболел тифом, как выжил, неизвестно. Однажды нас выстроили в колонну по сто и погнали в баню. Перед входом скомандовали раздеться. Мылись партиями по 20 человек. Остальные стояли голые на асфальте и ждали своей очереди. А немцы развлекались. В душ дадут либо совсем холодную воду, либо горячую. Всех выходящих полицаи проверяли на чистоту. Если плохо промыты уши или пятки, то загоняли плетками по голой спине обратно. Но как можно было вымыться добела, если многие не видели бани более шести месяцев. К тому же в таких условиях, когда подается холодная вода. Горячей мыться невозможно, она как кипяток. Кто во время мытья умер или обессилел от мучений, тех оставили в коридоре, а нас в количестве 80 человек погнали дальше. В комендатуре 308-го лагеря немцы произвели обыск, и все, кроме одежды, отобрали. По одному, раздетому донага, стали впускать в помещение. Прошедшему осмотр, на правую лопатку спины ставили печать и выдавали личный номер из жести. Я получил №4186. Его носил каждый на шнурке на шее. Евреев или похожих на них, в эту партию не пускали. Их куда-то сразу увезли. А нас после осмотра погрузили в вагоны и через двое суток пути высадили на станции Мальтг. Мы попали в рабочую команду железнодорожников. Около небольшого вокзала в бакгаузе жили пленные. Их было 200 человек. Ограда бакгауза была обнесена двумя рядами проволоки с нейтральной полосой и двумя сторожевыми вышками. До утра мы находились во дворе. После проверки нас по пять человек опять стали запускать в баню. Обслуживали ее свои ребята. Здесь уже была нормальная горячая вода, или нам так показалось после стояния на морозе. Я просидел в чане 15 минут, а полагалось десять. Вдруг мою спину ожег удар плетью. Оглянулся, увидел, что передо мной стоял невысокий светловолосый русский полицай, одетый во французскую форму. То был бывший лейтенант Красной Армии Леонид Орлов, или как его звали пленные, "бог лагеря". Если ему что не нравилось, он налетал как коршун, и бил досмерти.
На следующее утро нас распределили по командам. Я попал на станцию Арнсдорф. Каждый день нас увозили и привозили в лагерь рабочим поездом. Команда состояла из 20-30 человек с двумя конвоирами и полицаем. В нашей команде мастером был изверг по прозвищу "цак-цак", от его рук в могилу ушел не один десяток пленных. Через неделю я им был так избит, что меня без памяти принесли в лагерь. Старички говорили:"Ну теперь тебе хана". Спас меня бывший учитель из Тамбова Иван Солдатов. Не знаю каким образом ему удалось, но он помог мне перейти к другому мастеру на той же станции. В лагере выдавали по 150 граммов хлеба и дважды в день кормили супом из брюквы и шпината с нечищенной картошкой. Военнопленные, хоть и не имели никаких прав, но роптали по поводу плохого питания. Из штаба приезжал капитан, но улучшения наше роптание не давало результата. Полицаи Орлов, бывший майор украинец Анатолий Гайдар и западник Пауль Парфенюк били нас нещадно. Под новый 1943 год Орлов выстроил нас в 11 ночи и заставил молиться, а сам на стол поставил стул, уселся на него.
Нам постоянно хотелось есть. Спасибо чехам-железнодорожникам, они нарочно запоздают подложить тормоз под вагон, когда он катится с сортировочной горки. Он стукнется о другой вагон, глядишь, разбился, картошка посыплется, зерно, огурцы. Мы тут же зарывали продукты между шпал и потом понемногу брали. Постепенно и сами научились так добывать еду. Так, однажды на станции Мальтг слетело с рельсов вместе с паровозом четыре груженых вагона. Досталось тогда от Орлова. С тех пор мы и стали думать, как от него избавиться. Все знали про его шашни с немкой-поварихой. Созрел план. Я поднялся на верхний ярус, где жили полицаи и стал читать "Буревестника" Горького. Подошли и конвоиры, слушали. В конце я добавил: русские победят. Все зааплодировали, но подскочивший Орлов перевел. Естественно, меня начали пороть. Подошел немецкий офицер, поинтересовался. В этот момент Иван Солдатов незаметно передал ему письмо на немецком языке про шашни Орлова. Вскоре повариху и Орлова увезли. Остался Павел Парфенюк, но мы уже до того обнаглели, что ночью сделали ему темную.
В конце 1943 года всю команду лагеря расформировали. Я попал в г. Глатц, работал на железной дороге. На станции Райзихт произошло крушение поезда из-за того, что мы не привернули ляши к рельсам. Нам удалось зарыть мешок сахара. Частью из мешка подкупили конвоира, он взял. И вот тут-то он попался (о человеческая жадность!) мы ему предложили, чтобы он нас по пять человек водил к хозяину якобы на работу. А у хозяина работали украинцы девчата и хлопцы. Они нам дали гражданскую одежду. Но наш план убежать так и не состоялся, потому что вперед всех убежал бывший работник Куйбышевского театра. Водить к хозяину нас не стали. После того, как я объявил себе голодовку, меня направили в деревню на легкий труд. Там встретил старого знакомого Семена Мазаева. Через неделю услышали стрельбу. Мы поняли: наши близко. Тогда мы вошли к барыне и сказали: теперь мы хозяева. Она выкинула белую простыню из окна. Наутро советская разведка вошла в деревню. Это было 6 мая 1945 года.
