- То есть за год разберутся со всем населением Соединенного
Королевства? Поразительно. Как же Шурф справляется? То-то он о работе
вспоминать не хотел.
    - Ну не сам же он со всеми беседует. Шурф подошел к делу не как
бюрократ, а как ученый - собственно, этого от него и ожидали. Он
разработал довольно простой и, судя по отзывам, почти безошибочный
метод, который позволяет в ходе беседы с незнакомцем быстро определить,
с кем имеешь дело. А потом, в перерывах между переписыванием Кодекса,
обучал будущих экзаменаторов. Почти всех членов ордена припахал, даже
Сотофиных девочек - неслыханное дело, прежде она ни за что не разрешила
бы своим ученицам тратить время на такую ерунду, но к Шурфу питает
необъяснимую слабость, даже, кажется, прощает ему тот факт, что бедняга
сдуру родился мужчиной. Хотел бы я знать, чем он ее купил?.. Кстати, по
моим наблюдениями, комиссии работают совсем неплохо. Не думал прежде,
что в Семилистнике столько толковых ребят. Ну или сэр Шурф оказался на
редкость хорошим педагогом. Так что теперь его вызывают только в особо
трудных случаях, которых, конечно, тоже хватает, но это уже вполне
посильный объем работы.
    - Знаю я его педагогические приемы, - ехидно говорит Макс. - Небось
приходил на занятия в Перчатках Смерти, а защитные рукавицы снимал на
пороге аудитории. В такой нервной обстановке я бы сам чему хочешь
научился - буквально в считанные секунды.
    - Нет, это вряд ли, - серьезно говорит Кофа. - Я бы знал.
    - А кстати, по какому принципу дают эти дурацкие разрешения? -
спрашивает Меламори. - Я так толком ничего и не поняла. Отец вообгце
никуда не ходил, ему в первый же день прислали разрешение колдовать без
каких бы то ни было ограничений. Он еще смеялся, дескать, это из-за
родственных связей: брат в Семилистнике, дочка в Тайном сыске - в кои-то
веки и от меня польза вышла. Но маме никто ничего не присылал, а когда
она изъявила желание предстать перед комиссией, ее приняли на следующий,
же день, но разрешение выдали всего до сороковой ступени, больше -
ни-ни. А ведь у них с Корвой, скажем прямо, общие родственники! Злая она
была как я не знаю кто.
    Дескать, кругом враги, аристократию притесняют, куда катится этот
мир, и все в таком духе. Наверное, до сих пор не успокоилась.
    - Ну, положим, ты сама должна понимать, что родственные связи
помогли скорее твоей матери, чем отцу. Ее болезнь (О болезни и исцелении
леди Атиссы Блимм рассказывается в повести «Дорот, повелитель манухов»)
не была для тебя секретом, я правильно понимаю? Ну, хвала магистрам,
значит, я не совершу бестактность, если скажу, что для исцелившихся
безумцев разрешение на использование магии до сороковой ступени -
немыслимая поблажка. Обычно им вообще не на что рассчитывать, пока с
момента выздоровления не пройдет хотя бы полсотни лет. Так что, думаю,
за нее-то как раз твой дядюшка Кима и похлопотал перед комиссией, втайне
от нового начальника. Что-то еще будет, когда Шурф об этом узнает... А
твой отец с самого начала был внесен в особый список талантливых
колдунов, у которых не было неприятностей с законом с момента введения
Кодекса Хрембера. Таких набралось немного. Я сам принимал участие в
составлении списка, вернее, немного помогал Джуффину и Сотофе, которые
этим занимались. Чтобы могущественный колдун, не вступая в орден
Семилистника, пережил эпоху Кодекса без единой неприятности с законом -
немыслимо! Однако все же нашлись герои. С одним из них ты, девочка,
состоишь в близком родстве.
    - Корва просто слишком высокомерен, чтобы нарушать закон, - смеется
Меламори. - Рисковать не головой, а, в худшем случае, несколькими годами
заключения в Холоми - это ниже его достоинства.
    - Не сомневаюсь. Так или иначе, в списке фигурировало всего три с
половиной дюжины имен, причем большинство - совсем молодые, жителей
столицы - всего четверо, остальные провинциалы, это тоже очень
показательный момент. Им решили предоставить полную свободу действий.
Джуффин сказал, что готов пойти на известный риск, лишь бы не
препятствовать развитию столь выдающихся талантов. Я советовал ему быть
осторожнее - вотще, разумеется. Ну, время покажет, кто из нас был
прав... Да, так вот, все эти законопослушные гении получили свои бумаги
в первый же день, одновременно с членами ордена Семилистника и
сотрудниками Тайного сыска. Еще несколько дюжин подобных разрешений было
выдано по итогам собеседований с одаренными колдунами, чья репутация
была слегка подмочена, без фатальных, так сказать, последствий. Кстати,
Макс, помнишь ту девчонку, которая подбила приятелей помочиться на Иафах
(Об этих прискорбных событиях повествует «Клуб дубовых листьев»)? Ну,
дочка Агорры Тек из Канцелярии забот о делах Мира, ты еще потом ее с
приятелями самолично увозил в изгнание...
    - Ага. После того, как вы арестовали их в квартале Свиданий. Веселая
была история. Конечно, я помню Айсу, - улыбается Макс. - Такая хорошая.
Получила лицензию на неограниченную магию? Если так, я рад за нее.
    - Получила, да. Вместе с разрешением вернуться в Соединенное
Королевство до истечения десятилетнего срока изгнания. Впрочем, сколько
там того срока оставалось... Теперь Кеттариец думает, не зазвать ли ее в
Тайный сыск, чтобы не болталась без присмотра. Хорошая девочка и
способная, кто бы спорил, но очень уж молодая и глупая.
    - Ну, положим, вдали от дома люди обычно быстро взрослеют. Но взять
ее в Тайный сыск - о да, это отличная идея.
    - Может быть, и так. Не знаю. Это ваши с Кеттарийцем дела. Ну или
теперь только его.
    - Второе, - мягко говорит Макс. - А я просто любопытствую, на правах
всеобщего дальнего родственника из провинции. Так, значит, разрешение
использовать очевидную магию без ограничений получили самые талантливые
и, скажем так, достаточно благоразумные. Логично. А гениальные злодеи?
Что с ними?

