О, первый бал - самообман!
Как первая глава романа,
Что по ошибке детям дан,
Его просившим слишком рано,

Как радуга в струях фонтана
Ты, первый бал, - самообман.
Ты, как восточный талисман,
Как подвиги в стихах Ростана.

Огни сквозь розовый туман,
Виденья пестрого экрана...
О, первый бал - самообман!
Незаживающая рана!

Цветаева Марина

* * * Чайковский, Гендель, Шостакович, Глинка... Собрание сонат, симфоний, арий... Перебираю старые пластинки И ставлю на проигрыватель старый. И – где проблемы атомного мира, Политики капризы и сюрпризы? Исчезли вмиг тусовки и кумиры. Молчит в углу, пристыжен, телевизор. А я – в святом и вечном. Я в пространстве, Созвучьями насыщенном – причастной. Музыкой всех времен переполняюсь, По всем векам теку звучащей плазмой. Пусть шик и блеск у новомодных дисков, Они чужие мне, как иноверцы. И хоть мои пластинки без изыска, В них правды больше, памяти и сердца. Мои друзья, они уже не в моде. Из юности далекой, из глубинки Все снова на круги своя выходит. Одна, опять я слушаю пластинки. Ольга Альтовская Inn_Gallery

БАЛ

(Картина Люиса Стюарта "Бал".)



Когда трепещут эти звуки
И дразнит ноющий смычок,
Слагая на коленях руки,
Сажусь в забытый уголок.

И, как зари румянец дальный
Иль дней былых немая речь,
Меня пленяет вихорь бальный
И шевелит мерцанье свеч.

О, как, ничем неукротимо,
Уносит к юности былой
Вблизи порхающее мимо
Круженье пары молодой!

Чего хочу? Иль, может статься,
Бывалой жизнию дыша,
В чужой восторг переселяться
Заране учится душа.

А снег повалится, повалится... и я прочту в его канве, что моя молодость повадится опять заглядывать ко мне. И поведет куда-то за руку, на чьи-то тени и шаги, и вовлечет в старинный заговор огней, деревьев и пурги. И мне покажется, покажется по Сретенкам и Моховым, что молод не был я пока еще, а только буду молодым. И ночь завертится, завертится и, как в воронку, втянет в грех, и моя молодость завесится со мною снегом ото всех. Но, сразу ставшая накрашенной при беспристрастном свете дня, цыганкой, мною наигравшейся, оставит молодость меня. Начну я жизнь переиначивать, свою наивность застыжу и сам себя, как пса бродячего, на цепь угрюмо посажу. Но снег повалится, повалится, закружит все веретеном, и моя молодость появится опять цыганкой под окном. А снег повалится, повалится, и цепи я перегрызу, и жизнь, как снежный ком, покатится к сапожкам чьим-то там, внизу. ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО Ната_ль_я

О память сердца! Ты сильней Рассудка памяти печальной... К. Батюшков Память сердца! Память сердца! Без дороги бродишь ты,- луч, блуждающий в тумане, в океане темноты. Разве можно знать заране, что полюбится тебе, память сердца, память сердца, в человеческой судьбе? Может, в городе - крылечко, может, речка, может, снег, может, малое словечко, а в словечке - человек! Ты захватишь вместо счастья теплый дождь, долбящий жесть, пропыленную ромашку солнцу можешь предпочесть!.. Госпитальные палаты, костылей унылый скрип... Отчего-то предпочла ты взять с собою запах лип. И теперь всегда он дышит над июньскою Москвой той военною тревогой, незабвенною тоской... А когда во мгле морозной красный шар идет на дно - сердце бьется трудно, грозно, задыхается оно... Стук лопаты, комья глины, и одна осталась я... Это было в час заката, в первых числах января. А когда в ночи весенней где-то кличет паровоз, в сердце давнее смятенье, счастье, жгучее до слез! Память сердца! Память сердца! Где предел тебе, скажи! Перед этим озареньем отступают рубежи. Ты теплее, ты добрее трезвой памяти ума... Память сердца, память сердца, ты - поэзия сама! автор портрета: William McGregor Paxton Ната_ль_я

