Солнце всё ещё грело лениво-тягучий сентябрь. Осень решила вздремнуть в самый разгар месяца, уступив неделю бабьему лету. Ей почудилось, что она румяный каравай, а истома золотит её, припекает, мягкой бронзой стелется вокруг, обугливая краешки до хрустящей корки.
На глади пруда важно плавали утки. Дружные, семейные, шныряли по воде в поисках пропитания. Среди них была и Молли.
В день Великого Селезня, что выпал как раз на день рожденья Молли, бабушка подарила своей внучке громадные розовые очки в форме сердечек. Именинница тут же натянула их на клюв, подстрекаемая любопытством, сфокусировала взгляд и увидела мир в совершенно ином, розовом цвете. Крякнула от удивления, насупилась и нырнула с головой в свою незамысловатую утиную жизнь. Очки же вскоре затерялись.
Так вот, Молли плавала себе, плавала и приметила доселе неразведанный, совершенно незнакомый ей район пруда, обросший камышами и кувшинками. Добравшись до места, оглянулась на семейство своё – те ныряли и тащили наверх пищу. Голова героини, подобно старшим соплеменникам, исчезла за завесой брызгов и шлепков, оставив в поле зрения лишь манерно вилявшую утиную попку. И что бы вы думали? На илистом дне пруда лежал рогатый жук Фердинанд и бурчал под нос забавную песенку, покачивая в такт лапками.
- О! привет, юная крякша! - прошепелявил жук.
-Привет, - ответила Молли, шокированная таким необычным поведением плавунца. Ведь обычно жуки боятся уток, сразу улепётывают, опасаясь стать добычей. А он нет. Так и началась их дружба.
Каждый божий день утка Молли швартовалась к загадочной окраине, а жук Фердинанд уже дожидался её на листке кубышки. Вели забавные диалоги на общепринятом зверином языке, играли в салки, в прятки иногда (Молли, ясен день, потяжче приходилось из-за своих пернатых габаритов).
Но топали дни, оставляя на стылой утренней почве неуловимые кроткие пестрянки, а после смелее: шуршащие огненные ковры, шелестящие шапки лимонно-палых крон. И в одно тревожно-пасмурное утро Фердинанд просто исчез. «Ну вот. А ещё друг называется!»- подумала утка. Но беспокойству только подари искру! И вскоре она металась по пруду, неустанно выкрикивая заветное имя друга.
На следующий день его опять не было, не было и после…
А солнечные паутинки уже уступали место ворчливым тучам. Стая собралась в тёплые страны, поближе к морю. Они звали Молли с собой, уговаривали. Но тщетно. Она не могла лететь, не попрощавшись с другом.

Когда же юный ноябрь набросил на лужи первые корки льда, мимо пруда плёлся Мальчик. Не выучив домашнее задание о перелётных птицах, он боялся идти в школу. Малыш увидел исхудавшую, взъерошенную птицу, семенящую по едва незамёрзшему водоёму и судорожно выкрикивающую имя некого Фердинанда.
- Кого ты зовёшь? – спросил он.
- Своего друга, жука Фердинанда. – ответила Молли
- А где же он? Отчего не придёт? Ведь друзья всегда должны быть рядом, когда тебе больно, а сердце рвётся на части. По крайней мере, мама так говорит.
- Да – да, всё так, – вторила простуженным голосом усталая птица. – Но чуется мне, что что-то неладное случилось с плавунцом. Быть может, он лежит сейчас в одиночестве и тихо умирает. Прости, мне пора. Я должна сделать всё возможное, чтобы найти его.
Мальчик достал из рюкзака ломоть свежего калача и накормил продрогшую утку. На том они и расстались. А время скомкалось в колкие слёзы. Глашатаи его зазвали в гости зиму.