- То есть за год разберутся со всем населением Соединенного
Королевства? Поразительно. Как же Шурф справляется? То-то он о работе
вспоминать не хотел.
    - Ну не сам же он со всеми беседует. Шурф подошел к делу не как
бюрократ, а как ученый - собственно, этого от него и ожидали. Он
разработал довольно простой и, судя по отзывам, почти безошибочный
метод, который позволяет в ходе беседы с незнакомцем быстро определить,
с кем имеешь дело. А потом, в перерывах между переписыванием Кодекса,
обучал будущих экзаменаторов. Почти всех членов ордена припахал, даже
Сотофиных девочек - неслыханное дело, прежде она ни за что не разрешила
бы своим ученицам тратить время на такую ерунду, но к Шурфу питает
необъяснимую слабость, даже, кажется, прощает ему тот факт, что бедняга
сдуру родился мужчиной. Хотел бы я знать, чем он ее купил?.. Кстати, по
моим наблюдениями, комиссии работают совсем неплохо. Не думал прежде,
что в Семилистнике столько толковых ребят. Ну или сэр Шурф оказался на
редкость хорошим педагогом. Так что теперь его вызывают только в особо
трудных случаях, которых, конечно, тоже хватает, но это уже вполне
посильный объем работы.
    - Знаю я его педагогические приемы, - ехидно говорит Макс. - Небось
приходил на занятия в Перчатках Смерти, а защитные рукавицы снимал на
пороге аудитории. В такой нервной обстановке я бы сам чему хочешь
научился - буквально в считанные секунды.
    - Нет, это вряд ли, - серьезно говорит Кофа. - Я бы знал.
    - А кстати, по какому принципу дают эти дурацкие разрешения? -
спрашивает Меламори. - Я так толком ничего и не поняла. Отец вообгце
никуда не ходил, ему в первый же день прислали разрешение колдовать без
каких бы то ни было ограничений. Он еще смеялся, дескать, это из-за
родственных связей: брат в Семилистнике, дочка в Тайном сыске - в кои-то
веки и от меня польза вышла. Но маме никто ничего не присылал, а когда
она изъявила желание предстать перед комиссией, ее приняли на следующий,
же день, но разрешение выдали всего до сороковой ступени, больше -
ни-ни. А ведь у них с Корвой, скажем прямо, общие родственники! Злая она
была как я не знаю кто.
    Дескать, кругом враги, аристократию притесняют, куда катится этот
мир, и все в таком духе. Наверное, до сих пор не успокоилась.
    - Ну, положим, ты сама должна понимать, что родственные связи
помогли скорее твоей матери, чем отцу. Ее болезнь (О болезни и исцелении
леди Атиссы Блимм рассказывается в повести «Дорот, повелитель манухов»)
не была для тебя секретом, я правильно понимаю? Ну, хвала магистрам,
значит, я не совершу бестактность, если скажу, что для исцелившихся
безумцев разрешение на использование магии до сороковой ступени -
немыслимая поблажка. Обычно им вообще не на что рассчитывать, пока с
момента выздоровления не пройдет хотя бы полсотни лет. Так что, думаю,
за нее-то как раз твой дядюшка Кима и похлопотал перед комиссией, втайне
от нового начальника. Что-то еще будет, когда Шурф об этом узнает... А
твой отец с самого начала был внесен в особый список талантливых
колдунов, у которых не было неприятностей с законом с момента введения
Кодекса Хрембера. Таких набралось немного. Я сам принимал участие в
составлении списка, вернее, немного помогал Джуффину и Сотофе, которые
этим занимались. Чтобы могущественный колдун, не вступая в орден
Семилистника, пережил эпоху Кодекса без единой неприятности с законом -
немыслимо! Однако все же нашлись герои. С одним из них ты, девочка,
состоишь в близком родстве.
    - Корва просто слишком высокомерен, чтобы нарушать закон, - смеется
Меламори. - Рисковать не головой, а, в худшем случае, несколькими годами
заключения в Холоми - это ниже его достоинства.
    - Не сомневаюсь. Так или иначе, в списке фигурировало всего три с
половиной дюжины имен, причем большинство - совсем молодые, жителей
столицы - всего четверо, остальные провинциалы, это тоже очень
показательный момент. Им решили предоставить полную свободу действий.
Джуффин сказал, что готов пойти на известный риск, лишь бы не
препятствовать развитию столь выдающихся талантов. Я советовал ему быть
осторожнее - вотще, разумеется. Ну, время покажет, кто из нас был
прав... Да, так вот, все эти законопослушные гении получили свои бумаги
в первый же день, одновременно с членами ордена Семилистника и
сотрудниками Тайного сыска. Еще несколько дюжин подобных разрешений было
выдано по итогам собеседований с одаренными колдунами, чья репутация
была слегка подмочена, без фатальных, так сказать, последствий. Кстати,
Макс, помнишь ту девчонку, которая подбила приятелей помочиться на Иафах
(Об этих прискорбных событиях повествует «Клуб дубовых листьев»)? Ну,
дочка Агорры Тек из Канцелярии забот о делах Мира, ты еще потом ее с
приятелями самолично увозил в изгнание...
    - Ага. После того, как вы арестовали их в квартале Свиданий. Веселая
была история. Конечно, я помню Айсу, - улыбается Макс. - Такая хорошая.
Получила лицензию на неограниченную магию? Если так, я рад за нее.
    - Получила, да. Вместе с разрешением вернуться в Соединенное
Королевство до истечения десятилетнего срока изгнания. Впрочем, сколько
там того срока оставалось... Теперь Кеттариец думает, не зазвать ли ее в
Тайный сыск, чтобы не болталась без присмотра. Хорошая девочка и
способная, кто бы спорил, но очень уж молодая и глупая.
    - Ну, положим, вдали от дома люди обычно быстро взрослеют. Но взять
ее в Тайный сыск - о да, это отличная идея.
    - Может быть, и так. Не знаю. Это ваши с Кеттарийцем дела. Ну или
теперь только его.
    - Второе, - мягко говорит Макс. - А я просто любопытствую, на правах
всеобщего дальнего родственника из провинции. Так, значит, разрешение
использовать очевидную магию без ограничений получили самые талантливые
и, скажем так, достаточно благоразумные. Логично. А гениальные злодеи?
Что с ними?
    -Сказать по правде, их в Соединенном Королевстве почти не осталось.
Все же мы неплохо работали все эти годы. Несколько самых одиозных
стариков, поспешивших вернуться из изгнания, остались вовсе без
разрешений, равно как и законченные болваны, которые, разрешай им или
нет, все равно ничему путному не выучатся. Пусть себе колдуют на кухне,
если сумеют, целее будут. Кстати, вот забавный момент: был пущен слух,
будто абсолютно все, кому не выдали разрешений, представляют собой
потенциальную опасность для государства - ну просто прямые наследники
Лойсо Пондохвы, смотреть страшно и по имени после заката лучше не
называть. Я сам немало поработал, распространяя по просьбе начальства
сию нелепую информацию. Видишь ли, Джуффин с Шурфом решили, что надо
дать этим беднягам возможность гордиться собой. Дескать, таким образом
унизительный, в сущности, запрет превращается в почетную награду.
Гуманное решение, кто бы спорил.

