Рысаков. Кинофобия (рассказ)

Трудно не вызвать подозрений, если ты, главарь летучей боегруппы, в свитере хэмингуэйевской вязки, в синем бушлате, бежишь по Тверской-Ямской.
Мимо руин “Минска”, мимо витрин, заклеенных крестами скотча. Торговка у колонн Филармонии дергает тебя за рукав, трясет багульником, бормочет “мальчиков не продаю, девочек, только девочек: мальчики плохо распускаются”, – и ветками тычет в глаза; прочь, прочь - в сад “Аквариум”, через ряды скамеек, через тумбы с афишами – в убежище, в брюхо Левиафана, где встречает тебя, как возлюбленная – твоя заключенная; взлетают ее соски, скользкие как улитки, трепещет зад, язык лижет руки, дай, дай ей поесть, пусть сверкает атласной пастью над кашей из полированного риса, пусть дрожит и оглядывается. Они всегда оглядываются, когда едят. Где ты ее взял?
- На Большой Грузинской. Сука. Сколько можно есть дичь! Загнал отцовские часы на Тишинке.

Что было вначале? Люди из наиболее способных связывали по вертикали знаки. Слово спускалось сверху, с небес на землю, слово было глубоким. Оно звучало из уст Главного.
Потом каменную вязь опрокинули, рухнула иерархия, возникла абракадабра.
Так каменела ты, когда он опрокидывал тебя. И ты говорила: “Нечего есть”. Нет этого: есть.
Когда? - в конце декабря. Наступал год Собаки, не твой год, Горин.
Ад растворял перед тобой центнеровые двери. Здесь не было сковородок, жаровен, котлов, фритюрниц, карт вин, не было с чесноком пампушек, морских коньков, не было ничего съестного. Не шеф-повар в пифагоровых штанах обслуживал тебя; черти сами ложились на противни с холодным маслом и над тобой хохотали.
С утра до ночи снег покрывал землю. Белые проспекты, замороженные окна, в клубах пара у дверей метро – церберы, лягаясь во сне, зарывали в шерсть носы, влажные как седла июньских велосипедов.
Затянулось затмение, бескрайнее, зимнее!
Как капли мазута в стоячей воде, плыли по Садовому береты правительственных патрулей. В узких переулочках стояли колонны бронемашин. Под брезентом солдаты, свесившись с бортов, стреляли покурить у прохожих. Хабалки вытаскивали из сожженных магазинов баулы с товаром и складывали их в сколоченные из рекламных щитов короба. Девушки, околевшие, стучали сапожками у лотков с пирожками; щеки вишневые, икры гусиные, ручки в расклешенных рукавах. Стажерки, старлетки, домохозяйки - все любовались солдатами. И угощали солдат.
Вспомни, непутевый сын века: ночь вечная, холод собачий, у ворот мэрии всадник непривставший, грузный, на татарском коне, с правой непредвзятой рукой, твои товарищи, вот мальчик лет четырнадцати, с длинным ртом, по прозвищу Лягушонок, одетый в поразительно ветхое пальто – сын Мракова, арестованного властями по делу в Тайнинке. Хоругвеносцы Пилымского подымают штандарт с бархатным полотнищем. Самый крупный из братии, похожий на казака, налегает всем весом на пятиметровое древко, двое-трое пробуксовывают по древку руками; все сбиваются в кучу, и становится неясно, отрывают ли они штандарт от земли, или этот штандарт вздернет их сейчас.
Мы только тогда опомнились, только поняли свой позор и опомнились, - рассказывают теперь боевики из дружины Горина, снимая перед могилой его ретроградные шляпы.

