Отгремели победные парады. Да, все было очень красиво и празднично. Но вспомнилось вдруг вот что: когда бабушка с маленьким, месячным папой и 4-летним дядей Колей отправилась в эвакуацию (дедушка был на фронте с первого дня войны и дошел до Вены), ее сестра, тетя Вера, осталась в Москве, а детей увезли каким-то другим эшелоном (не знаю почему), и она (тетя Вера) потом уже никогда их не увидела. То ли эшелон разбомбили, то ли детей записали под другими фамилиями, но она их не нашла. Какой ужас, вы только задумайтесь на минутку. Нет, было страшно все на войне, но вот потерять детей. И "враги сожгли родную хату", и сожженные города, но вот такое - потерять своих детей. Это ж тронешься умом! А тетя Вера после войны приехала к дедушке и бабушке в Каунас из Таловой под Воронежем и жила с ними, заботилась о папе и дяде Коле. Была такая добрая и неозлобленная!
Мой папа вспоминает о поездке с тетей Верой в Кочергинас (это в Литве, где они жили после войны):
Приехала она очень расстроенная: в поезде у нее украли ночью чемодан! Только сумочка с документами и путевкой осталась под подушкой. Мама успокаивала ее весь день, поделилась платьями и чем могла, а добрая тетя Вера все переживала из-за пропавших подарков для меня и Кольки...
Я впервые попал на настоящий пароход и чувствовал себя, наверное как Петя Бачей на "Тургеневе"! Все было красиво и необычно - от посадки и отплытия до кочергинской пристани под прибрежными соснами. А садились мы недалеко от дома, поскольку жили на набережной и до речного вокзала было рукой подать. Отплывали душным вечером. В каюту не пошли, а устроились на верхней палубе на каких-то мешках, пахнувших, как помню, сеном и яблоками. Проплыли мимо нашего дома, пожарной части, старого костела и вскоре... совсем стемнело. Пароход был старый, с огромными плицами, а палуба все время неприятно дрожала. Народ расположился где только мог, кроме низа, где было нестерпимо душно. Светили редкие тускловатые лампочки. Не было никакого радио и музыки... Ревела, надрываясь машина где-то внизу, и мне очень захотелось посмотреть на нее и на машинистов.
Тетя Вера задремала, я немножко посидел и пошел, переваливаясь (короткие и узкие штанишки не позволяли перешагивать!) через горы всевозможной клади, в сторону капитанской рубки. Конечно, на меня никто не обращал внимания, и я мог идти куда угодно, но я не знал точно, где же все-таки прячется машина...
Немного поплутав вокруг главной корабельной надстройки с рубкой и мощным прожектором, я очутился перед серой стальной дверью с большим рычагом-запором. Если бы дверь была одушевленной, она бы всласть посмеялась над моими натужными попытками открыть ее: рычаг был мертво-неприступным. Пришлось сдаться и отойти в сторонку, согреваясь надеждой увидеть, как дверь откроется невеликими усилиями кого-нибудь из команды... Так и случилось. Послышались чьи-то утробные шаги по железной лестнице.
Тяжелая дверь нехотя выпустила на палубу чумазого матросика, голого по пояс. Был он мокрый от пота и блестел, как бронзовый рыцарь в Историческом музее, в прохладных залах которого мы с ребятами частенько спасались от жары. Матрос устало пошел к корме, оставив дверь полуоткрытой... Осмотревшись (на всякий случай), я быстренько шмыгнул в раскаленное нутро неизвестного мне помещения..
В грохочущем полутемном коридорчике было несколько черных дверей. Я наугад попытался открыть первую слева.. Дверь подалась легко, а потом вдруг резко распахнулась под напором горячего воздуха, дикого грохота, скрежета, воя и жуткого шипения... Теперь я понимаю, что попал в кочегарку. Пароход работал на угле... Машина была где-то рядом, но спросить было не у кого, а искать самому... уже не хотелось...
Выбрался наверх и через пару шагов столкнулся с перепуганной тетей Верой:
- Где ты был, горе моё?! Я уже хотела остановить пароход, думала ты упал за борт... Сердце вот-вот выскочит из груди... Идем поспим чуть-чуть...
В той же поездке меня потряс один невеселый факт. Когда мы шли сосняком в дом отдыха, увидели справа от тропы братскую могилу наших солдат с пирамидкой из фанеры и красной звездочкой на вершине... А когда возвращались через две недели, увидели эту могилу разоренной, а пирамидка валялась в стороне. Тетя Вера сказала, что это сделали бандиты...
Тетя Вера прошла с нашей семьей всю свою жизнь, сделала много добра, не устроила личную жизнь и умерла от инфаркта в 63-м году 49-ти лет, когда папа был в армии.
Чуть позже умерла папина мама. А отец Николай Львович - намного позже, он похоронен в родном Воронеже.