_________________________________________________________________________________________

 - Ты имеешь в виду этого толстого поэта, которого теперь полагают
величайшим просветителем Ташера? Как же, помню его. И могу вообразить
масштабы катастрофы. Впрочем, не сомневаюсь, что Сотофа сумела бы
как-нибудь предотвратить эту беду. Насколько я понимаю, последнее слово,
в любом случае, было за ней.
    - Еще бы. А кстати, ей-то покойный магистр Нуфлин присылал свои
письма протеста?
    - А как же. Он всем писал, кроме разве только самого виновника
переполоха. Сотофе, королю, Джуффину, почтенному начальнику Угуланда
Маливонису и всем своим старшим магистрам. И тебе, между прочим, тоже,
хотя старый Клеша, по идее, должен был бы ему рассказать, что тебя
больше нет в Ехо. Но самое главное, Нуфлин не поленился сделать копии
всех писем и отправить их в «Королевский голос». Рогро, ясное дело, ни
за что не упустил бы шанс опубликовать «письма с того света»; впрочем,
насколько я знаю, ему никто особо и не препятствовал. Сэр Шурф был
совершенно счастлив: надеялся, после публикаций начнутся волнения среди
горожан и ему придется уйти в отставку, возможно, даже удалиться в
изгнание - о, у него были грандиозные планы! Конечно, он просчитался.
Как только выяснилось, что покойный Нуфлин Мони Мах решителъно не
одобряет кандидатуру нового великого магистра, Шурф стал всеобщим
любимцем. Приемную Иафаха по сей день регулярно заваливают цветами,
подарками и письмами влюбленных девушек, а в первые дни после публикации
посланий Нуфлина там, говорят, творилось нечто невообразимое:
новоиспеченные поклонники и поклонницы Шурфа с вечера дежурили у Явного
входа в надежде передать подарок лично. Он-то от них прятался - в
смысле, ходил по своим делам Темным Путем и горя не знал, а дежурные
младшие магистры все на свете проклинали. Столичные модники вдруг
переняли его манеру одеваться и говорить, и в кои-то веки бездумное
увлечение пошло им на пользу - послушал бы ты, сколь изысканно
изъясняются сейчас в трактирах, по крайней мере, в Старом городе! Вместо
брани сплошь цитаты из древних рукописей. Его пса немедленно пригласили
выступать перед студентами с лекциями о современной литературе, а леди
Хельна могла бы сколотить состояние, за деньги пуская всех желающих
посмотреть на бывший дом нового великого магистра. К счастью, ее будущее
и без того вполне обеспечено.
    - Я всегда знал, что Дримарондо далеко пойдет, - смеется Макс.
    - Ну, положим, быть начитанной говорящей собакой в просвещенном
государстве - позиция, весьма выгодная сама по себе. А тут еще с бывшим
хозяином повезло, причем во всех отношениях... В общем, ты уже понял,
что возмущенные письма Нуфлина сослужили Шурфу прекрасную службу, хоть и
не оправдали его тайных надежд. К тому моменту как поток корреспонденции
иссяк - по моим сведениям, леди Сотофа Ханемер, для которой, как
известно, нет ничего невозможного, лично посетила старика в Харумбе и
его успокоила, причем, ты сам понимаешь, это был жест милосердия, а не
практической необходимости, - так вот, к тому моменту новый великий
магистр ордена Семилистника был уже самым популярным человеком в
Соединенном Королевстве. И остается таковым по сей день. Это, надо
сказать, очень помогает ему в работе. Потому что одно дело внести в
Кодекс Хрембера кучу поправок, я бы сказал - поблажек. И совсем другое -
начать применять нововведения на практике. В такие моменты обычно сразу
появляются обиженные, несправедливо обойденные и просто любители
пошуметь, которым только повод дай. Но пока, хвала магистрам, все идет
как по маслу.
    - А что идет-то? - нетерпеливо спрашивает Макс. - Вот именно этого я
и не смог добиться от Шурфа: чтобы он по-человечески мне объяснил, что
там у вас творится. Какие теперь порядки?
    - Коротко говоря, нынешние порядки все еще далеки от совершенства,
но, следует признать, теперь они куда более разумны, чем прежде. Руки
людям более-менее развязали, но вседозволенностью эпохи орденов, хвала
магистрам, не пахнет. Отменять все запреты на использование очевидной
магии не стали, и правильно сделали. Риск был бы велик, а практической
пользы немного. Рядовым обывателям магия высоких ступеней недоступна, да
и не нужна, поскольку для решения повседневных проблем двадцатой,
скажем, ступени за глаза достаточно. Помнишь, ты присутствовал при
историческом решении, когда ввели послабления для поваров? Ну вот, а
теперь белая и черная магия, не превышающая двадцатую ступень, разрешена
повсеместно и доступна всем. Детишки, сам понимаешь, совершенно
счастливы, а их родители, особенно те, что помоложе, спешно обучаются
азам, чтобы хоть как-то справляться с потомством.
    - Ага, - кивает Макс. - Ну да, так уже веселее. Но это, как я
понимаю, не все?
    - Конечно не все. Было бы неразумно запрещать гражданам колдовать в
свое удовольствие, когда запрет перестал быть жизненно необходимым. Но
при этом следует учитывать, что все люди разные. Одни достаточно разумны
и ответственны, чтобы пользоваться очевидной магией вообще без
ограничений. Другим лучше бы даже о дозволенной младенцам двадцатой
ступени не помышлять - все вокруг в щепки разнесут и сами покалечатся от
чрезмерного усердия. Соответственно, речи быть не может о каком-то общем
законе для всех. Поэтому теперь комиссии, состоящие из специально
подготовленных экспертов, проводят собеседования с каждым
совершеннолетним гражданином Соединенного Королевства, пожелавшим
использовать очевидную магию высоких ступеней, и по результатам выдают
персональные разрешения.
    - Ни фига себе, - изумленно говорит Макс. - То есть каждый должен
сдать что-то вроде экзамена? Могу себе представить, какие очереди
выстроились! И, боюсь, большинство желающих умрут от старости, прежде чем...
    - Ну ты даешь. Сколь ужасающие картины способно, оказывается,
породить твое воображение! Конечно, все происходит не так быстро, как
хотелось бы, и люди последними словами клянут орденских бюрократов; меж
тем о великом магистре я слова дурного до сих пор не слышал, все же
удивительно, насколько выгодно, оказывается, быть человеком, которого
публично порицал покойный Нуфлин... Но все-таки в первый день минувшей
весны, когда обнародовали поправки к Кодексу Хрембера, было твердо
обещано, что ожидание не продлится больше года. И мне кажется, это
обещание будет выполнено. Год еще не закончился, а граждан без
разрешений по пальцам пересчитать можно, по крайней мере, у нас, в
столице. Ну и конечно, никто не стоит в очередях, что за дикая фантазия.
Всякий желающий просто сообщает об этом письмом, и ему тут же назначают
дату и время собеседования.