В одно из ослепительных морозных воскресений Малыш шёл с друзьями кататься на коньках, но подойдя к ледяному берегу, на другой стороне, вблизи стылых камышей, он увидел Молли, лежавшую без дыхания на одном из, вконец, окоченевших крыльев. Мальчик забыл про все развлечения на свете! Кинулся к старой приятельнице, схватил её, обнял и мигом побежал домой.
Все думали, что Молли умрёт. Дыхание её было слабым-слабым, а лапки, крылья и шейка совсем обморожены. Один Малыш не верил смерти, ухаживал за крылой подругой и днём и ночью, согревал её, кормил.
И что вы думаете? Молли начала поправляться!!
Январскими тихими вечерами, отражающимися в ёлочных игрушках, Мальчик набирал прохладную воду в ванной, и Молли потихоньку плавала.
С первой капелью друзья забирались на подоконник, смотрели на размытое весеннее небо, на задумчивые гроздья облаков. И однажды, сквозь дымку майских костров, пролетел колеблющийся треугольник перелётных птиц. Молли затосковала, расстроилась. Малыш заприметил грусть её и с наступившим теплом понёс подругу-утку к родным.
О, сколько удивления и радости было в их глазах и гоготе! «Молли! Молли! – кричали они, не способные удержать оттаявшие слёзы: Мы думали, ты погибла. Какое чудо! Какое счастье!
Семейство птиц познакомилось с Мальчиком. И только сумерки укрыли небо – закатили огромный праздник с горой сладостей и утиным пуншем.
А в самый разгар веселья, в том самом загадочном районе пруда, где росли камыши и кубышки, Молли услышала знакомое жужжание и пощёлкивание. Она извинилась, осторожно подплыла, окунулась и на илистом дне водоёма увидела своего неуклюжего Фердинанда. Он всё также незатейливо лежал на пухлой спинке, перебирая в такт весёлой песне нерасторопными лапками.
- Фердинанд, где же ты был? – беспомощно произнесла она.
- Молли, прости меня, крылушка-голубушка моя! Я, сам того не осознав, бессовестно впал в спячку. Я забыл предупредить, что с плавунцами такое дело частенько случается. Подвёл тебя? Огорчил?
- Да брось, Фердинанд! Всё хорошо. Я люблю тебя ещё сильнее! Ни горести, ни беды не способны убить искренних чувств. Дружба наша неподвластна времени, а лишь теплится в нём.
А утром на пруд прибежал Малыш. Мама наготовила ему бутербродов, и все трое с удовольствием позавтракали. Так и началась причудливая, но крепкая дружба утки Молли, жука Фердинанда и Мальчика, уже настоящего знатока природоведения.

Июнь не чурался их дружбы, трепетно следил за ней. Перед сном своим поведал старшим братьям. А те, в свою очередь, бережно хранили чувства после. Лето растянулось, заметив, что добро и понимание по-прежнему правят миром, отважилось и возомнило себя пшеничным колоском под пылким дыханием ветра. А сказка подошла к концу.

Свимми был тем самым мусорным бачком, проходя рядом с которым, вы обязательно кинули бы фантик мимо. С раннего детства он обитал на пересечении двух самых значительных улиц города! Ну, не то чтобы уж на самом пересечении… а так – на углу кривого дома, при выходе из кафе.
Позже на обжитом месте воздвигли солидный, полированный бак, соответствующий стандартам и времени. А Свимми, с вмятиной в левом боку и проржавевшими краями крышки, определили во двор Банановой улицы.
С утра поток людей, спешащих на работу, в школу, по детским садам. Вечером – ленивыми волнами возвращающийся к домашнему очагу, уюту. Одни лишь обёртки эскимо, кожурки тропических фруктов и старую потрёпанную макулатуру видел Свимми.
Перед сном дворник из соседнего двора освобождал его от мусора, и только лишь он, изредка сочувствуя Свимми, поглаживал его по облезлым краям.
Впрочем, у мусорного бачка был ещё и лучший друг, Слюнявый Сём. Мама, конечно же, называла его Сёмиком, но ведь крутому уличному слизняку не подобает носить такого милого имени. Поэтому он гордо, в тайне от родителей, назначил себе мощнейший псевдоним – Слюнявый Сём!
Друг Свимми считал себя самым чётким поэтом всей округи, набрал себе музыкантов би-боксеров божих коровок и устраивал рэп вечеринки на люке сточных вод. Свимми подыгрывал им на крохотном контрабасе. Такая вот она, жизнь мусорного бачка на Банановой улице!
По окончании очередной репетиции, Свимми малость поупражнялся в игре на инструменте, после чего слегка задремал. Вдруг дверь соседнего подъезда громко-громко хлопнула, и сквозь сон бак увидел расстроенную девочку, ковылявшую к нему. Звали её Иша. Свимми,однажды лишь, подслушал чужой разговор, и имя это крепко засело в его душе. По лицу девочки бежали слёзы, она не представляла, что бачок может слышать её и даже видеть, Иша ведь ещё не слышала уличных сказок. И не способная больше держать грусть в себе, начала свою детскую исповедь.
Она долго рассказывала Свимми о том, как чудесно быть балериной и стоять в ожидании танца за кулисами, и что, к несчастью, родители запрещают ей отныне посещать балетную студию. Всё дело в том, что школьная успеваемость девочки резко снизилась, а вчера докатилось до того, что она в своём миленьком рюкзачке притащила совсем уж не миленькую двойку с выгнутой шеей за контрольное списывание ( так и не поняв это ответственное занятие, Иша решила написать о своей таксе, о том, как восхищает её собачья преданность, но уж точно не о том, что осень славная пора, и что ребята так скучали по школе – как на доске было выведено).
На прощание она нежно потеребила Свимми и оставила на его дне вырезанную обложку журнала. « М-м-м… интересненько! Что же это?» - залюбопытствовал бак, пытаясь перевернуть страницу железными ресницами, и ахнул ( так вот: «АХ!») , увидев изображение стройной балерины на спине макетного кашалота.
Во сне она пришла к нему, покорила, очаровала, став долгожданной мечтой. Играла тихая музыка, а девушка танцевала, напевала что-то и звонко смеялась.
Утром окрылённый бачок готов был вспорхнуть до самого неба, обугленного городским дыханием и, вдобавок к тому, продырявленного бандами воронов и чаек.
- ЭЙ! Как жизнь, мусорный романтик ? - услышал он знакомые выкрики. – Всё в облаках витаешь, да струны контрабаса дёргаешь? Покрытые ритмом и звоном, мы дрыгаем, движемся!
И, действительно, к Свимми приближалась вся орава сообщников.
- Ребята! Смотрите! – и Свимми показал им драгоценную картинку. – Разве это не чудо? Вот она моя утерянная мечта! Увидеть бы это воочию!
- Ты сбрендил, бак! Ты мусорный Свимм-Контрабас! К чему тебе балеринки-балеронки? Мы жители улиц!
В ответ бачок только охнул (так вот : «ОХ!»), и началась репетиция.
Свимми утратил веру. Свимми заболел страшной болезнью – тоской! Стал рассеянным, не мог сосредоточиться ни в мечтах, ни в басовых партиях. Сём осознал это и почувствовал жгучую вину за случившееся.
На одной из разгульных вечеринок совесть опять заглянула к нему, заодно напомнив о завтрашнем дне рождения лучшего друга. Ночью Сём долго вертелся, мучился, но наконец удумал чудный план и уснул.