Софье Григорьевне Мей Мечется и плачет, как дитя больное В неспокойной люльке, озеро лесное. Тучей потемнело, брызжет мелкой зернью - Так и отливает серебром и чернью... Ветер по дубраве серым волком рыщет; Молния на землю жгучим ливнем прыщет; И на голос бури, побросавши прялки, Вынырнули со дна резвые русалки... Любо некрещеным в бурю-непогоду Кипятить и пенить жаркой грудью воду, Любо им за вихрем перелетным гнаться, Громким, звучным смехом с громом окликаться!.. Волны им щекочут плечи наливные, Чешут белым гребнем косы рассыпные; Ласточки быстрее, легче пены зыбкой, Руки их мелькают белобокой рыбкой; Огоньком под пеплом щеки половеют; Ярким изумрудом очи зеленеют. Плещутся русалки, мчатся вперегонку, Да одна отстала, отплыла в сторонку... К берегу доплыла, на берег выходит, Бледными руками ивняки разводит; Притаилась в листве на прибрежье черном, Словно белый лебедь в тростнике озерном... Вот уж понемногу непогодь стихает; Ветер с листьев воду веником сметает; Тучки разлетелись, словно птицы в гнезды; Бисером перловым высыпали звезды; Месяц двоерогий с неба голубого Засветил отломком перстня золотого... Чу! переливаясь меж густой осокой, По воде несется благовест далекой - Благовест далекий по воде несется И волною звучной прямо в душу льется: Видится храм божий, песнь слышна святая, И сама собою крест творит десная... И в душе русалки всенощные звуки Пробудили много и тоски и муки, Много шевельнули страсти пережитой, Воскресили много были позабытой... Вот в селе родимом крайняя избушка; А в избушке с дочкой нянчится старушка: Бережет и холит, по головке гладит, Тешит лентой алой, в пестрый ситец рядит... Да и вышла ж девка при таком уходе: Нет ее красивей в целом хороводе... Вот и бор соседний - там грибов да ягод За одну неделю наберешься на год; А начнут под осень грызть орехи белки - Сыпь орех в лукошки: близко посиделки. Тут-то погуляют парни удалые, Тут-то насмеются девки молодые!.. Дочь в гостях за прялкой песни распевает А старуха дома ждет да поджидает: Огоньку добыла - на дворе уж ночка - Долго засиделась у соседей дочка... Оттого и долго: парень приглянулся И лихой бедою к девке подвернулся; А с бедою рядом ходит грех незваной... Полюбился парень девке бесталанной. Так ей полюбился, словно душу вынул, Да и насмеялся - разлюбил и кинул, Позабыл голубку сизокрылый голубь - И остались бедной смех мирской да прорубь... Вспомнила русалка - белы руки гложет; Рада б зарыдала - и того не может; Сотворить молитву забытую хочет - Нет для ней молитвы - и она хохочет... Только, пробираясь на село в побывку, Мужичок проснулся и стегает сивку, Лоб и грудь и плечи крестно знаменует Да с сердцов на хохот окаянный плюет. 1850, 25 августа 1856 ЛЕВ МЕЙ Russlana

На дачах вырубите магнитофоны! Пускай под шорохи мотыльков раскроют уши во тьме бутоны… Сегодня – музыка для цветов! Ушли в себя они и свернулись. Не расколдуешь набором слов. Чтобы цветы сейчас очнулись – нужна лишь музыка для цветов. Они протягивают каждый вечер к себе Вселенную просто так, и видят сны они человечьи, но не идут со мной на контакт. Поэтому я шепчу: «Бетховен, Шопен,- заклинаю,- Чайковский, Григ,- Цветов интеллект высокодуховен – Исполните музыку для гвоздик!.. Найдите музыку для хризантемы, для колокольчика и резеды. Пусть дрогнет сердце у цикламена и роза будет просить воды… Подайте музыку бедной крошке – простой куриной слепоте и оборванцу на дорожке – одуванчику в темноте». …Во сне, как дети, они потянулись, и, источая утренний дух, в дурманном братстве переглянулись и что – то тихо сказали вслух. Восток светлеет… Деревья, злаки – все обернулось на тайный зов. Старик – садовник молчит во мраке. Он пишет музыку для цветов. 1991 год Николай Зиновьев Russlana

Эта старая сказка с волшебным названием "Жизнь" зачиталась до дыр, до слепых пожелтевших страничек... В каждой новой главе мудрый автор готовит сюрприз, что откроется тем, кто по жизни не ставит кавычек... Это стало привычкой - открытую книгу листать, все морщинки земли постигая биением сердца, и героям иным свои тайны легко доверять, оставляя под ковриком ключ от незапертой дверцы... Эта хитрая сказка не скажет, где спрятан конец... Я опять не успею примерить то лучшее платье, что от старенькой феи вчера мне доставил гонец... Значит, старой джинсе я добавлю по новой заплате... Я на праздник чужой созову удивленный народ, раздавая улыбки... А что мне еще остается?.. С самой главной страницы светло улыбается тот, кто в последней главе непременно за мною вернется... Разбегаются строчки, играя со мною опять, в сотый раз изменяя заученным правилам старым... Я не спорю с арбитром, пока продолжаю играть: то шутя, то мечтая, то душу терзая кошмаром... То удачной главы проживаю счастливый финал, то с трудом пробираюсь сквозь страх до безжалостной точки... Или, глядя в обложку из времени хитрых зеркал, ускользающий миг со слезами молю об отсрочке... ЕЛЕНА БУШУЕВА Ната_ль_я