- Ты так и не поняла, - укоризненно сказал гость. - До сего дня я
полагал тебя более-менее сообразительной. Здесь я в кои-то веки таков,
каким родился. Знакомый тебе облик - просто маскарад, как и все
остальное, с той лишь разницей, что от него не так-то просто надолго
избавиться. Собственно, отъезд из столицы - единственный известный мне
способ. Все-таки мой покойный отец был очень хорошим колдуном, хоть и
употребил немалую часть жизни на то, чтобы избавиться от собственного
могущества. Ну что ты так на меня уставилась? Конечно, это Хумха меня
заколдовал, кто же еще. Сперва пробовал перевоспитать, но не преуспел. И
решил: если уж единственный сын совершенно не соответствует его
представлениям об идеальном наследнике, это дело можно поправить, для
чего же еще существует магия. Я сам, разумеется, остался таким, как был,
переменились лишь внешность и манеры, но, по крайней мере, смотреть на
меня отцу стало несколько приятнее. Ты удивлена? Напрасно, родительская
любовь еще и не до такого людей доводит. Твой собственный папочка, будь
уверена, поступил бы с тобой точно так же, если бы сумел. Но куда ему до
Хумхи.
    - Корва-то? Ну нет, вряд ли. Мне кажется, в глубине души он доволен,
когда мне удается повернуть все по-своему. Это наглядно доказывает, что
я пошла в него, а значит, по большому счету, Корва все-таки получил что
хотел.
    - В таких случаях обычно говорят «тебе виднее», но я-то знаю, что ты
до сих пор склонна его идеализировать.
    - И все-таки в данном случае мне действительно виднее.
    - Наивность - неотъемлемая черта молодости. Сколько раз давал себе
слово не вести серьезных разговоров с людьми, которым еще не исполнилось
трехсот...
    - Еще считается, будто вдали от Ехо у сэра Кофы портится характер, -
вставил Макс. - Но знаешь, по-моему, эти слухи весьма преувеличены.
    - Да ну? Я бы не сказала.
    - Он не портится, - сурово отрезал гость. - Просто становится таким,
как следует. А не таким, как нравится всем вам.
    - Ладно, договорились, - кивает Меламори. - Все равно я вам очень
рада. Хорошо, что Макс вас сюда вытащил.
    - Не вытащил, а пригласил. Таскают котят за шкирку.
    - Ну да, конечно, пригласил. Не придирайтесь по пустякам, Кофа.
Перед вами у нас гостил сэр Шурф, большой любитель точных формулировок,
я еще дух перевести не успела, а теперь и вы туда же. Давайте лучше
познакомлю вас с Тришей. Сегодня вечером она, можно сказать, самый
главный человек в этом Городе и вообще во вселенной, потому что
собирается испечь для нас пирог с серыми яблоками. Я их всю дорогу
нюхала, и знаете что? Думаю, даже вы будете приятно удивлены.
    - Здравствуй, Триша, - очень серьезно говорит незнакомец. - Я
чрезвычайно рад с тобой познакомиться. Тем более что судьба предстоящего
вечера целиком в твоих руках. Отнесись к этому серьезно, очень тебя прошу.
    Триша страшно смутилась, пискнула что-то совершенно неразборчивое,
даже сама толком не поняла, что собиралась сказать, и поспешно удрала к
плите. Хорошо все-таки, что затеяла пирог. Под этим предлогом можно
сколько угодно прятаться за стойкой - по крайней мере, до тех пор, пока
пирог не будет готов, но к тому времени она, наверное, хоть немножко
привыкнет к этому новому гостю. Такой строгий, ужас.
    Строгий-то он строгий, но угощение Франка наворачивает за обе щеки,
сопровождает каждый кусок одобрительным комментарием. Ну, значит, не так
все страшно, думает Триша, значит, с ним можно поладить. И историю
какую-нибудь он, наверное, все-таки расскажет, а как иначе?
    Меламори как будто мысли ее прочитала.
    - Франк уже сообщил вам о стоимости ужина? - спрашивает она. - Или
для вас даже он решил сделать исключение?
    - Он бы, вероятно, так и поступил, если бы я счел цену слишком
высокой, - важно говорит Кофа. - Однако я был приятно удивлен. Не так уж
часто случается, что расплатой за удовольствие становится еще одно
удовольствие. Я очень люблю рассказывать, нашлись бы охотники слушать.
    О. Вот это хорошая новость. Триша плясать готова, но вместо этого
она начинает проворно резать яблоки. Надо поспешить с пирогом, обидно
было бы пропустить начало истории из-за этой возни. Франк наверняка
догадывается о ее волнении и громко говорит гостю:
    - Прибережем вашу историю к пирогу. Уверен, эти два шедевра будут
достойны друг друга.
    - Ваша уверенность в высоком качестве будущего пирога - серьезная
рекомендация, - важно кивает Кофа. - По предварительным итогам
дегустации ваших закусок я склоняюсь к тому, что вы один из трех лучших
поваров, каких мне доводилось встречать на своем веку.
    Франк удивленно приподнимает бровь.
    - Я бы не прочь познакомиться с двумя другими.
    - Оба, к сожалению, уже умерли.
    - Ну это как раз не препятствие, - беспечно отмахивается Франк.
    - Пожалуй, вы правы, - поразмыслив, соглашается Кофа. - По крайней
мере, в некоторых случаях смерть действительно не препятствует новым
знакомствам. Я лично убедился в этом, когда... Кстати, возможно, именно
об этом имеет смысл рассказать, забавная вышла история, хотя сперва
показалась мне подлинной катастрофой. Но я еще подумаю.
    - А для разминки давайте-ка порцию городских сплетен, прямо сейчас,
специально для меня, - говорит Макс.
    - Хочешь свежих сплетен? Да пожалуйста. Тебе вчерашние или, скажем,
годичной давности? Или еще более выдержанные?
    - Мне, будете смеяться, об изменениях в Кодексе Хрембера.
Представьте себе, негодяй, ради которого я готов умирать трижды в день и
даже, если понадобится, остаться без ужина, этот злодей, ваш новый
великий магистр ордена Семилистника, обладатель каменного сердца,
именующий себя моим лучшим другом, прогостил здесь без малого три дня,
но так и не выбрал времени рассказать мне о своих текущих делах.
Говорит, дескать, странно было бы, оказавшись в ином мире, тут же
завести беседу о работе. Жалкие оправдания, правда? А теперь он ушел и
оставил меня тут страдать от любопытства - притом что пытки на моей
памяти были строжайше запрещены все тем же Кодексом Хрембера. Или Шурф
эту статью уже отменил? А что ж, с него бы сталось.
    - Насколько мне известно, не отменил. Конечно, сэр Шурф у нас всегда
был с причудами, а уж теперь-то... - снисходительно ухмыляется Кофа. -
Но по большому счету его можно понять. С его точки зрения, речь
действительно идет о повседневной рутине. Но тебе, не сомневаюсь, все
это очень интересно.
    - Мне, между прочим, тоже, - говорит Меламори. - Я последние годы,
можно сказать, проспала. Новости узнавала исключительно из газет. А если
учесть, что газет я почти не читала, поскольку, когда я говорю
«проспала», это вовсе не метафора, а факт...
    - Да помню я, помню. Ты в Доме у Моста появлялась реже, чем я,
хорошо если раз в три дня, и вид
    при этом имела совершенно огорошенный, как будто не из собственного
дома в центре столицы вышла, а из Шиншийского халифата вчера приехала.
Самое удивительное, что Кеттариец не урезал твое жалованье; все-таки
слухи о его трепетном отношении к королевской казне весьма
преувеличены... Кстати, удивительная закономерность. Как только человек
начинает уделять чрезмерное внимание так называемой истинной магии, он
тут же перестает читать газеты. Иногда я начинаю думать, что это ваше
единственное серьезное достижение. А все эти хваленые путешествия между
мирами и прочие сомнительные развлечения - лишь необязательный побочный
эффект.
    - Святая правда! - прочувствованно говорит Макс. - Все так и есть.
Чего только не выдумают люди, лишь бы избавиться от нездорового
пристрастия к чтению периодических изданий.
    - Подлизываешься, - вздыхает Кофа. - Чтобы я не передумал
рассказывать. Да не передумаю я, не переживай. Трубку вот только
набью... А нашим хозяевам не слишком скучно слушать про чужие дела?
    - Ну что вы. Нам с Тришей все интересно, - улыбается Франк. - Все
понемножку.
    - И ничего, если по большому счету? Мудрый подход... Собственно,
самое интересное в истории о поправках к Кодексу Хрембера - ее начало. Я
имею в виду, как Шурф стал великим магистром ордена Семилистника. Это же
твоя работа, Макс. Нуфлин перед смертью завещал тебе, так сказать, ключ от
    своей резиденции (Об этом подробно рассказывается в повести «Белые
камни Харумбы».)
    В смысле, заклинание, отворяющее врата и сердца всех старших
магистров заодно. А ты цинично надругался над последней волей покойного,
подарил его посмертное послание Кеттарийцу - на мой вкус, это была
чересчур злая шутка, даже для тебя.
    - Ну уж, «чересчур», - улыбается Макс. - По-моему, у Нуфлина не было
иллюзий на мой счет. Он неплохо разбирался в людях и прекрасно понимал,
что я все расскажу Джуффину. Но другого выхода у него, в сущности, не
было. Он же планировал украсть у меня тело, заранее приготовил все к
своему триумфальному возвращению, но поскольку я проявил недюжинное
упрямство и все-таки доставил его в Харумбу, Нуфлину пришлось
позаботиться, чтобы орден Семилистника не остался без великого магистра
навсегда.
    И это тоже правда. В общем, когда дошло до дела, началось настоящее
веселье. Сперва Кеттариец убалтывал сэра Шурфа. На это, конечно, стоило
поглядеть, а в особенности - послушать. Обоим было ясно, чем все
закончится, но каждый отыгрывал свою партию в полную силу: Джуффин -
так, словно опасается потерпеть поражение, Шурф - как будто у него есть
надежда улизнуть. Как свидетель я им благодарен, знатно развлекли; как
человек практического склада до сих пор недоумеваю, зачем было так
стараться. Спектакль затянулся, в конце концов Джуффин призвал на помощь
леди Сотофу, и тем же вечером у ордена Семилистника наконец-то завелся
новый великий магистр, в связи с чем над столицей всю ночь полыхала
радуга в три дюжины цветов, горожане были в восторге, до утра никто не
ложился, а художники с тех пор только эту грешную радугу и рисуют, даже
те, кто прежде специализировался исключительно на портретах, совсем
сбрендили. Старейшие члены ордена, конечно, сперва были в шоке от такого
нового начальства, но Сотофа их быстро утихомирила. Тем бы все и
кончилось, если бы его величество Гуриг не соблаговолил подарить вечную
жизнь Клекке Нумину, старейшему из своих придворных, старик еще его отца
когда-то обучал не то арифметике, не то правилам поведения на горшке.
Благодаря немыслимой щедрости короля (Чтобы после смерти продолжить
привычное существование в городе мертвых Харумбе, необходимо не только
иметь прекрасные рекомендации, но и оплатить грядущую вечную жизнь
деньгами. Стоимость загробной жизни необычайно высока и составляет не
менее миллиона корон Соединенного Королевства.)
    - почтенный старец отправился в Харумбу, встретил там покойного
магистра Нуфмина и, конечно, пересказал ему свежие новости. Что тут
началось! Уж не знаю, как Нуфлин уломал стражей Харумбы переправлять в
Ехо его письма и доставлять ему ответы, но он это сделал. Возможно, им
просто показалось, что это будет забавно, - что ж, так оно и вышло. На
моей памяти такое случилось впервые,
    да и люди постарше не припомнят, чтобы покойники из Харумбы докучали
живым перепиской. А тут гневные послания обрушивались на головы всех
причастных к назначению Шурфа, одно за другим. Дескать, как посмели
передать руководство орденом Безумному Рыбнику? Соединенное Королевство
и весь Мир в опасности, сделайте что-нибудь, пока не поздно, и все в
таком духе. В конце каждого письма фигурировал список былых преступлений
нового великого магистра - что самое смешное, далеко не полный. Шурф был
очень недоволен столь легкомысленным обращением с фактами его биографии,
говорил, если уж берешься ворошить прошлое, следует позаботиться о точности.
    - Вообще-то странно, что его назначение так задело Нуфлина, -
говорит Макс. - Он должен был бы понимать, что это - наименьшее из
возможных зол. Я вот одно время почти всерьез планировал сделать великим
магистром ордена Семилистника своего приятеля, если он вдруг вернется из
Ташера, куда я его с горем пополам сплавил. Это, казалось мне, отличный
способ раз и навсегда решить вопрос с его содержанием и квартирой и
таким образом снять с себя тяжкое бремя ответственности за благополучие
господина Андэ Пу.

