- Лий-ти-нант!  Вы  у  меня  будете  заглядывать  в  жерло

каждому солдату! - Командир - лысоватый, седоватый,  с  глазами

навыкате  -  уставился  на только что представившегося ему, "по

случаю дальнейшего прохождения", лейтенанта-медика - в парадной

тужурке,  -  только  что  прибывшего  служить  из   Медицинской

академии.

     Вокруг - плац, батальон.

     От   такого   приветствия   лейтенант   онемел.  Столбовой

интеллигент: прабабка -  фрейлина  двора;  дедушка  -  академик

вместе с Курчатовым; бабушка - академик вместе с Александровым;

папа   -   академик   вместе  с  мамой;  тетка  -  профессор  и

действительный член, еще одна тетка  -  почетный  член!  И  все

пожизненно в Британском географическом обществе!

     Хорошо,  что командир ничего не знал про фрейлину двора, а

то б не обошлось без  командирских  умозаключений  относительно

средств ее существования.

     - Вы  гов-но,  лейтенант!  -  продекламировал  командир. -

Повторите! - Лейтенант - как обухом по голове - повторил и - Вы

говно, лейтенант, повторите! - и лейтенант опять повторил.

     - И вы останетесь гов-ном до тех пор, пока не  сдадите  на

допуск  к  самостоятельному управлению . Пи-ро-го-вым вы

не будете. Мне нужен офицер, а не  клистирная  труба!  Командир

взвода  -  а  не  давящий  клопов  медик! Вы научитесь ползать,

лейтенант!  Ни-каких  сходов  на  берег!   Жену   отправить   в

домой.   Жить   на  казарме.  На  ка-зар-ме!  Все!  А  теперь

поздравляю вас со срочным погружением в задницу!

     - Внимание личного состава! - обратился командир к  строю.

- В  наши  стройные ряды вливается еще один... обманутый на всю

оставшуюся жизнь. Пе-ре-д вами наша ме-ди-ци-на!!!

     Офицеры, сержаты и солдаты изобразили гомерический хохот.

     Командир еще что-то говорил, прерываемый хохотом  масс,  а

лейтенант отключился. Он стоял и пробовал как-то улыбаться.

     Под музыку можно грезить. Под музыку командирского голоса,

вылетающего,  как  ни странно, из командирского рта, лейтенанту

грезились поля навозные. Молодой лейтенант в войсках беззащитен.

Это моллюск, у которого не отросла раковина. Он  или  погибает,

или она у него отрастает.

     "Офицерская честь" - павший афоризм, а слова "человеческое

достоинство"  -  вызывают  у  офицеров дикий хохот, так смеются

пьяные проститутки, когда с ними вдруг говорят о любви.

     Лейтенант-медик, рафинированный интеллигент, -  его  шесть

лет учили, все это происходило на "вы", интернатура, полный дом

академиков,  -  решил  покончить  с  собой - пошел и наглотался

таблеток. Еле  откачали.  Командира  вызвали  к  комбригу.

     - Ты чего это... старый, облупленный, седоватый, облезлый,

лупоглазый  козел, лейтенантов истребляешь? Совсем нюх потерял?

- сказал ему комбриг.

     То же самое, только в несколько более плоской  форме,  ему

сказали  на аттестации и влепили выговор. Там же он узнал про

чувство собственного достоинства у лейтенанта, про  академиков,

Британское  географическое  общество и фрейлину двора. Командир

вылетел бешеный.

     - Где этот наш недолизанный лейтенант? У  них  благородное

происхождение! Дайте мне его, я его долижу!

     И обстоятельства позволили ему долизать лейтенанта.

     - Лий-ти-нант,  к  такой-то  матери,  - сказал командир по

слогам, - имея бабушку, про-с-ти-ту-т-ку двора Ее Величества  и

британских  географических членов со связями в белой эмиграции,

нужно быть по-л-ны-м и-ди-о-то-м, чтобы попасть в армию! Армия у

нас - рабоче-крестьянский! А мотострелковые войска - тем более.  И  служить

здесь  должны  рабоче-крестьяне.  Великие дети здесь не служат.

Вас  обидели?  Запомните,

лейтенант!  Вам за все заплачено! Деньгами! Продано, лейтенант,

продано. Обманули и продали. И ничего тут  девочку  изображать.