Почему, когда счастье рядом, На печаль оно так похоже? Почему, когда зной над садом, Пробегает озноб по коже? Или розами нас венчали, Зацветавшими в непогоду? Или радость нужна печали, Как пчелиные соты — меду? Почему же от счастья больно, Где граница печали нашей?.. Свей из терна венок застольный — И спроси у венка и чаши. «Где у скрипки сдает дыханье И напев уже еле слышен, Где врастают июньской ранью Зерна гибели в завязь вишен, Где и слезы свои напрасно Память ищет, как ветра в поле, — И, вернуть их уже не властна, Улыбается давней боли, Где над миром, зарей согретым, В новолунье глядит рассвет, Там лежит между тьмой и светом Та граница, котороый нет». Л.Стафф (перевод - А.М. Гелескула) Ната_ль_я

Влюбиться — пара пустяков: Осенний свет из облаков, Жар-птице двадцать тысяч лет, И за углом — кофейня. Четыре или пять шагов — И нет врагов, и нет долгов, И молод в сорок тысяч лет, И за углом — кофейня. Вдоль улиц Длинная Нога Или Короткая Нога Шатайся двадцать тысяч лет,- И за углом — кофейня. А в Хельсинках — сухой закон, И финн приплыл за коньяком, Он сбросил сорок тысяч лет,- И за углом — кофейня! Свежо ли, милый, век вдвоем? (Что в имени тебе моем?) Вопрос — на двадцать тысяч лет, А за углом — кофейня. Навстречу — плут, весьма поэт, Он лихо врет:- Какой дуэт! Ищу вас сорок тысяч лет,- Тут за углом — кофейня! А в зазеркальной глубине — Часы, весы точны вполне (Плюс-минус двадцать тысяч лет) И за углом — кофейня. Мы в ней садимся у окна — Лицом к луне, и времена Шалят на сорок тысяч лет,- Ведь за углом — кофейня! ЮННА МОРИЦ Ната_ль_я

Жалоба Я люблю, но ты не знаешь, Я зову, но ты не слышишь, За чужой спиной витаешь, Над чужим дыханьем дышишь. Чьим внимаешь ты тревогам, Чьей задачей озадачен? Глупый ангел мой, ты Богом Мне в хранители назначен. Жалуюсь я и в записке В паутине Интернета: Сколько можно без прописки Околачиваться где-то? Наконец ты будешь возле, — Вызван жалобой великой, — И окажется, что вовсе Ты не ангел, а калика, Что изранен, и что раны Всяких крыльев мне дороже, И что мне нужней охраны В безымянном бездорожье Врачевать тебя. Ната_ль_я

В школьное окно смотрят облака, Бесконечным кажется урок. Слышно, как скрипит перышко слегка, И ложатся строчки на листок. Первая любовь. Звонкие года. В лужах голубых стекляшки льда. Не повторяется, не повторяется, Не повторяется такое никогда! Незаметный взгляд удивленных глаз И слова туманные чуть-чуть. После этих слов в самый первый раз Хочется весь мир перевернуть. Первая любовь. Снег на проводах. В небе-промелькнувшая звезда... Не повторяется, не повторяется, Не повторяется такое никогда! Песенка дождя катится ручьем, Шелестят зеленые ветра... Ревность без причин, споры ни о чем. Это было будто бы вчера. Первая любовь. Звонкие года. В лужах голубых стекляшки льда... Не повторяется, не повторяется, Не повторяется такое никогда! МИХАИЛ ПЛЯЦКОВСКИЙ Ната_ль_я

ПОРА ОПАДАЮЩИХ ЛИСТЬЕВ Осенняя роща, едва запотевший янтарь, и реки, и броды. Пора опадающих листьев, высокий алтарь притихшей природы. Пора опадающих листьев, ты что мне сулишь, живу ожиданием встречи, а то, что меня окружает, всего только лишь кануны ее и предтечи. Чего ожидаю? Зачем так опасно спешу все метить особою метой? Живу ожиданьем одним, только им и дышу, как рощею этой. Осенняя роща, о мой календарь отрывной, мой воздух янтарный, где каждый березовый лист шелестит надо мной, как лист календарный. О мой календарь! Спаси и помилуй меня, приблизь эти числа. Иначе все дни и все числа без этого дня лишаются смысла. Живу ожиданьем, помилуй меня календарь, живу ожиданием встречи. ...Осенняя роща, природы священный алтарь, и теплятся свечи Ната_ль_я