На снимках: под№1- Австрия, 1945 год, М. Лузин 2-й справа;
под№2 - театральная студия, г. Свердловск, 1939-40 годы, М. Лузин сидит справа;
под №3 - 1941, май, г. Тульчин, полковой адъютант;
ПОД № 4 - 1980 ГОД, г. Реж.
Владимир Сергеев.
Михаил Сергеевич Лузин родился в 1921 году в Шайтанке Режевского района, окончил неполную среднюю школу и поступил в Свердловский драмтеатр, при котором учился в театральной студии. 24 апреля был призван в ряды Красной Армии, а 2 мая их часть прибыла в г. Тульчин Винницкой области.
В середине июня их полк выдвигается поближе к советско-польской границе. Видимо, командование о приближающейся войне знало, предпринимало какие возможно меры. О том, что войне не миновать, местное население было информировано, пожалуй, не меньше. Провожающие их молчаливыми взглядами женщины в открытую говорили:" Вас, дитки, гонят на фронт."
Вот что вспоминает о том периоде сам М. Лузин. Мы не могли этому верить, зная о том, что с соседними западными странами, особенно с Германией заключен мирный договор. Утро 22 июня встретило нас обычным жарким украинским солнцем. После шестидневного марша уставшие бойцы начали привыкать к обстановке, и знали, чем заняться. Я был назначен ординарцем к командиру батальона.
К сказанному следует добавить, что вооружения на всех не хватало. Кому-то выдали учебные деревянные винтовки, они достались, в основном, выходцам из Средней Азии, узбекам, таджикам, туркменам и казахам. Другие солдаты им немного завидовали: все-таки деревянные винтовки намного легче настоящих автоматов и карабинов. Командиры отделений, а это были старослужащие, вполголоса переговаривались, делились воспоминаниями о доме и предстоящей радостной встрече с родными. Им оставалось служить недели две. Но ночью этого дня сообщили: война.
Воспоминания Лузина
В августе 1941 года наш полк оказался в глубоком окружении. После первого боя от полка остался лишь один батальон. Наутро после короткой схватки, я и мои товарищи были взяты в плен в украинском местечке Староживотовка. В сентябре нас привезли в Польшу, город Холм. На окраине был лагерь для военнопленных: большое ровное поле, огороженное несколькими рядами колючей проволоки. Люди там умирали десятками. Помню, беседуя с одним товарищем, я называл его папашей, так как он действительно был похож на старика. Потом выяснилось, что он моложе меня, сам из Москвы, имеет высшее образование. Вечером легли спать, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. Утром, проснувшись, дотронулся до него, а он - холодный и мертвый. Однажды в лагерь привезли дохлую лошадь. Пленные растащили ее по кускам. В лагере началась дизентерия. Тут, как говорили мужики из похоронной команды, число умерших за сутки доходило до 150 человек. В октябре 1941 нас погрузили в эшелон и привезли в город Нойхамер (Германия). И опять в путь. Колонной. Мы шли,цокая, как конница по каменистой дороге. А все потому, что перед отъездом каждому выдали вместо обуви деревянные колодки. Прохожие смотрели на нас, как на зверей... Нас ждал лагерь №308: бескрайняя территория, на которой то там, то тут торчали лишь каменные уборные. Это был настоящий лагерь смерти. Каждое утро фургоны увозили по 200 трупов. Условия ужасны. Раз в день суп из брюквы и шпината, ночью холод, днем - дубинки конвоиров, их тренировочная стрельба из автоматов. Нельзя описать, до какой степени я был истощен. Зимой завезли к нам сосенки, из которых мы делали шалаши на 50 человек. На ночь ложились плотно друг к другу, поворачивались только по команде, когда устанет бок. Днем в шалаше можно было увидеть, как дышит земля. То были вши. Я заболел тифом, как выжил, неизвестно. Однажды нас выстроили в колонну по сто и погнали в баню. Перед входом скомандовали раздеться. Мылись партиями по 20 человек. Остальные стояли голые на асфальте и ждали своей очереди. А немцы развлекались. В душ дадут либо совсем холодную воду, либо горячую. Всех выходящих полицаи проверяли на чистоту. Если плохо промыты уши или пятки, то загоняли плетками по голой спине обратно. Но как можно было вымыться добела, если многие не видели бани более шести месяцев. К тому же в таких условиях, когда подается холодная вода. Горячей мыться невозможно, она как кипяток. Кто во время мытья умер или обессилел от мучений, тех оставили в коридоре, а нас в количестве 80 человек погнали дальше. В комендатуре 308-го лагеря немцы произвели обыск, и все, кроме одежды, отобрали. По одному, раздетому донага, стали впускать в помещение. Прошедшему осмотр, на правую лопатку спины ставили печать и выдавали личный номер из жести. Я получил №4186. Его носил каждый на шнурке на шее. Евреев или похожих на них, в эту партию не пускали. Их куда-то сразу увезли. А нас после осмотра погрузили в вагоны и через двое суток пути высадили на станции Мальтг. Мы попали в рабочую команду железнодорожников. Около небольшого вокзала в бакгаузе жили пленные. Их было 200 человек. Ограда бакгауза была обнесена двумя рядами проволоки с нейтральной полосой и двумя сторожевыми вышками. До утра мы находились во дворе. После проверки нас по пять человек опять стали запускать в баню. Обслуживали ее свои ребята. Здесь уже была нормальная горячая вода, или нам так показалось после стояния на морозе. Я просидел в чане 15 минут, а полагалось десять. Вдруг мою спину ожег удар плетью. Оглянулся, увидел, что передо мной стоял невысокий светловолосый русский полицай, одетый во французскую форму. То был бывший лейтенант Красной Армии Леонид Орлов, или как его звали пленные, "бог лагеря". Если ему что не нравилось, он налетал как коршун, и бил досмерти.