А тогда: взлетали на воздух шлемы, ушанки, банданы.
Из-за морозов не выходили на службу курьеры. Армады птиц, птиц колонии собирались в садах Эритреи; люди бредили пандемией. Сталинские валькирии, выпутавшись из рыбацких сетей, слетались с высоток, обновленных пескоструйными автоматами. Любовники сходились в спешке и без оглядки, не успев всполошиться от чувств. В театрах гремели спектакли по Сартру, Камю, Горькому, все были речитативные пьесы; однажды в невесть каком мюзикле на сцену выкатили настоящий самолет. С мебелью в кузовах пробегали по городу “ЗИЛы”, называемые “бычками”, из домов выносили мебель, ковры, канделябры, зеркала и кадки с фикусами, монстерами, традесканциями.
Ребята Горина, в хаки, в рясах, в косых куртках, как во времена Савонаролы, вступали в стычки с мондиалистами, клеили листовки на фонари эскалаторов, наматывали на кулаки дреды растаманов.
Ты снова видишь штаб, Горин, на фабрике-прачечной у Ваганьковского кладбища, твои молодчики сидят на сосновых табуретках, на подоконнике, на полу. Ты видишь Пилымского, сдирающего кольеретку с бутылки горилки. Черное каре Софьи Комиссаровой; Веригина с раблезианской рожей и в мятой хламиде с откинутым куколем, Будного, испытывающего новый мегафон.
Ты зачитывал пастве своей - фатву Главного:
- В мире 100 миллионов собак. Эта армия подстроила под себя мир моды, туристический рынок, сферу услуг. Ухаживание за собаками получило название – dog attitude. Мода пришла из Америки и захватила всю Европу. На собак одевают дизайнерские попоны от Vivienne Westwood, свитера и плащи от Burberry, надевают ошейники из кожи Hermes. Они ведут образ жизни jet set, который требует маникюра, услуг парикмахеров и личных стилистов…

Тогда ты, Горин, мечтал о великой блуднице.

Пачки крамольной литературы из типографий Смоленска, Красногорска, Подольска. Сводки каждый час, каждый час – делегировать бригады в город. К ночи – спать. На корточках у стен. Или оформляться на офисном диване. Во сне, на свернутом бушлате, вздрагивать от звонков телефона: “Где Главный?” Новгород, Псков, Воронеж. Ростов, Астана, Челябинск.
Ты метал в стену нож, нож с кровостоком, проверял почту, поправлял полосатый флаг на пороге, тушил свет, под ремень запускал руки и произносил вслух: “Опричник родился”. Ты засыпал последним. Мертвый час наступал. Ночью слышалось, как сжимается и коченеет континент, как лопаются на улицах троллейбусные провода.
Что еще сказать про то время? С поручней трамваев свисали клепаные ремни. В каждом почтовом адресе – в знаке альфы - собака скрутила хвост. В моду входили левретки, ласковые лабрадоры, японские хины. На Парижской выставке хватал за брючины посетителей человек-собака. В Северной Пальмире коричневые вырезали всю семью Собчак.
И однажды, в день утренний воскресенья, в газетах официально подтвердили теорию вечного льда.
Выпрямились даже официанты. Таксисты в авто, расчетливо пряча профили, надвигали на носы фуражки. Женщины утюжили в пору будущей весны фисташковые сарафаны. Заполнил Красную Пресню, Горбатый мост, Болотную площадь пенсионеров, студентов, безработных сброд. Над Тверской растянули транспарант, охватывающий в своем содержании все человеческие цели.
“СКОРО! СКОРО! – хрипел в мегафон Будный. - Акция сожжения книг сентиментальных гуманистов! Пропуск на акцию – томик псевдописателя. Звучат голоса Ленина, Левитана, Серрано, Мойнихана. Место проведения не разглашается. Будут специальные гости. Внимание: фест охраняется!”

В тот день декабря горинцы выступили совместно с максималистами, хотя держались от тех отдельно. Много было противоречий, все союзы конечно были блажью, лажей, экстравагантностью, но так везде и во всем было.
Этот смех за спиной вывел тебя. Она шла в кардигане, на пояске ARMY, сумочка химзащиты, азиатские глаза, разлетные лебеди-брови.
Когда в ушах зазвенело от шумовых гранат, ты, почувствовав всей кожей, что нет телевизионщиков, выхватил ее из толпы и прижал к рубленой стене мэрии. Ребята твои, понятно, отсекли от тебя всех остальных.
И тогда ты, без сучка и задоринки человек, уполномоченный партией даже пойти на крайние меры в отношении человеческой жизни, вдруг не поверил происходящему: она ответила тебе плеском подавленных губ, манкой языка проскребла твое нёбо.
Ты стоял с ней долго, долго с ней стоял.
В такую ночь, в которую Есенин однажды вскричал – “Я не могу!” - каждый льнет к своему камельку. Тени фиговых пальм на кровавых как плащаница шторах. В черной пудренице неба, в перегнойной мгле, созвездие гончих псов. Месяц светит златый, чахлый. Лягушонок в поразительном пальто под фонарем проверяет что-то подмышкой. В такое время, в военное время, все драгоценное прячется ближе к телу.