Я рад всему: что город вымок, Что крыши, пыльные вчера, Сегодня, ясным шелком лоснясь, Свергают струи серебра. Я рад, что страсть моя иссякла. Смотрю с улыбкой из окна, Как быстро ты проходишь мимо По скользкой улице, одна. Я рад, что дождь пошел сильнее И что, в чужой подъезд зайдя, Ты опрокинешь зонтик мокрый И отряхнешься от дождя. Я рад, что ты меня забыла, Что, выйдя из того крыльца, Ты на окно мое не взглянешь, Не вскинешь на меня лица. Я рад, что ты проходишь мимо, Что ты мне все-таки видна, Что так прекрасно и невинно Проходит страстная весна. 7 апреля 1908, Москва ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ Ната_ль_я

ЗАПРЕТ Остерегись меня любить - О чем прошу тебя, по крайней мере. Не тщусь восполнить все свои потери, И слез твоих не в силах искупить Ни кровью, ни душевным соучастьем. Чтоб смерть моя - итог земного счастья, Твоей любви не оборвала нить, Любя меня, остерегись любить. И ненавидеть поостерегись - Пусть не пьянит тебя твоя победа. Не стану, унижение изведав, Из мести брать несдавшуюся высь... И ненависти я твоей не стою: Когда я прах, чьей будешь госпожою? Испепелить врага не торопись. Коль ненавидишь, поостерегись. Но все же и люби и ненавидь - Пусть эти крайности вовек не совместить. Люби, чтоб смерть моя была легка, И ненавидь, коль от любви бегу я, Пускай два чувства, меж собой воюя, Взамен меня разрушатся пока. Любовь и ненависть дают мне жить, А если так, - люби и ненавидь. Ната_ль_я

Как же это мы не потерялись, Не ушли от встречи? Добрый вечер, Ваша Нереальность, Добрый вечер! Отступает суета и ложность Дышится тревожно, Вы со мною, Ваша Невозможность, Невозможно! Всех вещей сцепление и сущность, Вкус Любви и смерти, - Что Вам надо, Ваша Вездесущность? Смейте! Всё отмерьте, горе и влюблённость, Встречи подвенечность. Я люблю Вас, Ваша Мимолётность, Миг, который - вечность. АННА АХМАТОВА автор картины: Мокрицкий Аполлон Николаевич Ната_ль_я

(Кате Мей) Года прошли с тех пор обычным чередом, Как, силы юные в семейной лени тратя, С тобою вечера просиживал я, Катя, В глуши Хамовников и на крылечке том, Где дружба и любовь давно порог обила, Откуда смерть сама раздумчиво сходила... Года прошли, но ты, не правда ли, все та? Всё так же для тебя любезны те места, Где в праздник, вечером, умчась из пансиона, Ты песню слушала доверчиво мою И знала, что пою — не зная, что пою, Под звучный перелив знакомого нам звона? Возьми же, вот тебе тетрадь моих стихов На память молодых и прожитых годов... Когда нас Чур стерег, дымилась вечно трубка И жизнь цвела цветком, как ты, моя голубка! <1858> ЛЕВ МЕЙ автор картины: Мокрицкий Аполлон Николаевич Ната_ль_я

Болдино, 1833 г.


Пушкин пишет письмо, оплывает в шандале свеча,
Натали далеко, путь в неделю и то, если мча,
за окошком ненастье и капли по крыше стучат,
с фитиля обгорелого струйкою тянется чад...

Сдвинут в сторону ворох исписанных скоро листов,
на полях - казаки, женский профиль и пушки остов...
Ход безумной Истории приостановлен на миг -
всё застыло: метель, конский храп, человеческий крик.

Пушкин пишет письмо и томится роман, недвижим:
"Друг мой, жёнка..." - строка за строкою бежит...
Затаивши дыханье следят за рукою творца
комендант с комендантшею, Маша и вольности царь.

Скоро, скоро ль к развязке помчится гусиный конёк?
Пушкин к трубке подносит хранящий огонь уголёк...
Конь, завязнув в сугробе, опасливо глазом косит...
Длится пауза в жизни степи, казаков и Руси.

"...заплати половину долгов и ..." - пера тихий скрип.
Застывая в кибитке, Петруша поднял воротник...
Наконец-то заполнены оба почтовых листа:
"...Бог храни вас, целую..." Чернильница снова пуста.

Пушкин встал, напряжённо глядит сквозь стекло...
Но уже, как положено, время для всех потекло:
завертелись колёса кибитки, утихла метель,
на подносе кабатчик разносит похлёбку и хмель,

и Савельич, ворча, подаёт святотатцу тулуп...
Пушкин, кутаясь в плотный халат возвратился к столу,
продолжает письмо, но уже не жене, а в века...
И за резвою мыслью едва поспевает рука.