29 ноября в Московском Театре «Мастерская Петра Фоменко» состоится вечер памяти Беллы Ахмадулиной.

«Когда человек умирает, изменяются его портреты».

Не она это написала, но это про нее.

Прошел ровно год с той ледяной предпоследней  осенней ночи, как Белла ушла от нас, а место ее по-прежнему пусто и, похоже, не будет занято никогда и никем. «Сокровище русской поэзии», «великий лирический поэт эпохи», «голос поколения»…  Мы и не заметили, как она стала классиком. Но есть  и нечто другое, что связывает нас с ней, кроме стихов. Есть две дочери, тонкие, скромные молодые женщины, — Елизавета и Анна (к слову сказать, ни та, ни другая ни разу не были замечены в суетливых попытках приобщиться к посмертной маминой славе, что, разумеется, говорит не только об их замечательных человеческих качествах, но и о воспитании). По-прежнему неутомим и деятелен Борис Асафович Мессерер, муж, защитник и главный хранитель Беллиного литературного наследия, стоящий на страже ее интересов. Последняя публикация в «Знамени» воспоминаний Ахмадулиной, записанных им незадолго до ее смерти, — лучшее, что довелось прочитать за этот год. Есть книги, переводы, много всего, что было уже опубликовано, и что еще ждет своего часа. Но эти реальные подтверждения и неопровержимые доказательства ее совсем недавнего присутствия, как ни странно, еще с большей ранящей очевидностью напоминают о том, что Беллы больше нет.

29 ноября по инициативе музыканта Алексея Гориболя все любившие Беллу Ахмадулину и ее поэзию соберутся в Театре Петра Фоменко, чтобы отметить первую печальную годовщину. Будет много прекрасной музыки — Бах, Шуберт. На стенах в фойе и в зале будут ее портреты, живописные и фотографические. Юрий Рост, много снимавший ее, обещал раздобыть в своих архивах неизвестные фото, а Борис Мессерер выставит несколько портретов разных лет, включая изумительные акварели — воспоминания об их  счастливых днях в Тарусе и в студии на Поварской. Придет много друзей Ахмадулиной и Мессерера. И, конечно, будут стихи в исполнении самых красивых актрис Театра Фоменко — сестер Полины и Ксении Кутеповых, странно похожих и непохожих своими профилями и модуляциями на «двойной портрет» Ахмадулиной времен Политехнического. К их дуэту присоединятся и другие замечательные актрисы фоменковской труппы Мадлен Джабраилова и Галина Тюнина, а на правах приглашенных звезд выступят Чулпан Хаматова и Ингеборга Дапкунайте.

Недавно по телевизору показали последнее интервью Беллы, где она очень кротко и, наверное, единственный раз, пожаловалась, что зрение ее слабеет и она почти ничего не видит, и тут же со смущенной улыбкой добавила, обращаясь к телевизионной журналистке: «Но вас я вижу. И вижу, что вы прелестны».

Я не знаю, что увидит Белла оттуда, где она сейчас, 29 ноября. Но, помня ее человеком великодушным, способным радоваться и откликаться на любую малость, полагаю, что и этот вечер в ее честь, задуманный Алексеем Гориболем, при поддержке столь многих бескорыстно и преданно ее любящих, будет достоин ее стихов, ее имени и памяти.

http://fomenko.theatre.ru/

Тангейзер: К этому материалу я решил добавить одно из моих любимых стихотворений Беллы Ахмадулиной

Молитва

Ты, населивший мглу Вселенной,
то явно видный, то едва,
огонь невнятный и нетленный
материи иль Божества.

Ты, ангелы или природа,
спасение или напасть,
что Ты ни есть - Твоя свобода,
Твоя торжественная власть.

Ты, нечто, взявшее в надземность
начало света, снега, льда,
в Твою любовь, в Твою надменность,
в Тебя вперяюсь болью лба.

Прости! Молитвой простодушной
я иссушила, извела
то место неба над подушкой,
где длилась и текла звезда.

Прошу Тебя, когда темнеет,
прошу, когда уже темно
и близко видеть не умеет
мной разожжённое окно.

Не благодать Твою, не почесть -
судьба земли, оставь за мной
лишь этой комнаты непрочность,
ничтожную в судьбе земной.

Зачем с разбега бесприютства
влюбилась я в ее черты
всем разумом - до безрассудства,
всем зрением - до слепоты?

Кровать, два стула ненадежных,
свет лампы, сумерки, графин
и вид на изгородь продолжен
красой невидимых равнин.

Творилась в этих желтых стенах,
оставшись тайною моей,
печаль пустых, благословенных,
от всех сокрытых зимних дней.

Здесь совмещались стол и локоть,
тетрадь ждала карандаша
и, провожая мимолётность,
беспечно мучилась душа.