- Как твое имя?
- Ариуна.
Крошечные ступни, хищные глаза.
“Тайка? Кореянка? Квартеронка?..”
Площадь была пуста. Горели только окна домов, оборудованных генераторами. На дороге валялись расщепленные древки, битые пивные бутылки, текстолитовые забрала милиционеров. У центрального телеграфа маячат щиты кордона. Пороховая гарь на улицах…
Бенгалия.

Горин схватил ее за руку, они побежали по улице Неждановой - мимо Святаго Вознесения, мимо Святого Патрика.

В ресторане “Консерватория” она заказала жульен, он смотрел, как она ест. Женщины себя выдают, когда едят. Сейчас трудно вспомнить, что она пила кроме кофе. Бренди? Слынчев Бряг? Да, ела еще картофель. Фри. Вытирала пальцы салфеткой, жир блестел на ногтях. Горин истратил всего около шестисот рублей. Официанту, большому охотнику менять пепельницу, оставил на чай.
Монголка! Подняв на нее голову, Петр рассмотрел ее губы, уплощенные, выплеснутые на уголках, сытые, чуть похабные, будто прислоненные к стеклу; узкий надменный взгляд; блещущую шею, короткий штрих шрама над бровью.
Иногда ждешь, что вот-вот женское лицо дорисуется в узнавание. Знаешь памятью будущего: ласки этой женщины тебя не минуют.

Отталкивая тапера, какой-то майор колотил по клавишам. В Малом зале слышались звуки валторны.

- У нас, славян, путаница со временем. Кто ты есть? Кем ты будешь?
Она перевернула во рту ломтик лимона, чтобы ответить, засмеялась, но тут в ресторан вошел Лягушонок, спустился с приступочки в зал, останавился перед военными, сжал крепче какой-то предмет подмышкой и произнес голосом твердым и безынтонационным:
- Я вам сыграю - хотите, господа?
За окном поднималась метель, скрипели кипельные колпаки поваров, цокали по глазурной плитке аферистки, спекулянты всех мастей; гавкали военные и вскакивали на столы.

Один из офицеров - в складках кожи под челюстями как у шарпея - и застрелил его, когда тот рывком достал из одного рукава скрипку.
Лягушонок завертелся на месте, из другого его рукава выпал смычок. Петр сказал: “Пойдем отсюда, мальчик может быть начинен взрывчаткой”, и потянул Ариуну к черному ходу.
Через Никитские ворота, через воздушные ворота страны, где играл оркестр, плакал пьяница, и капала золотая слюна из раструбов, они вошли в тень огромного, как шагающий экскаватор, Маяковского. Дальше - налево в сад. Засыпанная снегом чаша фонтана, черные скульптуры вокруг ротонды. По вертикальной лестнице, по железным скобам вниз в подвал.
- Во сне я скриплю зубами, - предупредила она.

Горин привел ее в сад “Аквариум”. Когда-то садовник отвел ему конурку на хозяйственном дворе, но зимой Петр переселялся в подвал под фонтан. Здесь не так шумел уличный шум, были горячие трубы, дюралевые переборки, лампы в рифленых плафонах; газовая духовка в дальнем углу, на столе, привинченном к стене, брошена стопка газет смутьянов, “Циники” Мариенгофа и бледные факсовые распечатки. Петр усадил Ариуну за стол, воткнул кипятильник в розетку, в стеклянной банке сварил чай. Включил диск со свингом. Свинг, исторгнутый из-под земли, поразил бы в саду любого прохожего. Ариуна согрелась, засверкали ее глаза, в скулах заиграл румянец. Развязала платок. Нужник, который потребовался ей, был сразу за перегородкой. Там же, за перегородкой, была ванна.
Вернулась, посмотрела на полуторную кровать, застеленную железнодорожным одеялом. Горин сказал, что спит без подушки. Она еще больше порозовела: “Сейчас это будет”. Разделась (плоский живот ослепил Горина), в колготки впихнула кардиган, шелковый шарфик, джинсы, кофту, трусики, - все, что на ней было, и положила в изголовье кровати пахнущий шафраном валик.
Горин, срываясь, взобрался по лестнице и задраил люк.