На следующее утро нас распределили по командам. Я попал на станцию Арнсдорф. Каждый день нас увозили и привозили в лагерь рабочим поездом. Команда состояла из 20-30 человек с двумя конвоирами и полицаем. В нашей команде мастером был изверг по прозвищу "цак-цак", от его рук в могилу ушел не один десяток пленных. Через неделю я им был так избит, что меня без памяти принесли в лагерь. Старички говорили:"Ну теперь тебе хана". Спас меня бывший учитель из Тамбова Иван Солдатов. Не знаю каким образом ему удалось, но он помог мне перейти к другому мастеру на той же станции. В лагере выдавали по 150 граммов хлеба и дважды в день кормили супом из брюквы и шпината с нечищенной картошкой. Военнопленные, хоть и не имели никаких прав, но роптали по поводу плохого питания. Из штаба приезжал капитан, но улучшения наше роптание не давало результата. Полицаи Орлов, бывший майор украинец Анатолий Гайдар и западник Пауль Парфенюк били нас нещадно. Под новый 1943 год Орлов выстроил нас в 11 ночи и заставил молиться, а сам на стол поставил стул, уселся на него.
Нам постоянно хотелось есть. Спасибо чехам-железнодорожникам, они нарочно запоздают подложить тормоз под вагон, когда он катится с сортировочной горки. Он стукнется о другой вагон, глядишь, разбился, картошка посыплется, зерно, огурцы. Мы тут же зарывали продукты между шпал и потом понемногу брали. Постепенно и сами научились так добывать еду. Так, однажды на станции Мальтг слетело с рельсов вместе с паровозом четыре груженых вагона. Досталось тогда от Орлова. С тех пор мы и стали думать, как от него избавиться. Все знали про его шашни с немкой-поварихой. Созрел план. Я поднялся на верхний ярус, где жили полицаи и стал читать "Буревестника" Горького. Подошли и конвоиры, слушали. В конце я добавил: русские победят. Все зааплодировали, но подскочивший Орлов перевел. Естественно, меня начали пороть. Подошел немецкий офицер, поинтересовался. В этот момент Иван Солдатов незаметно передал ему письмо на немецком языке про шашни Орлова. Вскоре повариху и Орлова увезли. Остался Павел Парфенюк, но мы уже до того обнаглели, что ночью сделали ему темную.
В конце 1943 года всю команду лагеря расформировали. Я попал в г. Глатц, работал на железной дороге. На станции Райзихт произошло крушение поезда из-за того, что мы не привернули ляши к рельсам. Нам удалось зарыть мешок сахара. Частью из мешка подкупили конвоира, он взял. И вот тут-то он попался (о человеческая жадность!) мы ему предложили, чтобы он нас по пять человек водил к хозяину якобы на работу. А у хозяина работали украинцы девчата и хлопцы. Они нам дали гражданскую одежду. Но наш план убежать так и не состоялся, потому что вперед всех убежал бывший работник Куйбышевского театра. Водить к хозяину нас не стали. После того, как я объявил себе голодовку, меня направили в деревню на легкий труд. Там встретил старого знакомого Семена Мазаева. Через неделю услышали стрельбу. Мы поняли: наши близко. Тогда мы вошли к барыне и сказали: теперь мы хозяева. Она выкинула белую простыню из окна. Наутро советская разведка вошла в деревню. Это было 6 мая 1945 года.
На снимках: под№1- Австрия, 1945 год, М. Лузин 2-й справа;
под№2 - театральная студия, г. Свердловск, 1939-40 годы, М. Лузин сидит справа;
под №3 - 1941, май, г. Тульчин, полковой адъютант;
ПОД № 4 - 1980 ГОД, г. Реж.
Владимир Сергеев.
Михаил Сергеевич Лузин родился в 1921 году в Шайтанке Режевского района, окончил неполную среднюю школу и поступил в Свердловский драмтеатр, при котором учился в театральной студии. 24 апреля был призван в ряды Красной Армии, а 2 мая их часть прибыла в г. Тульчин Винницкой области.
В середине июня их полк выдвигается поближе к советско-польской границе. Видимо, командование о приближающейся войне знало, предпринимало какие возможно меры. О том, что войне не миновать, местное население было информировано, пожалуй, не меньше. Провожающие их молчаливыми взглядами женщины в открытую говорили:" Вас, дитки, гонят на фронт."
Вот что вспоминает о том периоде сам М. Лузин. Мы не могли этому верить, зная о том, что с соседними западными странами, особенно с Германией заключен мирный договор. Утро 22 июня встретило нас обычным жарким украинским солнцем. После шестидневного марша уставшие бойцы начали привыкать к обстановке, и знали, чем заняться. Я был назначен ординарцем к командиру батальона.