 - Пожалуй. Интересные дела у вас тут творятся, однако. Ничего не
скажешь. А кстати, если я все-таки поеду навещать этих гипотетических
родителей, которые якобы переехали? Они где-нибудь обнаружатся?
    - Будешь смеяться, но скорее всего да. Они, и твои бывшие
одноклассники, и старик учитель, господин Тракк, который в незапамятные
времена рассорился с буквой «в», и с тех пор его ученики стараются
употреблять ее пореже, а если все-таки случится нужда, пишут криво и
неразборчиво, зато все прочие буквы выводят, как истинные каллиграфы.
Словом, все, о ком ты вспомнишь, найдутся, стоит только пожелать, -
если, конечно, по дороге к родителям ты не заночуешь еще в каком-нибудь
зачарованном доме - тогда наутро тебе будет не до них. А подобный исход
весьма вероятен. Я уже хорошо знаю, каких чудес и сюрпризов следует
ожидать от этого Города, но в здешних окрестностях, честно говоря, такое
творится, что я сам пока не до конца разобрался. Надеюсь, Макс составит
мне компанию, а может быть, и ты со временем присоединишься. Буду рад.
    - Спасибо за приглашение. Хочется верить, однажды я смогу его принять.
    Помолчав, гость спрашивает:
    - Я правильно понимаю, что в зачарованных домах остаются ночевать
добровольно? Или это ловушки?
    - В каком-то смысле, конечно, ловушки. Но это слово обычно
употребляют, когда хотят сказать, что человека хитростью заманили в
опасное и враждебное место. А наши зачарованные дома вовсе не враждебны;
прошлое, которое они предлагают страннику, обычно приходится ему впору и
по сердцу, с ним куда как легче, чем с тем тяжким грузом, который
приходилось влачить прежде. Личность и характер, сформированные тяжелыми
и запутанными обстоятельствами, остаются, а самих обстоятельств как не
бывало, мало ли, что может присниться под утро, - оцени, какой роскошный
подарок! Ну и все прочие ловушки этого Города скорее сродни обаятельной
улыбке, чей обладатель, конечно, без приглашения вламывается в твою
жизнь и в твое сердце, но вряд ли можно сказать, что он сделал это
обманом. Обаятельная, улыбка - часть правды о человеке, обычно -
немаловажная часть. Я понятно объясняю?
    - Вполне. Впрочем, я сам мог бы вспомнить, что реальность всегда
похожа на своего создателя, тогда и вопросов не возникло бы. Скажи, а
много ли находится желающих играть в такие игры? Я имею в виду, ночевать
в этих ваших зачарованных домах? Насколько я знаю людей, они должны
очень бояться столь радикальных перемен.
    - Ну, видишь ли, когда человек попадает в Город, свита привычных
страхов вынуждена оставить его на границе, такую контрабанду наша
таможня не пропускает. Здесь вполне возможно испытать подлинный ужас, в
чем ты, как я понимаю, убедился на собственной шкуре. Но бояться
неведомо чего просто по привычке? Немыслимо, недопустимо, невозможно -
пока ты в Городе, конечно. Поэтому желающих, могу тебя заверить,
предостаточно. Раньше все здания в Городе в той или иной мере обладали
описанными свойствами. Теперь почти все они заселены. Нормальные жилые
дома, у каждого своя немудреная, но трогательная история, всё как везде.
А как ты думаешь, откуда бы еще взяться в новорожденной реальности
простым, так сказать, горожанам, мирным обывателям? Сюда часто заносит
неприкаянных, не слишком счастливых людей, которым страстно хочется
считать свою прежнюю жизнь пустым, ничего не значащим сном. По правде
сказать, многим это совершенно необходимо, иначе невозможно будет иметь
с ними дело, да и сами они вряд ли уживутся с собой. Ну и Город идет им
навстречу, он у нас, как ты уже мог заметить, весьма гостеприимен.
Когда-нибудь сам попробуешь - если захочешь, конечно. С твоей привычкой
к самоконтролю можно не опасаться влипнуть всерьез. Так, развлечешься и
бросишь, когда надоест.
    - Да, думаю, это будет чрезвычайно интересный опыт. Но не сейчас,
пожалуй.
    - Конечно не сейчас. Когда-нибудь, я же говорю. Жителям и гостям
Города позволительно думать, будто у них впереди вечность. В обычных
обстоятельствах от такой идеи, прямо скажем, больше вреда, чем пользы.
Но здесь эта роскошь вполне по средствам каждому.
    Франк еще не договорил - там, за дверью, а на Тришино плечо ложится
его горячая рука. Обернувшись, она, как и следовало ожидать, видит перед
собой Франка, а на кухне по-прежнему звучит его голос. Такого, честно
говоря, еще не случалось, но, если подумать, удивляться тут особо нечему.
    - Все самое интересное ты уже услышала, - почти неразличимым шепотом
говорит Франк и дружески подмигивает, чтобы она не смутилась. - Теперь
иди спать. Ветер уже почти утих, не будет тебе мешать.
    Триша молча кивает и, бесшумно ступая, уходит к себе, но прежде чем
заснуть, достает из сундука еще две стеклянные бутылки, зеленую и
другую, почти прозрачную, цвета только что заваренного чая. Ей совсем не
хочется оставлять чужие тайны при себе до утра. Лучше уж сразу спрятать,
заткнуть пробкой, запечатать сургучом, так ей будет спокойнее.
    А утром она мало что может вспомнить; если бы не три разноцветных
стеклянных сосуда, в которых теперь, если потрясти, со стуком
перекатываются чужие тайны, Триша вполне могла бы подумать, что все эти
тревожные разговоры - просто чужой сон, приснившийся ей по ошибке.
Здесь, в Городе, это часто случается; названия улиц, переулков и мостов
меняются гораздо чаще, чем печатаются новые карты, поэтому сны вечно
путают адреса, топчутся растерянно в подворотнях; устав искать тех, кому
предназначены, они снятся кому попало, но никто не досадует на путаницу,
так даже интереснее.
    За завтраком собрались вчетвером: Шурф Лонли-Локли сдержал-таки
обещание, отправился домой заниматься своими загадочными делами. Триша
долго терпела, потом не выдержала и напрямик спросила Макса: а еще
каких-нибудь гостей ты пригласишь? Потому что к хорошему быстро
привыкаешь, и теперь даже думать не хочется, что новых людей и новых
историй долго не будет.
    - Прекрасно тебя понимаю, - кивнул он. - Еще вчера ночью отправил
очередную открытку. Так что будут тебе гости, Триша. Все будет.
    Обещание его прозвучало довольно мрачно. Непонятно, то ли гости
ожидаются неприятные, то ли
    истории у них скучные. Но этого не может быть, Триша точно знает.
    - У тебя такой вид, словно ты намерен принести себя в жертву ради
наших развлечений, - сочувственно говорит Меламори. - Что, видеть никого
не хочешь?
    - Знаешь, сам не пойму. Да нет, не то чтобы не хочу, скорее мне все
равно, хотя, теоретически, я же должен подпрыгивать от нетерпения и
восторга. Но не подпрыгиваю почему-то. Вероятно, в моем исполнении
спокойствие выходит похожим на скверное настроение. Но это не оно,
честное слово.
    - Тогда ладно, - соглашается Меламори. Но глядит на него недоверчиво.
    - Да, отсутствие энтузиазма тебе совсем не к лицу, - улыбается
Франк. - Девочки уже ждут конца света, зуб даю. Так что ты, будь
любезен, все-таки подпрыгни от нетерпения и восторга, хотя бы пару раз.
Чтобы разрядить обстановку. А то со стороны твое спокойствие сильно
смахивает на усталость и равнодушие. С чего бы? Ты дома, жизнь, можно
сказать, только начинается, все будет как пожелаешь, - самое время для
восторженных прыжков. Нет?
    - Теоретически - да, самое время, - говорит Макс. -А на деле пока не
выходит. Ты прав, здесь, сейчас я дома, и все будет, как я пожелаю, а я,
конечно же, ничего не желаю, потому что у меня и так есть абсолютно все,
что нужно для счастья. Спасибо, заверните, я возьму с собой.
    - Сейчас ты скажешь, что этого мало, - смеется Франк.
    - Нет. Я скажу, что этого много, даже слишком, потому что меня -
мало. Ну то есть гораздо меньше, чем требуется, чтобы вместить этот
Город, всех вас и еще пару-тройку отсутствующих в придачу. Если я
позволю себе любить еще что-то или кого-то, неважно, меня разорвет в
клочья, будете потом с Тришей рукодельничать долгими дождливыми
вечерами, сшивать меня как лоскутное одеяло.
    - Ничего, - говорит Франк. - Надо будет - сошьем. Лучше прежнего.
    - Кто бы сомневался. Ладно, не бери в голову, я скоро вырасту, и все
в меня поместится. Причем учти, вторая чашка кофе поместится в меня
прямо сейчас. И не хочу, конечно, пугать тебя заранее, но предвижу, что
третья - тоже.
    - Что в тебе по-настоящему прекрасно, - говорит Меламори, - так это
умение несколькими словами разрядить напряженную обстановку, которую
перед этим сам же и создал, причем на пустом месте. Который год тебя
знаю, а до сих пор на это покупаюсь. Невозможно устоять.
    В сумерках Триша отправилась на рынок за серыми яблоками. Давно
собиралась испечь с ними пирог, удивить гостей, но купить серые яблоки
можно только вечером: от солнечного света они мгновенно теряют аромат,
становятся рыхлыми, приторно- сладкими и быстро, буквально за пару
часов, сгнивают окончательно. Поэтому когда в садах на окраине среди
прочих деревьев появляются огромные черные чехлы, это значит, что созрел
новый урожай серых яблок и у входа на рынок поставили специальный ночной
прилавок для торговцев, - самое время мешать тесто для пирога и
отправляться за лучшей в мире начинкой. Хорошо, что фонари и лампы этим
яблокам не страшны, а то пришлось бы покупать их в каком-нибудь темном
подвале и пирог потом печь на ощупь. А так - просто дополнительное
удовольствие, почти приключение. Все нормальные люди ходят на рынок с
утра пораньше, а тут вдруг - на ночь глядя. Чудеса.
    Все это она по дороге объясняла Меламори, которая вызвалась
составить ей компанию, сказала, не нагулялась за день. По идее, ноги
должны бы уже гудеть, но не гудят, что хочешь с ними делай. И
по-прежнему ужасно интересно, куда сворачивает вон та улица, и вот эта,
и еще та - да сколько же их тут?! Невозможно остановиться.
    Поэтому на рынок они пошли вдвоем, а обратно решили возвращаться
кружной дорогой, даже заблудились немножко, ровно настолько, чтобы зайти
в кафе, перевести дух, съесть по порции орехового мороженого и
сообразить наконец, что нужный мост - вот же он, в двух шагах. Хорошо
хоть корзину с яблоками под столом не забыли на радостях.
    А когда они вернулись, в «Кофейной гуще» уже сидел новый гость -
худощавый господин средних
    лет, с узким как бритва лицом, по-птичьи пронзительным взором и
крупным, породистым носом. Он довольно сердито втолковывал что-то Максу
и Франку, те же слушали его с нескрываемым удовольствием, причем Франк
уставил стол едой, не дожидаясь, пока все соберутся, - ну и дела!
    Триша думала, Меламори сейчас обрадуется и побежит обниматься с
хмурым незнакомцем, ну или хотя бы просто поздоровается, но та замерла
на пороге и с удивлением разглядывала гостя.
    - Ты бы нас все-таки познакомил, Макс, - наконец сказала она.
    Тот поглядел на нее с нескрываемым изумлением; потом рассмеялся и
схватился за голову - одновременно.
    Слушай, ну конечно, ты же его не узнала! Я как-то не сообразил, что
ты никогда не уезжала из Ехо в компании сэра Кофы. За пределами столицы
он всегда выглядит именно так (Преображение сэра Кофы Йоха впервые
описано в повести «Темные вассалы Гленке Тавала».)
    - я думал, что узнал об этом последним, а ты, выходит, до сих пор не
в курсе. Надо же.
    - Так это вы, Кофа? - вздохнула Меламори. - Простите, вас совершенно
невозможно узнать - впрочем, как всегда. Но здесь-то зачем менять внешность?