Потом она рассказывала про монастырь Амарбаясгалант и кочующую столицу Их-Хуре, свою родину. В речи ее был едва уловимый акцент. Про серый хлеб, кумыс, соленый чай, песчаные бури, про грузди в лесах; как деревянной кувалдой бьют по кедрам и собирают шишки, как в сопках ночью зажигаются буквы БНМАУ УЛСЫН. Про монахов, зимой обмазывающих бараньим жиром остриженные головы.
Она рассказывала про скотоводов. Если у жеребенка, молочного, подломились ноги - монгол ему не поможет. До той поры, пока ноги жеребенка не онемеют и он не умрет, монгол не сведет с него глаз. Из младенца мог бы вырасти славный конь, но нельзя мешать пасть слабому, - рассказывала она.
Горин любовался линиями ее лица, овальными, безнравственными, и мечтал, чтобы в Чуфут-Кале, где Золотая Орда осаждала жителей, читавших Тору, развернуть новую ставку, а будущую империю назвать… Бенгалия? Нет, лучше: Мегалия. Поставить над ней Великого Монгола.
- Ты хочешь соединить буддизм с фундаментализмом? – смеялась Ариуна, когда Горин обнимал ее, и выпрастывала из-под одеяла маленькие кукольные ножки.

К ним приходил рыжий садовник Макс, приносил еду, газеты, и сразу бежал к радио. Макс был ассоциированным членом партии и носил красную куртку. Все рыжие любят красное. И хотя в партии все называют друг друга по кличкам, Макс отстоял свое имя. Мондиалистское, можно сказать, имя. Спросили бы вы например у Будного, а что же это такое – мондиализм? Э, он сам понимает смутно. Одно мог бы сказать: это враждебное. Либеральное. Тут нечего больше сказать. Спросили бы у Пилымского. Он покачал бы головой и сказал бы: “А, такие гуманоиды. Штаны на сраке мешком, из ушей проводки, в руках Red Bull, на куртке байда иностранная, баба это или мужик – не поймешь, в манде наверняка колечко, - это точно мондиалист. Перебить ему надо шейный позвонок саперной лопаткой…”
Веригин бы опустил на лицо куколь с прорезями для глаз и рассудил бы миролюбиво: “Все вы - саперной лопаткой. Бросьте. Вот, допустим, профан, какой-нибудь юноша, - разве сразу скажешь, что он мондиалист? Не скажешь. Рембрандтовская бородка, за плечиками рюкзачок, дощечка пристегнута с колесиками. Из-за дощечки шея цыплячья, так что ж по ней – саперной лопаткой? Надо проповедью его пронять, спросить, а зачем это он способствует вестернизации страны. Призвать в наши ряды. Гумус тоже почве нужен…”
Спросить ли у Горина, что он думает об этом? Заранее можно сказать, что, поглаживая русую бороду, он сперва помолчит. Пощиплет вязаный свитер, на мгновенье обратит к вам такой ясный взгляд, в котором нельзя будет ничего прочитать, усмехнется и скажет:
- Мондиалист – это человек плохой породы. Так сказал Главный. Так сказано в программе партии. По мне, если метелить всех подряд, наверняка попадешь в мондиалиста. В худшем случае заденешь сисадмина, мерчендайзера, гастарбайтера. Мы решаем второстепенные задачи, нам не обязательно вникать в что прописано партией. Страсть подскажет, с кем ввязаться в бой.