К сказанному следует добавить, что вооружения на всех не хватало. Кому-то выдали учебные деревянные винтовки, они достались, в основном, выходцам из Средней Азии, узбекам, таджикам, туркменам и казахам. Другие солдаты им немного завидовали: все-таки деревянные винтовки намного легче настоящих автоматов и карабинов. Командиры отделений, а это были старослужащие, вполголоса переговаривались, делились воспоминаниями о доме и предстоящей радостной встрече с родными. Им оставалось служить недели две. Но ночью этого дня сообщили: война.
Воспоминания Лузина
В августе 1941 года наш полк оказался в глубоком окружении. После первого боя от полка остался лишь один батальон. Наутро после короткой схватки, я и мои товарищи были взяты в плен в украинском местечке Староживотовка. В сентябре нас привезли в Польшу, город Холм. На окраине был лагерь для военнопленных: большое ровное поле, огороженное несколькими рядами колючей проволоки. Люди там умирали десятками. Помню, беседуя с одним товарищем, я называл его папашей, так как он действительно был похож на старика. Потом выяснилось, что он моложе меня, сам из Москвы, имеет высшее образование. Вечером легли спать, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. Утром, проснувшись, дотронулся до него, а он - холодный и мертвый. Однажды в лагерь привезли дохлую лошадь. Пленные растащили ее по кускам. В лагере началась дизентерия. Тут, как говорили мужики из похоронной команды, число умерших за сутки доходило до 150 человек. В октябре 1941 нас погрузили в эшелон и привезли в город Нойхамер (Германия). И опять в путь. Колонной. Мы шли,цокая, как конница по каменистой дороге. А все потому, что перед отъездом каждому выдали вместо обуви деревянные колодки. Прохожие смотрели на нас, как на зверей... Нас ждал лагерь №308: бескрайняя территория, на которой то там, то тут торчали лишь каменные уборные. Это был настоящий лагерь смерти. Каждое утро фургоны увозили по 200 трупов. Условия ужасны. Раз в день суп из брюквы и шпината, ночью холод, днем - дубинки конвоиров, их тренировочная стрельба из автоматов. Нельзя описать, до какой степени я был истощен. Зимой завезли к нам сосенки, из которых мы делали шалаши на 50 человек. На ночь ложились плотно друг к другу, поворачивались только по команде, когда устанет бок. Днем в шалаше можно было увидеть, как дышит земля. То были вши. Я заболел тифом, как выжил, неизвестно. Однажды нас выстроили в колонну по сто и погнали в баню. Перед входом скомандовали раздеться. Мылись партиями по 20 человек. Остальные стояли голые на асфальте и ждали своей очереди. А немцы развлекались. В душ дадут либо совсем холодную воду, либо горячую. Всех выходящих полицаи проверяли на чистоту. Если плохо промыты уши или пятки, то загоняли плетками по голой спине обратно. Но как можно было вымыться добела, если многие не видели бани более шести месяцев. К тому же в таких условиях, когда подается холодная вода. Горячей мыться невозможно, она как кипяток. Кто во время мытья умер или обессилел от мучений, тех оставили в коридоре, а нас в количестве 80 человек погнали дальше. В комендатуре 308-го лагеря немцы произвели обыск, и все, кроме одежды, отобрали. По одному, раздетому донага, стали впускать в помещение. Прошедшему осмотр, на правую лопатку спины ставили печать и выдавали личный номер из жести. Я получил №4186. Его носил каждый на шнурке на шее. Евреев или похожих на них, в эту партию не пускали. Их куда-то сразу увезли. А нас после осмотра погрузили в вагоны и через двое суток пути высадили на станции Мальтг. Мы попали в рабочую команду железнодорожников. Около небольшого вокзала в бакгаузе жили пленные. Их было 200 человек. Ограда бакгауза была обнесена двумя рядами проволоки с нейтральной полосой и двумя сторожевыми вышками. До утра мы находились во дворе. После проверки нас по пять человек опять стали запускать в баню. Обслуживали ее свои ребята. Здесь уже была нормальная горячая вода, или нам так показалось после стояния на морозе. Я просидел в чане 15 минут, а полагалось десять. Вдруг мою спину ожег удар плетью. Оглянулся, увидел, что передо мной стоял невысокий светловолосый русский полицай, одетый во французскую форму. То был бывший лейтенант Красной Армии Леонид Орлов, или как его звали пленные, "бог лагеря". Если ему что не нравилось, он налетал как коршун, и бил досмерти.
На следующее утро нас распределили по командам. Я попал на станцию Арнсдорф. Каждый день нас увозили и привозили в лагерь рабочим поездом. Команда состояла из 20-30 человек с двумя конвоирами и полицаем. В нашей команде мастером был изверг по прозвищу "цак-цак", от его рук в могилу ушел не один десяток пленных. Через неделю я им был так избит, что меня без памяти принесли в лагерь. Старички говорили:"Ну теперь тебе хана". Спас меня бывший учитель из Тамбова Иван Солдатов. Не знаю каким образом ему удалось, но он помог мне перейти к другому мастеру на той же станции. В лагере выдавали по 150 граммов хлеба и дважды в день кормили супом из брюквы и шпината с нечищенной картошкой. Военнопленные, хоть и не имели никаких прав, но роптали по поводу плохого питания. Из штаба приезжал капитан, но улучшения наше роптание не давало результата. Полицаи Орлов, бывший майор украинец Анатолий Гайдар и западник Пауль Парфенюк били нас нещадно. Под новый 1943 год Орлов выстроил нас в 11 ночи и заставил молиться, а сам на стол поставил стул, уселся на него.