    - Да ладно тебе, - перебивает его Франк. - Вопрос как вопрос.
Закономерный и естественный, я бы сказал. Другое дело, что ответов на
этот вопрос великое множество. И я неуверен, что знаю ответ, который
тебя устроит. А ответ, который устраивает тебя самого, существует?
    - Ну, видишь ли, меня вообще все устраивает. Мне-то все равно.
    - Да, следовало ожидать, что ты так скажешь.
    - Но это не значит, что я не постараюсь тебе угодить. Тебе-то
действительно требуется все понимать или хотя бы иметь возможность
обещать себе, что когда-нибудь поймешь. Так уж ты устроен, а
переделывать тебя - не моя работа. И не факт, что это вообще нужно -
переделывать тебя, я имею в виду... Хочешь еще чаю?
    Судя по тому, что в кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь глухим
перестуком посуды и звонким журчанием льющейся воды, отказываться от
предложения гость не стал.
    - Я - возможность, - наконец говорит Франк. -Я - то, во что
теоретически может превратиться твой друг, если обуздает две непобедимые
стихии - время и себя. Но превратится он или нет, неведомо, а я уже
есть, потому что, согласись, глупо было бы с моей стороны сидеть на
месте и ждать, пока кто- нибудь в меня превратится... Не смотри на меня
так, я, разумеется, не Макс, чудесным образом заявившийся сюда из
какого-нибудь невообразимо далекого будущего. Никакого будущего, к слову
сказать, нет и быть не может, зато есть великое множество рек времени,
которые то текут параллельно друг другу, то вдруг сливаются в один
мощный поток; этот Город построен именно в таком месте, поэтому и только
поэтому тут возможно все, в том числе я - смутная, но многообещающая
возможность, которая реализовалась совершенно самостоятельно, сама по
себе, без какого-либо участия заинтересованной стороны. И имей в виду,
то, что ты услышал, - далеко не единственный верный ответ на твой
вопрос. Просто наиболее уместный в данных обстоятельствах.
    - Не хотелось бы тебя разочаровывать, но понятным твой ответ назвать
сложно.
    - Другие еще хуже, - смеется Франк. - Уж поверь.
    Потом они молча пьют чай, а Триша стоит открыв рот, потому что
теперь она тоже ничего не понимает - и это про Франка-то, который,
сколько она себя помнит, всегда где-нибудь рядом, так что до сих пор у
нее и вопросов никаких не было, кто н такой. Франк, он и есть Франк,
этого вполне достаточно. Хорошенькое дело, думает она, Франк и не Франк
вовсе, а какая-то «возможность». Ну а я тогда, интересно, кто? Еще одна
«возможность»? А все остальные? Ну ничего себе! Любопытство сгубило
кошку - так, скорее всего, сказал бы сейчас Франк, если бы узнал о ее
терзаниях, но он не знает, а если и знает, виду не подает, сидит себе на
кухне с гостем, чаю ему подливает. И правильно, потому что уже минуту
спустя Триша думает: а, ладно, какая разница, кто как себя называет и
что о себе рассказывает. Я - это я, а Франк - это Франк, ничего не
изменится, хоть тысячу непонятных слов произ- неси, а если вдруг
изменится, то уж точно не от слов. Зато со словами гораздо интереснее,
такого можно напридумывать, что - ой!
    - Знаешь, - тем временем говорит гость, - здесь, в этом Городе, на
твоей кухне, я, пожалуй, готов согласиться с чем угодно, в том числе с
вещами, которых не понимаю. Более того, даже с собственной
неспособностью что-то понять я вполне могу примириться. Я, конечно, все
равно стараюсь, но это скорее по привычке, а по большому счету мне все
равно. Но этот «большой счет»... Макс сейчас сказал бы, что он открыт на
мое имя только в местном банке, и больше нигде. Поразительное все-таки
место этот твой... ваш... наш Город.
    - Есть такое дело, - соглашается Франк. - Хорошее вышло местечко.
Сам иногда удивляюсь. Впрочем, я всегда был уверен, что сотворение
нового мира должно начинаться не с начала, а откуда-нибудь с середины и
продолжаться потом не только вперед, а во все стороны сразу. Так и
работа спорится веселей, и результат куда забавней, правда?
    - Все же забавными я обычно называю несколько иные вещи.
    - Неважно, что и как ты называешь. Важно, как ты себя чувствуешь.
    О да. Здесь я чувствую себя практически белым, листом. Человеком без
прошлого, почти новорожденным… Память, насколько я могу судить, мне не
отказывает, но пока я рассказывал о себе вчера, например, - чувствовал
себя лжецом. То есть все это, конечно, происходило, вопрос - с кем? И
ответ мне, имей в виду, совсем не нужен. Не со мной - и хорошо.
Наконец-то. Я, если можно так выразиться, не могу простить своему
прошлому тот факт, что оно у меня было. Не потому, что оно мне не
нравится, кое-что до сих пор очень нравится, а со всем прочим вполне
можно жить. Но все равно это довольно нелепо - иметь одно-единственное
прошлое. Лучше уж вовсе никакого. Вот Макс давеча мне пожаловался, что
по утрам его одолевают противоречивые воспоминания о вчерашнем дне,
словно несколько жизней одновременно проживать приходится. Говорил,
очень трудно с этим справляться. А я слушал и, знаешь, скорее завидовал,
чем сочувствовал. Поменялся бы не глядя, честно говоря.
    - О, это совсем не проблема. Даже меняться ни с кем не придется.
Прошлое, видишь ли, пластично и переменчиво, - говорит Франк. - Ты даже
вообразить не можешь насколько. Особенно здесь. Знаешь, в этом Городе
есть дома, пустые, но уютно обставленные; если в такой дом сунется из
любопытства сосед или случайный прохожий, дверь будет заперта, а вот
перед гостем, которому позарез необходимо стать кем-нибудь другим, она
сама распахнется. А там, внутри, такой уютный желтый свет и запах
ванили, слегка приправленный дымом, захочешь - не пройдешь мимо, потому
что сразу ясно: это твой дом. Войдя, обнаружишь, что чайник уже закипает
на плите, в камине трещат уголья, а домашние туфли непременно окажутся
впору, и теплый хлеб в духовке - в точности такой, как ты всегда любил.
Останешься, поужинаешь, заночуешь в этом доме, а поутру вспомнишь, как
провел здесь детство и юность, бегал за пряниками на Сладкий рынок и в
лавку на углу, смотреть книжки с живыми картинками, ходил в Подводную
школу, которую специально построили на дне озера, чтобы детям не
хотелось прогуливать уроки, а потом расчувствуешься, чего доброго,
сядешь писать письмо родителям, которые - ты будешь в этом совершенно
уверен - до сих пор живы-здоровы, просто переехали в другой город, надо
бы, кстати, как-нибудь выбраться их навестить. Понимаешь, да?