Когда Макс пришел к ним в последний раз, он тихо передал Петру, что бригады на улицах бесчинствует хуже прежнего.
- Что такое? - спрашивал так же тихо Петр.
- Главный пишет, что он обеспокоен отрывом твоего отряда от общего движения. Он считает, что ты ставишь под угрозу вхождение партии в парламент. Каждый день стрельба и взрывы. Внедорожники приспособили под боевые машины…
- Пусть так. Не все нам быть луддитами, не пора ли стать карателями.
- Вчера устроили кордебалет в кафе на Неглинной. Утром министр сказал - 20 тел, – рассказывал Макс. – Каждый час теперь будут прибавлять по десятку, уж мы это знаем. Видел лужи в опилках - как компост, как компост. Фрагменты, говорят. А я скажу: ошметки. Сегодня не завтракал. Без завтрака, говорю жене, нет, сегодня без завтрака.
Уходил Макс, на улице трещал мороз, и зубами щелкались Ариуна и Петр, мешали чресла свои. Перед роковым ударом, перед вступлением в заведомую немощь, белую дельту кожи на ее пояснице наблюдал он.
Как звезда на цепочке колотится о грудь ее, шею, запутывается в волосах.
Как кольца ее волос застревают в его пальцах.
Как она говорит задыхаясь: “Я умру сейчас”.
Ее умирание было таким безысходным, а покорность такой нечеловеческой, что она превращалась то в выдру, то в змею, то в серну. Она была осторожной как кошка, изобильной как кобыла. Бестиарной словно волчица, скользкой как рыба. Рабой Горина она была.

Кавказцы, питбули, доберманы, ризеншнауцеры – вся эта галиматья сваливалась в сон Горина. Серая свора окружала его, шесть-восемь особей- кобелей; вожак, с испорченной мордой, с широкой грудью метиса, наскакивал вперед, пододвигался сантиметр за сантиметром, трусливыми наскоками, и начинал рвать на нем одежду…

Утром он пил ее пот, она пила его, и говорила ему как в бреду:
- Ты самый главный, что со мной случился.

И рассказывала, что ночью отпускала свою душу, и душа ее бродила где-то, спускалась вниз по Сандуновскому переулку, где бани, ныряла под облако, под молот городского тумана.
Горин молчал, но ее сравнение с молотом ему нравилось. Она говорила, что внутри нее звучат разные голоса, что она боится воды, зеркал, затемнения светил, пожара в квартире родителей, шагов позади, боится возможности пыток, которые над ней могут произвести невменяемые люди с сосредоточенными жилками на лбу, (нет, не своей слабости боится, сама мысль о непереносимой боли отягчает жизнь); боится скорости, высоты; скопления людей в метро, возможности выбора, поставленного перед ней предполагаемыми людьми с жилками, об оставлении в живых без жребия только одного из двух ее детей (хотя у нее нет еще детей), боится своей усиливающейся тяги к спиртному, таксидермистов, смотрительниц музеев, которых так и подмывает преподать случайному посетителю, угрозами склонив его сделать с ними что-нибудь противоестественное… И такие кошмары неизбывны, и – самое страшное - они немного прелестны…

Они нашли бумажный кулек с сухарями – кто-то откладывал на черный день – не сухари даже, объедки, черные пригорелые корки ржаного хлеба и пожалуй не все заплесневелые. Петр рассортировал их, хороших вышло половину, а те что обгрызенные, были не так неприятны, потому что заветренные они уже не помнили человеческого рта, который пачкал их. Так и сидели перед двумя горками сухарей – Петр и Ариуна, и умилялись запасу, и Ариуна даже придумала сухарям название – “азазелки”: сухари были как черти черные.

Петр признался как-то Максу, что мечтает увидеть на повязках своих товарищей золотую звезду Чингисхана. Такую же, как у Ариуны.

Но вскоре пожалел об этом. Потому что однажды в незаявленный час в люк постучали. Горин прокрутил колесо, и в подвал стал спускаться фонтанщик, человек немолодой, с незамысловатым спокойным взглядом. Горин кинул Ариуне какой-то рабочий фартук, потому что она была голой, и Ариуна, выйдя из-за перегородки, сделала перед фонтанщиком движение, которое можно было бы назвать “книксен”.
Фонтанщик обошел оборудование, где-то простучал трубы и остался всем доволен. Выяснилось, что зимой он работает в магазине кладовщиком, но зима-то уже кончилась. Кончилась? Да, зима кончилась. И Великий пост уже к концу. Кстати, вот банка отличных томатов, несколько штук вынуто, но крышку я плотно подогнал, не должны быть испорченными. Пусть Горин съест эти томаты. Пусть Ариуна съест эти томаты.