Нам постоянно хотелось есть. Спасибо чехам-железнодорожникам, они нарочно запоздают подложить тормоз под вагон, когда он катится с сортировочной горки. Он стукнется о другой вагон, глядишь, разбился, картошка посыплется, зерно, огурцы. Мы тут же зарывали продукты между шпал и потом понемногу брали. Постепенно и сами научились так добывать еду. Так, однажды на станции Мальтг слетело с рельсов вместе с паровозом четыре груженых вагона. Досталось тогда от Орлова. С тех пор мы и стали думать, как от него избавиться. Все знали про его шашни с немкой-поварихой. Созрел план. Я поднялся на верхний ярус, где жили полицаи и стал читать "Буревестника" Горького. Подошли и конвоиры, слушали. В конце я добавил: русские победят. Все зааплодировали, но подскочивший Орлов перевел. Естественно, меня начали пороть. Подошел немецкий офицер, поинтересовался. В этот момент Иван Солдатов незаметно передал ему письмо на немецком языке про шашни Орлова. Вскоре повариху и Орлова увезли. Остался Павел Парфенюк, но мы уже до того обнаглели, что ночью сделали ему темную.
В конце 1943 года всю команду лагеря расформировали. Я попал в г. Глатц, работал на железной дороге. На станции Райзихт произошло крушение поезда из-за того, что мы не привернули ляши к рельсам. Нам удалось зарыть мешок сахара. Частью из мешка подкупили конвоира, он взял. И вот тут-то он попался (о человеческая жадность!) мы ему предложили, чтобы он нас по пять человек водил к хозяину якобы на работу. А у хозяина работали украинцы девчата и хлопцы. Они нам дали гражданскую одежду. Но наш план убежать так и не состоялся, потому что вперед всех убежал бывший работник Куйбышевского театра. Водить к хозяину нас не стали. После того, как я объявил себе голодовку, меня направили в деревню на легкий труд. Там встретил старого знакомого Семена Мазаева. Через неделю услышали стрельбу. Мы поняли: наши близко. Тогда мы вошли к барыне и сказали: теперь мы хозяева. Она выкинула белую простыню из окна. Наутро советская разведка вошла в деревню. Это было 6 мая 1945 года.
На снимках: под№1- Австрия, 1945 год, М. Лузин 2-й справа;
под№2 - театральная студия, г. Свердловск, 1939-40 годы, М. Лузин сидит справа;
под №3 - 1941, май, г. Тульчин, полковой адъютант;
ПОД № 4 - 1980 ГОД, г. Реж.
Владимир Сергеев.
Михаил Сергеевич Лузин родился в 1921 году в Шайтанке Режевского района, окончил неполную среднюю школу и поступил в Свердловский драмтеатр, при котором учился в театральной студии. 24 апреля был призван в ряды Красной Армии, а 2 мая их часть прибыла в г. Тульчин Винницкой области.
В середине июня их полк выдвигается поближе к советско-польской границе. Видимо, командование о приближающейся войне знало, предпринимало какие возможно меры. О том, что войне не миновать, местное население было информировано, пожалуй, не меньше. Провожающие их молчаливыми взглядами женщины в открытую говорили:" Вас, дитки, гонят на фронт."
Вот что вспоминает о том периоде сам М. Лузин. Мы не могли этому верить, зная о том, что с соседними западными странами, особенно с Германией заключен мирный договор. Утро 22 июня встретило нас обычным жарким украинским солнцем. После шестидневного марша уставшие бойцы начали привыкать к обстановке, и знали, чем заняться. Я был назначен ординарцем к командиру батальона.
К сказанному следует добавить, что вооружения на всех не хватало. Кому-то выдали учебные деревянные винтовки, они достались, в основном, выходцам из Средней Азии, узбекам, таджикам, туркменам и казахам. Другие солдаты им немного завидовали: все-таки деревянные винтовки намного легче настоящих автоматов и карабинов. Командиры отделений, а это были старослужащие, вполголоса переговаривались, делились воспоминаниями о доме и предстоящей радостной встрече с родными. Им оставалось служить недели две. Но ночью этого дня сообщили: война.