                          
    - Я же не знал, что у вас про мыслящую, одушевленную реальность даже
в учебниках написано, - наконец говорит он. - Думал, все, приехали, мое
безумие окончательно вышло из-под контроля и дальше будет только хуже.
Погоди, не перебивай, не такой уж я паникер. Это, к сожалению, был
далеко не единственный признак. Скорее просто последняя капля. Я же
почти каждый день просыпался, не понимая, кто я, где нахожусь, что бььчо
прежде, как тут все устроено и что в связи с этим следует делать.
Вернее, еще хуже: у меня было слишком много противоречащих друг другу
версий, одна другой достовернее. Как будто я живу не одну, пусть даже
очень запутанную и непростую, жизнь, а несколько дюжин одновременно. К
счастью, к тому времени, как это началось, я успел кое-что записать.
Поэтому можно было понять, на какие воспоминания стоит опираться, а от
каких следует поскорее избавиться, если выйдет. Выходило, к слову
сказать, не очень, но, по крайней мере, я мог делать вид, будто со мной
все в порядке.
    - Не знаю, что и сказать. Ты, возможно, удивишься, но, на мой
взгляд, с тобой действительно все в полном порядке. Если бы ты был
безумен, я бы заметил. Но, по-моему, ты в неплохой форме; с учетом всех
предшествующих обстоятельств я бы сказал - в отличной.
    - Ну да, теперь-то все хорошо - здесь, в Городе. Он мне на пользу, а
я, кажется, на пользу ему. Франк говорит, мое присутствие - что-то вроде
клея, и я, наверное, понимаю, что он имеет в виду, хотя пока стараюсь не
задумываться. Так что на какое-то время проблему можно считать решенной,
а дальше будет видно. Но еще несколько дней назад я был твердо уверен,
что моя неудавшаяся попытка вернуться в Ехо, вернее, бурная ссора с
якобы восставшим против меня Миром - скверный симптом. И признаваться
Джуффину: ой, я тут у нас сошел с ума, спасайте немедленно! - мне не
хотелось. Поэтому и сказал ему первое что пришло в голову, лишь бы
отстал, тем более это, пусть с оговорками, а все-таки часть правды. Я,
видишь ли, уже привык справляться сам. Или не справляться. Но все равно
сам. Хорошая привычка, не стоит от нее вот так сразу отказываться.
    - Да. Это я могу понять. И возразить тут нечего. Действительно
чрезвычайно полезная привычка.
    - Рад, что ты со мной согласен. В награду покажу тебе канатную
дорогу. Ту самую, помнишь?
    - Если я скажу, что забыл, ты поверишь?
    - Вообще-то я любому твоему утверждению поверю, по старой памяти. Но
да, мог бы не спрашивать.
    Душераздирающе скрипнув напоследок, качели останавливаются, Макс,
чертыхаясь, слезает с дерева, и они уходят, а Триша остается на чердаке,
наедине с чужой тайной. Есть вещи непонятные настолько, что их не только
обдумывать - запомнить невозможно. Но она отлично знает, как следует
поступать с такими сокровищами. Достает из своего сундука красную
стеклянную бутылку - подходящее хранилище для тайны. Если заткнуть ее
пробкой и запечатать сургучом, совсем отлично получится. В сумерках в
«Кофейную гущу» зашла Алиса, которая живет в большом доме на холме.
Триша ей всегда рада, а уж сегодня - как никогда, потому что гости
возвращаться не спешили, и Франк куда-то запропастился, а она не
привыкла подолгу сидеть одна, пару часов - с удовольствием, а потом
лучше бы все-таки кто-то появился. Ну вот Алиса и появилась, сидела до
темноты, а когда начала собираться, из сада пришел Франк, и все
окончательно встало на свои места.
    Гости вернулись совсем поздно. Историй на этот раз никто не
рассказывал, просто болтали, поэтому кофе Франк не варил, обошлись
Гришиным морским чаем, всем очень понравилось, хвалили наперебой, не зря
она, выходит, камешки перебирала, старалась. Хорошо.
    Кое-как одолев свою порцию лимонного пирога, Триша вдруг
почувствовала, что страшно устала, и первой отправилась в спальню, но
заснуть почему-то не смогла. Ветер, весь вечер хлопавший ставнями и
скрипевший древесными стволами, к ночи окончательно вышел из себя,
принялся по-разбойничьи свистеть, злорадно завывать в трубах и швыряться
черепицей.
    Триша сперва потрясла свою копилку с песенками - тщетно, копилка
молчала, не желая соперничать с ветром, так что пришлось жечь лампу и
разглядывать шарики из цветного стекла; под конец она даже начала было
штопать полосатый носок, оставшийся от кого-то из гостей, да бросила
дело на середине, чего с нею то ли очень давно, то ли вообще никогда не
случалось. Поглядела в зеркало, увидела в собственных глазах страх,
испугалась еще больше, накинула длинную, до пят, вязаную кофту и пошла
искать Франка. Он, конечно, будет насмешничать, и поделом ей, нашла чего
бояться - ветра, вот дурочка! Ну и пусть себе смеется, на здоровье. Зато
рядом с Франком не страшно, лишь бы только нашелся, по ночам он редко
дома сидит, ох.
    Стоило выйти из флигеля в сад, тут же оказалось - ничего страшного
не происходит. Ну ветер, подумаешь. Не такой уж и сильный, как казалось,
пока сидела взаперти, затворив окна, прислушиваясь к свисту и грохоту.
Собственно, и Франка теперь искать не обязательно, зато можно пойти на
кухню, приготовить себе чай из птичьего крика, липового цвета и сушеных
ягод - если уж все равно вышла.
    - Обогнув дом, Триша увидела, что в кухонных окнах все еще горит
свет, потом услышала, как Франк говорит: «Да ну тебя, не выдумывай, этот
ветер всегда дует просто так, ради удовольствия дуть, к тому же я,
грешным делом, слишком плотно его покормил», - и стало понятно, что там,
на кухне,происходит очередной Самый Интересный в Мире Разговор, который
ни в коем случае нельзя пропустить, а значит, опять придется тихонько
стоять за дверью и слушать. Такой уж сегодня выдался день. Я рад, что
буря не из-за меня, - говорит Шурф Лонли-Локли. - Но все равно. Если я
вот прямо сейчас не возьму себя в руки и не уйду, завтра меня палкой
отсюда не выгонишь, и послезавтра не выгонишь, и вообще никогда, а ты
ведь и трудиться не станешь.
    - Не стану, - соглашается Франк. - Но и держать тебя силком не
собираюсь. Я примерно представляю, что это такое - дела и обязательства.
Они тебя даже отсюда за шиворот вытащат, и вообще откуда угодно.
Сочувствую. С другой стороны, ты вернешься когда пожелаешь. Не вижу
никаких препятствий. Дорогу ты уже знаешь, письменные приглашения больше
ни к чему; впрочем, и в приглашениях, как я понимаю, недостатка не
будет, если что.
    Гость молчит. Он, наверное, сейчас вопросительно смотрит на Франка,
или разглядывает свои руки, или просто уставился в окно. Тут одного
слуха мало: стоя за дверью, не поймешь, как и зачем молчит человек.
    - Все это как-то уж совсем хорошо, - наконец говорит он.
    - Это нормально. - Триша по-прежнему не видит лиц, но чувствует, что
Франк улыбается. - «Совсем хорошо» в том виде, как я это себе
представляю, тебе пока не светит. Не сейчас.
    Они молчат. Триша думает: а не зайти ли все-таки в кухню? Спросить,
не нужно ли чего, приготовить чай, посидеть вместе. Но любопытство
пересиливает. Ясно же, что при ней они не станут продолжать этот
разговор, а начнут какой-нибудь другой, и не потому, что ей нельзя знать
чужих секретов, просто беседа вдвоем и беседа втроем - совсем разные
вещи, и те, которые вдвоем, обычно и есть самые интересные, так уж все
устроено.
    - Думаю, ты будешь навещать нас очень часто, - тем временем говорит
Франк. -Я не то чтобы настаиваю на таком развитии событий, я его просто
предвижу - и полностью одобряю. Твое присутствие здесь более чем
уместно. Ты очень нравишься Городу. Ему, собственно, почти все новички
нравятся, но обычно его чувства сродни симпатии, какую испытывают
добродушные люди к чужим детям и кошкам. С тобой - не то. Ты в его
глазах - важная персона.
    - Ты сейчас говоришь удивительные вещи.
    - Говорить неудивительные вещи и без меня, найдутся охотники.
    Они снова молчат. Триша, затаив дыхание, ждет продолжения.
    - Я отдаю себе отчет, что мой вопрос может показаться бестактным, -
наконец говорит гость. - Но помнишь, я не раз говорил, что очень не
люблю не понимать. Так вот. Про тебя, Франк, я вообще ничего не понимаю.
И очень хочу спросить, кто ты, хоть и осознаю, что...