Свимми стоял себе один-одинёшенек во дворе Банановой улицы, перебирая прошлое. Слюнявый поэт и божие коровки давно не показывались, а от прохожих, помимо обёрток эскимо, ждать было нечего. И он поверил в то, что его праздник пройдёт печально и тоскливо, наедине со своей собственной персоной.
Но вот послышалось шуршание. Вырулили коровки-би-боксеры, несущие на пятнистых спинках своих цветастую шкатулку. Они молча, всей гурьбой, заползли во внутрь мусорного бачка и установили в центр свою ношу.
Послышалась музыка, из шкатулки выпрыгнул Сём в белом наряде и под аккомпанемент уличных музыкантов исполнил танец «пылких слизняков». Умора нацепил на себя майку и юбочку и так задорно станцевал, что от уныния друга не осталось ни следа, ни даже крохотно-хлипкого следика. Это был лучший день рождения Свимми!

* * *
Слышите музыку? Слышите?.. Краснощёкий мужчина в чёрном фраке грациозно машет палочкой, командуя оркестром. На сцене, в белом наряде и чешках танцует Иша, совсем уже взрослая. Звонко смеётся, напевает что-то, не ведая, покоряет сердца и воображения. А у входа в стеклянный дворец стоит старичок-Свимми, охраняет её и лелеет свою мечту.

Ловя снежинки ртом, или сказка о волшебном снеге.

В одну из обычных августовских ночей на пышном, уютном облаке сидел маленький Снег. Родившись только вчера, он не вникал в суть происходящего, искрящегося. Он молча наблюдал за падением звёзд. Они летали, мерцали, вдруг зависали и вспыхивали, и необъятный восторг закрадывался в сердце Снежка.
Утром, не успев позавтракать фруктовым творожком, что варили облака по восходу, он прямиком направился к своей маме Зиме. “Мама! Мама! Послушай, ночью мне не очень-то хотелось спать, я пробовал считать воздушных овец, как ты мне советовала, но всё напрасно. А когда я совсем уж сдался, появилось это! Оно играло со мной, рассыпалось, возникало вновь! Пленило меня, окутало, и я понял, что должен быть где-то рядом, должен быть рядом с ним”.
Зима отвлеклась, взволновалась: “Послушай, Снежок, когда-то, очень скоро, ты всё-всё поймёшь. Подрасти чуток, не торопись, настанет и твоё время”.
- Но мама! Ты опять говоришь загадками! А я хочу знать, знать всю правду!
- Эх, сын мой, сын… Волшебство появится в воздухе, в людской суете. Ты почувствуешь это и поймёшь, что сказка окажется немыслимой без тебя. Когда-то, очень скоро”.
Больше ничего Снежку разведать не удалось, и он отправился к себе, на облако. Зима же всплакнула, нахохлилась и продолжила строить неприступный для песен апреля, колдовской ледяной город.