Воспоминания Лузина
В августе 1941 года наш полк оказался в глубоком окружении. После первого боя от полка остался лишь один батальон. Наутро после короткой схватки, я и мои товарищи были взяты в плен в украинском местечке Староживотовка. В сентябре нас привезли в Польшу, город Холм. На окраине был лагерь для военнопленных: большое ровное поле, огороженное несколькими рядами колючей проволоки. Люди там умирали десятками. Помню, беседуя с одним товарищем, я называл его папашей, так как он действительно был похож на старика. Потом выяснилось, что он моложе меня, сам из Москвы, имеет высшее образование. Вечером легли спать, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. Утром, проснувшись, дотронулся до него, а он - холодный и мертвый. Однажды в лагерь привезли дохлую лошадь. Пленные растащили ее по кускам. В лагере началась дизентерия. Тут, как говорили мужики из похоронной команды, число умерших за сутки доходило до 150 человек. В октябре 1941 нас погрузили в эшелон и привезли в город Нойхамер (Германия). И опять в путь. Колонной. Мы шли,цокая, как конница по каменистой дороге. А все потому, что перед отъездом каждому выдали вместо обуви деревянные колодки. Прохожие смотрели на нас, как на зверей... Нас ждал лагерь №308: бескрайняя территория, на которой то там, то тут торчали лишь каменные уборные. Это был настоящий лагерь смерти. Каждое утро фургоны увозили по 200 трупов. Условия ужасны. Раз в день суп из брюквы и шпината, ночью холод, днем - дубинки конвоиров, их тренировочная стрельба из автоматов. Нельзя описать, до какой степени я был истощен. Зимой завезли к нам сосенки, из которых мы делали шалаши на 50 человек. На ночь ложились плотно друг к другу, поворачивались только по команде, когда устанет бок. Днем в шалаше можно было увидеть, как дышит земля. То были вши. Я заболел тифом, как выжил, неизвестно. Однажды нас выстроили в колонну по сто и погнали в баню. Перед входом скомандовали раздеться. Мылись партиями по 20 человек. Остальные стояли голые на асфальте и ждали своей очереди. А немцы развлекались. В душ дадут либо совсем холодную воду, либо горячую. Всех выходящих полицаи проверяли на чистоту. Если плохо промыты уши или пятки, то загоняли плетками по голой спине обратно. Но как можно было вымыться добела, если многие не видели бани более шести месяцев. К тому же в таких условиях, когда подается холодная вода. Горячей мыться невозможно, она как кипяток. Кто во время мытья умер или обессилел от мучений, тех оставили в коридоре, а нас в количестве 80 человек погнали дальше. В комендатуре 308-го лагеря немцы произвели обыск, и все, кроме одежды, отобрали. По одному, раздетому донага, стали впускать в помещение. Прошедшему осмотр, на правую лопатку спины ставили печать и выдавали личный номер из жести. Я получил №4186. Его носил каждый на шнурке на шее. Евреев или похожих на них, в эту партию не пускали. Их куда-то сразу увезли. А нас после осмотра погрузили в вагоны и через двое суток пути высадили на станции Мальтг. Мы попали в рабочую команду железнодорожников. Около небольшого вокзала в бакгаузе жили пленные. Их было 200 человек. Ограда бакгауза была обнесена двумя рядами проволоки с нейтральной полосой и двумя сторожевыми вышками. До утра мы находились во дворе. После проверки нас по пять человек опять стали запускать в баню. Обслуживали ее свои ребята. Здесь уже была нормальная горячая вода, или нам так показалось после стояния на морозе. Я просидел в чане 15 минут, а полагалось десять. Вдруг мою спину ожег удар плетью. Оглянулся, увидел, что передо мной стоял невысокий светловолосый русский полицай, одетый во французскую форму. То был бывший лейтенант Красной Армии Леонид Орлов, или как его звали пленные, "бог лагеря". Если ему что не нравилось, он налетал как коршун, и бил досмерти.
На следующее утро нас распределили по командам. Я попал на станцию Арнсдорф. Каждый день нас увозили и привозили в лагерь рабочим поездом. Команда состояла из 20-30 человек с двумя конвоирами и полицаем. В нашей команде мастером был изверг по прозвищу "цак-цак", от его рук в могилу ушел не один десяток пленных. Через неделю я им был так избит, что меня без памяти принесли в лагерь. Старички говорили:"Ну теперь тебе хана". Спас меня бывший учитель из Тамбова Иван Солдатов. Не знаю каким образом ему удалось, но он помог мне перейти к другому мастеру на той же станции. В лагере выдавали по 150 граммов хлеба и дважды в день кормили супом из брюквы и шпината с нечищенной картошкой. Военнопленные, хоть и не имели никаких прав, но роптали по поводу плохого питания. Из штаба приезжал капитан, но улучшения наше роптание не давало результата. Полицаи Орлов, бывший майор украинец Анатолий Гайдар и западник Пауль Парфенюк били нас нещадно. Под новый 1943 год Орлов выстроил нас в 11 ночи и заставил молиться, а сам на стол поставил стул, уселся на него.
Нам постоянно хотелось есть. Спасибо чехам-железнодорожникам, они нарочно запоздают подложить тормоз под вагон, когда он катится с сортировочной горки. Он стукнется о другой вагон, глядишь, разбился, картошка посыплется, зерно, огурцы. Мы тут же зарывали продукты между шпал и потом понемногу брали. Постепенно и сами научились так добывать еду. Так, однажды на станции Мальтг слетело с рельсов вместе с паровозом четыре груженых вагона. Досталось тогда от Орлова. С тех пор мы и стали думать, как от него избавиться. Все знали про его шашни с немкой-поварихой. Созрел план. Я поднялся на верхний ярус, где жили полицаи и стал читать "Буревестника" Горького. Подошли и конвоиры, слушали. В конце я добавил: русские победят. Все зааплодировали, но подскочивший Орлов перевел. Естественно, меня начали пороть. Подошел немецкий офицер, поинтересовался. В этот момент Иван Солдатов незаметно передал ему письмо на немецком языке про шашни Орлова. Вскоре повариху и Орлова увезли. Остался Павел Парфенюк, но мы уже до того обнаглели, что ночью сделали ему темную.