Поздно.  Офицер,  как ра-бы-ня на помосте, может рыдать на весь

базар - никто не услышит. Так что ползать вы у меня будете!

     Лейтенант пошел и повесился. Его успели снять и привести в

чувство.

     Командира вызвали и вставили  ему  стержень  от  земли  до

неба.

     - А-а-а,  -  заорал командир, - х-х-х, так!!! - и помчался

доставать лейтенанта.

     - Почему вы не повесились, лейтенант? Я спрашиваю, почему?

Вы  же должны были повеситься? Я должен был прийти, а вы должны

были  уже  висеть!  Ах,  мы   не   умеем,   нас   не   научили,

бабушки-академики,   сифилитики   с  кибернетиками.  Не  умеете

вешаться - не мусольте шею! ВОН ОТСЮДА!

     Лейтенант  прослужил  в войсках ровно семь дней! Вмешалась

прабабушка - фрейлина двора,  со  связями  в  белой  эмиграции,

Британское  географическое  общество,  со всеми своими членами;

напряглись академики, - и он улетел в Питер...  к  такой-то

матери...

     Ночь.  Забор. Вы когда-нибудь сидели ночью на заборе? Нет,вы никогда не сидели ночью на  заборе,  и  вам  не  узнать,  не почувствовать,  как хочется по ночам жить, когда рядом в кустах шуршит, стучит, стрекочет сверчок, цикада  или  кто-то  еще.  У ночи  густой,  пряный  запах, звезды смотрят на вас с высоты, и луна выглядывает  из  облаков  только  для  того,  чтоб  облить волшебным  светом  всю  природу; и того, на заборе, - волшебным светом. А вдоль забора трава в пояс, вся в огоньках и искрах, и огромные копны перекати-поля, колючие, как зараза.      Командир роты, прозванный за свой  нос,  репообразность  и общую  деревянность  Буратино, даже не подозревал, что ночью на заборе  может  быть  так  хорошо.  Он  сидел  минут   двадцать, переодетый   в   форму   третьекурсника,   в   надежде  поймать подчиненных, идущих в самоход.      Но ночь, ночь вошла; ночь повернула;  ночь  мягко  приняла его  в  свои  объятия,  прижала  его,  как сына, к своей теплой груди, и  он  почувствовал  себя  ребенком,  дитем  природы,  и незаметно  размечтался  о  жизни  в шалаше после демобилизации. Утро. Роса. Трава,  тяжелая,  запутанная,  как  волосы  любимой. Туман,  живой,  как  амеба.  Удочка.  Поплавок.  Дальше  бедное военное воображение Буратино, до сих пор способное  нарисовать только  строевые  приемы  на  месте и в движении, шло по кругу: опять утро, опять трава, кусты...      В   кустах   зашевелилось.   Муза закончилась.    Буратино встрепенулся, как сова на насесте, и закрутил тем, что у других двуногих  называется  башкой.  На  забор взбиралось, кряхтело и воняло издалека. В  серебряном  свете  луны  мелькнули  нанашивки пятого курса. 

     - Товарищ курсант, стойте! - просипел среди общего пейзажа Буратино,  облитый  лунным светом, похожий там, где его облило, на Алешу Поповича, а где не облило - на американского ковбоя.

     Пятикурсник, перекидывая ногу через забор, задержался, как прыгун в стоп-кадре, и вскинул ладонь ко лбу. Теперь в  облитых местах  он  был  крупно  похож на Илью Муромца, высматривающего монгола.

     - Ага, - сказал он, увидев три галочки. И  не  успело  его "ага" растаять в природе, как он хлопнул Буратино по деревянным ушам  ладошками  с  обеих  сторон.  Хлоп!  Так все мы в детстве играли в ладушки.      Природа  опрокинулась.  Буратино,  завизжав  зацепившимися штанами,  кудахнулся,  пролетев  до  дна копну перекати-поля. А когда он пришел в себя, среди  тишины,  в  непрерывном  колючем кружеве, он увидел луну. Она обливала.  