Наступила осень. Снежок часто надевал шапку-невидимку, что принесли ему ветра с юга и осторожно спускался в город. Во дворах он ковырялся в песочницах, качался на качелях, пыхтел и дурачился, а когда вконец выматывался игрой, вскарабкивался на открытые форточки и слушал сказки мудрых бабушек, хранивших тихую грусть в седине своей, по крупинкам отдававших магию былого на сладкий сон своих внуков. В говоре этом проскальзывали близкие идеи и образы, заставлявшие сердце Снежка замирать от удивления, а также то, самое главное, где он узнавал себя, добродушную людскую суету и пузатого волшебника в красном колпаке с пимпочкой набок.
Возвращаясь домой, он не мог ни есть, ни спать. А только думал и представлял: когда же оно случится?! Когда настанет его черёд?
А вот и дожжж..ди-и-и. Вот семейства запоздалых Грибных. “Эй, Снежок!” – радостно кричали они, прыгая вниз, на город.
Затем, Проливные. Такие, знаете, в резиновых сапожках, рассеянные, но добродушные ребята. ”Не грусти, не хандри, не кукся…”- мямлили Проливные, готовясь к неге ребристых будоражащих крыш. А что вы думали? У дождей ведь свои собственные радости, горести, гадости, свои дуралейства…
Стая колких Ливней разнеслась, развеялась, над полями, над кронами, над людскими судьбами. Все гордые и смотрят свысока. Но мысли их не случайны, не хвастливы, пронизаны временем и мудростью. Жгли костры на облаках, глотали из фляжек последнюю осень. “Скоро… совсем-совсем скоро. Не спеши, спешить совсем некуда. Волшебство не может придти мгновенно, на то своё время, на то крылатые танцы любви и понимания”- настоятельно учили его гордецы. Неожиданно исчезли и они…
Снежок сидел на крыше своего ватного дома, наблюдая за чарующим падением-звездопадом, и вдруг, оно пришло к нему. “Завтра! Всё случится завтра! – ощутил он трепет внутри: Но вот сейчас необходимо уснуть, чтобы ворваться в волшебство полным сил”.
Утром, на обрыве пшеничного облака он стоял, разминая холодные суставы и косточки. “Теперь всё и случится! Как долго я ждал, сколько мучился! Страхи мои все позади. Один прыжок, и чудо настанет!”
Но внезапно, из-за края небосклона выпрыгнул объетый, лысый Моросяка. “Стой! Стой!”- кричал он, на ходу поправляя подтяжки и причёсывая оставшуюся всклокоченную растительность.
- Стой! Не смей прыгать! Я, видите ли, чуть-чуть задержался у осеннего стола, чуть-чуть поболтал с Летом, пощипал его, полапал! А он, смотрите-ка, идёт вне очереди!
- О нет же, нет! Я так долго ждал, столько мучился! Время настало, сам посмотри!
Но Моросяка не слушал его, возомнив себя старше и могущественней. Схватил Снежка за шиворот и запер в облаке; сам же щучкой прыгнул на город, удивляя людей своим хамством, зацепился за антенны, лопнул и обрызгал всех своей вредностью.
Снежок совсем поник. Конечно, в облаке было очень уютно, запасена курага и чернослив. Но попасть сюда именно тогда, когда пришло его время!- было поистине ужасно!
Пушистое летело над ночным городом, а он горько плакал.
Но отчего-то, по тем причинам, которые мы вряд ли когда-нибудь узнаем, настало время и для облака… оно зацвело, как иногда зацветают люди, раскрылось, засмеялось и превратилось в жирафу!! Снежок не сразу сообразил, что падает…

Люди сидели в комнатушках, отмечая праздник. И тут все, будто заведённые, повалили к стуженым окнам, толпами двинули на улицы. Хороводы! Хороводы! Взлетали фейерверки фонтанами эмоций. Кто-то плакал, ну а кто и смеялся. Снег падал. Праздник. Волшебство везде, от него не укроешься.
И тут Снежок увидел того самого толстячка-волшебника в красном колпаке. Маг салютовал: « Привет, ДОРОГОЙ! Мы все тебя заждались!» И улетел в санях, запряжённых оленями, навстречу северному сиянию.
Снег падал, радовался.

* * *
А где-то в парке, на окраине, в свете уличного усатого фонаря стояли два чудных ребёнка - мальчик и девочка. Хлопья снега искрились, выглядели весьма аппетитными, и дети ловили их ртами. Где-то…на заснеженной тропинке, среди волшебных деревьев, в самый-самый разгар праздника.
.

Мои сказки