В конце 1943 года всю команду лагеря расформировали. Я попал в г. Глатц, работал на железной дороге. На станции Райзихт произошло крушение поезда из-за того, что мы не привернули ляши к рельсам. Нам удалось зарыть мешок сахара. Частью из мешка подкупили конвоира, он взял. И вот тут-то он попался (о человеческая жадность!) мы ему предложили, чтобы он нас по пять человек водил к хозяину якобы на работу. А у хозяина работали украинцы девчата и хлопцы. Они нам дали гражданскую одежду. Но наш план убежать так и не состоялся, потому что вперед всех убежал бывший работник Куйбышевского театра. Водить к хозяину нас не стали. После того, как я объявил себе голодовку, меня направили в деревню на легкий труд. Там встретил старого знакомого Семена Мазаева. Через неделю услышали стрельбу. Мы поняли: наши близко. Тогда мы вошли к барыне и сказали: теперь мы хозяева. Она выкинула белую простыню из окна. Наутро советская разведка вошла в деревню. Это было 6 мая 1945 года.
На снимках: под№1- Австрия, 1945 год, М. Лузин 2-й справа;
под№2 - театральная студия, г. Свердловск, 1939-40 годы, М. Лузин сидит справа;
под №3 - 1941, май, г. Тульчин, полковой адъютант;
ПОД № 4 - 1980 ГОД, г. Реж.
Владимир Сергеев.
Михаил Сергеевич Лузин родился в 1921 году в Шайтанке Режевского района, окончил неполную среднюю школу и поступил в Свердловский драмтеатр, при котором учился в театральной студии. 24 апреля был призван в ряды Красной Армии, а 2 мая их часть прибыла в г. Тульчин Винницкой области.
В середине июня их полк выдвигается поближе к советско-польской границе. Видимо, командование о приближающейся войне знало, предпринимало какие возможно меры. О том, что войне не миновать, местное население было информировано, пожалуй, не меньше. Провожающие их молчаливыми взглядами женщины в открытую говорили:" Вас, дитки, гонят на фронт."
Вот что вспоминает о том периоде сам М. Лузин. Мы не могли этому верить, зная о том, что с соседними западными странами, особенно с Германией заключен мирный договор. Утро 22 июня встретило нас обычным жарким украинским солнцем. После шестидневного марша уставшие бойцы начали привыкать к обстановке, и знали, чем заняться. Я был назначен ординарцем к командиру батальона.
К сказанному следует добавить, что вооружения на всех не хватало. Кому-то выдали учебные деревянные винтовки, они достались, в основном, выходцам из Средней Азии, узбекам, таджикам, туркменам и казахам. Другие солдаты им немного завидовали: все-таки деревянные винтовки намного легче настоящих автоматов и карабинов. Командиры отделений, а это были старослужащие, вполголоса переговаривались, делились воспоминаниями о доме и предстоящей радостной встрече с родными. Им оставалось служить недели две. Но ночью этого дня сообщили: война.
Воспоминания Лузина
В августе 1941 года наш полк оказался в глубоком окружении. После первого боя от полка остался лишь один батальон. Наутро после короткой схватки, я и мои товарищи были взяты в плен в украинском местечке Староживотовка. В сентябре нас привезли в Польшу, город Холм. На окраине был лагерь для военнопленных: большое ровное поле, огороженное несколькими рядами колючей проволоки. Люди там умирали десятками. Помню, беседуя с одним товарищем, я называл его папашей, так как он действительно был похож на старика. Потом выяснилось, что он моложе меня, сам из Москвы, имеет высшее образование. Вечером легли спать, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. Утром, проснувшись, дотронулся до него, а он - холодный и мертвый. Однажды в лагерь привезли дохлую лошадь. Пленные растащили ее по кускам. В лагере началась дизентерия. Тут, как говорили мужики из похоронной команды, число умерших за сутки доходило до 150 человек. В октябре 1941 нас погрузили в эшелон и привезли в город Нойхамер (Германия). И опять в путь. Колонной. Мы шли,цокая, как конница по каменистой дороге. А все потому, что перед отъездом каждому выдали вместо обуви деревянные колодки. Прохожие смотрели на нас, как на зверей... Нас ждал лагерь №308: бескрайняя территория, на которой то там, то тут торчали лишь каменные уборные. Это был настоящий лагерь смерти. Каждое утро фургоны увозили по 200 трупов. Условия ужасны. Раз в день суп из брюквы и шпината, ночью холод, днем - дубинки конвоиров, их тренировочная стрельба из автоматов. Нельзя описать, до какой степени я был истощен. Зимой завезли к нам сосенки, из которых мы делали шалаши на 50 человек. На ночь ложились плотно друг к другу, поворачивались только по команде, когда устанет бок. Днем в шалаше можно было увидеть, как дышит земля. То были вши. Я заболел тифом, как выжил, неизвестно. Однажды нас выстроили в колонну по сто и погнали в баню. Перед входом скомандовали раздеться. Мылись партиями по 20 человек. Остальные стояли голые на асфальте и ждали своей очереди. А немцы развлекались. В душ дадут либо совсем холодную воду, либо горячую. Всех выходящих полицаи проверяли на чистоту. Если плохо промыты уши или