Начало

      В армии  ЛЮБОЕ НАЧИНАНИЕ всегда делится на четыре стадии:

     первая - ЗАПУГИВАНИЕ;

     вторая - ЗАПУТЫВАНИЕ;

     третья - НАКАЗАНИЕ НЕВИНОВНЫХ;

     четвертая - НАГРАЖДЕНИЕ НЕУЧАСТВУЮЩИХ. 

Конец 

     - Что вы видели в армии?

     - Грудь четвертого человека.

     - И чем вы все время занимались?

     - Устранял замечания. 

Офицера  можно  лишить  очередного  воинского  звания  или

должности, или обещанной награды, чтоб он лучше служил.

     Или можно не лишать его этого звания, а  просто  задержать

его  на  время,  на  какой-то срок - лучше на неопределенный, -

чтоб он все время чувствовал.

     Офицера можно не отпускать в академию  или  на  офицерские

курсы;  или  отпустить  его,  но  в  последний  день, и он туда

опоздает, - и все это для того, чтобы он ощутил, чтоб он понял,

чтоб дошло до него, что не все так просто.

     Объявить ему лично оргпериод, чтоб он

организовался; или спускать его такими порциями, чтоб понял он,

наконец, что ему нужно лучше себя вести в повседневной жизни.

     А можно отослать его в  командировку  или  туда,  где  ему

будут  меньше  платить, где он лишится надбавок; а еще

ему можно продлить на второй  срок  командировки  или

продлить ее ему на третий срок, или на четвертый; или можно все

время отправлять его , на полигон, на боевое дежурство, в

тартарары  - или еще куда-нибудь, а квартиру ему не давать, - и

жена его, в конце концов, уедет из гарнизона, потому что кто же

ей продлит разрешение на въезд - муж-то очень далеко.

     Или можно дать ему квартиру - "Берите, видите, как  о  вас

заботятся",  -  но  не  сразу,  а  лет  через  пять  -  восемь,

пятнадцать  -  восемнадцать,  -  пусть  немного  еще  послужит,

проявит себя.

     А  еще  можно объявить ему, мерзавцу, взыскание - выговор,

или  строгий  выговор,  или  там  "предупреждение  о   неполном

служебном   соответствии"  -  объявить  и  посмотреть,  как  он

реагирует. Можно сделать так,  что  он  никуда  не  переведется

после  своих  десяти  "безупречных  лет"  и  будет вечно гнить,

сдавая "на допуск к самостоятельному управлению".

     Можно контролировать каждый его шаг: и  в части,  и  в

быту;  можно  устраивать ему внезапные "проверки" какого-нибудь

"наличия" - или комиссии, учения, предъявления, тревоги.

     Можно  не  дать  ему  какую-нибудь  "характеристику"   или

"рекомендации"  -  или дать, но такую, что он очень долго будет

отплевываться.

     Можно лишить его премии, "четырнадцатого оклада" полностью

или частично.

     Можно не отпускать его в отпуск - или отпустить, но тогда,

когда никто из нормальных в отпуск не ходит, или отпустить  его

по всем приказам, а отпускной билет его у него же за что-нибудь

отобрать  и положить его в сейф, а самому уехать куда-нибудь на

неделю - пусть побегает.

     Или заставить его во время  отпуска  ходить  на  службу  и

проверять его там ежедневно и докладывать о нем ежечасно.

     И  в  конце-то концов, можно посадить его, сукина сына, на

цепь! То есть  я  хотел  сказать,  на  гауптвахту  -  и  с  нее

отпускать только на построения! только на построения!

     Или  можно  уволить  его в запас, когда он этого не хочет,

или, наоборот, не увольнять его, когда он сам того всеми силами

души желает, пусть понервничает, пусть  у  него  пена  изо  рта

пойдет.

     Или  можно  нарезать  ему пенсию меньше той, на которую он

рассчитывал, или  рассчитать  ему  при  увольнении  неправильно

выслугу  лет  - пусть пострадает; или рассчитать его за день до

полного месяца или до полного года, чтоб ему на полную  выслугу

не хватило одного дня.

     И  вообще, с офицером можно сделать столько! Столько с ним

можно сделать! Столько с ним можно совершить! Что грудь моя  от

восторга переполняется, и от этого восторга я просто немею.

и вот опять как и год назад... ночь плавно переходящая в утро... синт...комп... тишина... которую хочется взорвать....