Через три дня фонтанщик пришел опять и запустил компрессор.
Разговаривать сразу стало намного труднее. Петр с Ариуной словно заново увидели свое убежище. Они были окружены перегонными трубами, компрессорами и помпами, вентилями, агрегатами в кожухах.
- Какие у вас обязанности? – кричал Горин фонтанщику, с целью поучаствовать в его деле.
Тот долго смотрел с едва заметной улыбкой сперва на Горина, потом на Ариуну:
- Я только поворачиваю крантики. Нужно учитывать направление ветра, знать, где усилить и где ослабить напор… Чтобы струи били уверенно. Не знаю, как вам объяснить, - он харкал в угол.
- Хорошо, - говорил Горин, рассматривая на зеленоватых вентилях картонные ярлыки: “Пан”, “Медуза”, “Аполлон”. – А что это?
Фонтанщик, подлезая под трубу с разводным ключом, пояснял сквозь шум компрессоров:
- Но вы не поняли, где вы находитесь. Вверху над нами - водоем обратного водоснабжения. Мы в насосной станции! Знаете, сколько струй в этом фонтане? Тридцать! А диаметр каждого отверстия, сквозь которое вода проходит - миллиметр. Песчинка струю загнет!
Прошло много дней, и Петр с Ариуной увидели, что стена возле их кровати покрылась сыростью. Это было тем еще удивительно, что в трубах ослаб пар. “Капель”, - говорила она, а Горин всматривался в манометр, потом в глаза Ариуны, и начинал понимать, что они с Ариуной совсем одичали.

Высокое начальство никогда не говорит с тобой. Оно объясняется показаниями глаз. Маску обращает к тебе, не лицо. Так китайские мандарины бросают дощечки под ноги верховным жрецам, не удостаивая их живым словом.
Ночь была или день – они не знали. Их разбудил шорох откуда-то сверху. Горин встал, подошел к лестнице и прислушался. Тот, кто был снаружи, просовывал сквозь щель люка ленту серпантина. Горин потянул ее на себя. Лента оказалась длинной. Пятясь, Горин отходил в дальний угол подвала. Лента скручивалась и путалась под ногами. Тогда он резко забрался по лестнице, что есть силы крутанул колесо люка и увидел казнящие взгляды своих боевиков. Среди них были в черных френчах Пилымский, Будный и Копцев.
Кто-то сказал, потупив глаза: “Ты изменил линии партии. Мы получили приказ от Главного вмешаться в ваши дела”.
Горин медленно поднялся и, встав на землю, запустил руку под ремень, где у него был спрятан нож.
Но на него набросились с кастетами, из подвала выволокли Ариуну и потащили обоих к истуканам – к Пану, Медузе и Аполлону.
- Нам нужна империя, а не провинция Китая, - говорил Копцев Горину прямо в ухо. - Прекратить этот опыт к чертям собачьим!
Ариуну держали. Она клонилась прямо к земле, колени ее дрожали, слабли, капли на гладкой коже скатывались горохом, так, что смущались товарищи.
- Таны хэлснийг би ойлгхгуй байна, - плакала она.
“Не понимаю вас.”
Ее топили в чаше фонтана, она толкалась руками, словно разморенная сном.

Их спугнул патруль, кто-то из боевиков крикнул “оставьте его, он сам гикнется”, и через некоторое время Горин очнулся, поднялся на ноги и увидел Ариуну, увеличенную, со спутанными волосами, которая лежала в воде; красным дымом дымились ее раны. “Я не вижу ничего, значит - этого нет”, - подумал он, отворачиваясь. Шатаясь, пересек бесконечную виниловую дорожку, спустился по скобам лестницы, поймал, привлек к себе обезумевшую таксу, оглушил ее рукояткой ножа, обезглавил, подвесил к трубе как крольчатину, рассек и развел ей грудную клетку, так что вылилась внутриутробная жидкость, нащупал ее отяжелевший желудок, удостоверился, что рис в нем достаточно вызрел, с помощью плоскогубцев защемил желудок с разных сторон кусками приготовленной оловянной проволоки, вырезал его, завернул в фольгу и поставил в духовку томиться.

Трудно дышать. Окунуться в воду, чтобы совсем ничего не слышать. Когда выныриваешь, то видишь на поверхности розовые лепестки, словно расстелен райский ковер для тебя с Ариуной, которую ты держишь за руку.
Но это не лепестки. Это томаты. Всплыли томаты… - догадывается Горин, и смыкаются над ним волны.

Записи в блоге автора онлайн:
http://www.liveinternet.ru/users/1343514/profile