пятки, то загоняли плетками по голой спине обратно. Но как можно было вымыться добела, если многие не видели бани более шести месяцев. К тому же в таких условиях, когда подается холодная вода. Горячей мыться невозможно, она как кипяток. Кто во время мытья умер или обессилел от мучений, тех оставили в коридоре, а нас в количестве 80 человек погнали дальше. В комендатуре 308-го лагеря немцы произвели обыск, и все, кроме одежды, отобрали. По одному, раздетому донага, стали впускать в помещение. Прошедшему осмотр, на правую лопатку спины ставили печать и выдавали личный номер из жести. Я получил №4186. Его носил каждый на шнурке на шее. Евреев или похожих на них, в эту партию не пускали. Их куда-то сразу увезли. А нас после осмотра погрузили в вагоны и через двое суток пути высадили на станции Мальтг. Мы попали в рабочую команду железнодорожников. Около небольшого вокзала в бакгаузе жили пленные. Их было 200 человек. Ограда бакгауза была обнесена двумя рядами проволоки с нейтральной полосой и двумя сторожевыми вышками. До утра мы находились во дворе. После проверки нас по пять человек опять стали запускать в баню. Обслуживали ее свои ребята. Здесь уже была нормальная горячая вода, или нам так показалось после стояния на морозе. Я просидел в чане 15 минут, а полагалось десять. Вдруг мою спину ожег удар плетью. Оглянулся, увидел, что передо мной стоял невысокий светловолосый русский полицай, одетый во французскую форму. То был бывший лейтенант Красной Армии Леонид Орлов, или как его звали пленные, "бог лагеря". Если ему что не нравилось, он налетал как коршун, и бил досмерти.
На следующее утро нас распределили по командам. Я попал на станцию Арнсдорф. Каждый день нас увозили и привозили в лагерь рабочим поездом. Команда состояла из 20-30 человек с двумя конвоирами и полицаем. В нашей команде мастером был изверг по прозвищу "цак-цак", от его рук в могилу ушел не один десяток пленных. Через неделю я им был так избит, что меня без памяти принесли в лагерь. Старички говорили:"Ну теперь тебе хана". Спас меня бывший учитель из Тамбова Иван Солдатов. Не знаю каким образом ему удалось, но он помог мне перейти к другому мастеру на той же станции. В лагере выдавали по 150 граммов хлеба и дважды в день кормили супом из брюквы и шпината с нечищенной картошкой. Военнопленные, хоть и не имели никаких прав, но роптали по поводу плохого питания. Из штаба приезжал капитан, но улучшения наше роптание не давало результата. Полицаи Орлов, бывший майор украинец Анатолий Гайдар и западник Пауль Парфенюк били нас нещадно. Под новый 1943 год Орлов выстроил нас в 11 ночи и заставил молиться, а сам на стол поставил стул, уселся на него.
Нам постоянно хотелось есть. Спасибо чехам-железнодорожникам, они нарочно запоздают подложить тормоз под вагон, когда он катится с сортировочной горки. Он стукнется о другой вагон, глядишь, разбился, картошка посыплется, зерно, огурцы. Мы тут же зарывали продукты между шпал и потом понемногу брали. Постепенно и сами научились так добывать еду. Так, однажды на станции Мальтг слетело с рельсов вместе с паровозом четыре груженых вагона. Досталось тогда от Орлова. С тех пор мы и стали думать, как от него избавиться. Все знали про его шашни с немкой-поварихой. Созрел план. Я поднялся на верхний ярус, где жили полицаи и стал читать "Буревестника" Горького. Подошли и конвоиры, слушали. В конце я добавил: русские победят. Все зааплодировали, но подскочивший Орлов перевел. Естественно, меня начали пороть. Подошел немецкий офицер, поинтересовался. В этот момент Иван Солдатов незаметно передал ему письмо на немецком языке про шашни Орлова. Вскоре повариху и Орлова увезли. Остался Павел Парфенюк, но мы уже до того обнаглели, что ночью сделали ему темную.
В конце 1943 года всю команду лагеря расформировали. Я попал в г. Глатц, работал на железной дороге. На станции Райзихт произошло крушение поезда из-за того, что мы не привернули ляши к рельсам. Нам удалось зарыть мешок сахара. Частью из мешка подкупили конвоира, он взял. И вот тут-то он попался (о человеческая жадность!) мы ему предложили, чтобы он нас по пять человек водил к хозяину якобы на работу. А у хозяина работали украинцы девчата и хлопцы. Они нам дали гражданскую одежду. Но наш план убежать так и не состоялся, потому что вперед всех убежал бывший работник Куйбышевского театра. Водить к хозяину нас не стали. После того, как я объявил себе голодовку, меня направили в деревню на легкий труд. Там встретил старого знакомого Семена Мазаева. Через неделю услышали стрельбу. Мы поняли: наши близко. Тогда мы вошли к барыне и сказали: теперь мы хозяева. Она выкинула белую простыню из окна. Наутро советская разведка вошла в деревню. Это было 6 мая 1945 года.
На снимках: под№1- Австрия, 1945 год, М. Лузин 2-й справа;
под№2 - театральная студия, г. Свердловск, 1939-40 годы, М. Лузин сидит справа;
под №3 - 1941, май, г. Тульчин, полковой адъютант;
ПОД № 4 - 1980 ГОД, г. Реж.
Владимир Сергеев. v