Настроение сейчас - Очуметь какое рульное

 

                                         Макс Фрай

                               Горе господина Гро

                 История, рассказанная сэром Кофой Йохом

                               ХРОНИКИ ЕХО 5

                               
    
   …all these moments will be lost in time…
          «Blade Runner» by Ridley Scott

    Триша сидит у чердачного окна, не шевелится, почти не дышит. Внизу, в саду, разговаривают гости - Макс и его старый друг. Вообще-то она вовсе не собиралась за ними следить. Даже не знала, что они дома, думала, все где-нибудь гуляют, и эти двое тоже. Она-то нарочно осталась
приглядеть за «Кофейной гущей», потому что иногда заходят старые клиенты - если никого не застанут, будет обидно. И действительно, сперва, еще утром, появилась Фанни, а потом и Марк к ней присоединился, сидели, рассказывали новости, а Триша слушала и помалкивала, о гостях она никогда не болтает, пусть даже и с друзьями. Может быть, сами когда-нибудь столкнутся здесь нос к носу и познакомятся, это совсем другое дело.
    Вскоре после полудня Фанни и Марк ушли, и Триша как раз собиралась перебрать камешки для морского чая, но услышала наверху какие-то подозрительные шорохи, пошла па чердак поглядеть, что стряслось, а там ничего особенного, просто ожили мертвые бабочки, в этом доме вечно кто-нибудь оживает, Триша уже привыкла. Пришлось открывать окно и выпускать их наружу, чтобы не шуршали и не топали.
    А в саду, почти под самым окном, гости беседуют, причем Макс сидит на дереве, а Шурф Лонли-Локли - на старых качелях; строго говоря, качели-то совсем новые, но если бы Триша не знала, что Франк повесил их вчера утром, ни за что не поверила бы: выглядят они так, словно уже
много лет тут висят, рассохшиеся, скрипучие, уютные, как и положено старым садовым качелям, даже слово какое-то на спинке нацарапано, на неведомом языке, и почти стерлось уже, как будто от времени.
    Так вот, гость сидит на качелях, а Макс - выше, на дереве, поэтому разговаривают они  достаточно громко, и Трише на чердаке все слышно, ну вот буквально каждое слово. На стук оконной ставни они внимания не обратили - то ли решили, что ветер развлекается, то ли так увлеклись беседой, что не заметили ничего. И конечно, раз уж все так удачно
сложилось, Триша теперь отсюда ни за что не уйдет. А что подслушивать нехорошо, так этого ей Франк никогда не объяснял, уж он-то прекрасно знает, что подслушивать - очень даже хорошо, интересно и поучительно, к тому же от чужих секретов пока еще вроде бы никто не умирал, а от
любопытства, говорят, были случаи.
    - ...ты же знаешь, я из тебя душу вытрясу, - голос Лонли-Локли при этом звучит не угрожающе, а почти виновато. Дескать, и рад бы невытрясать ее из тебя, но ничего не поделаешь, придется.
    - Вытрясешь, пожалуй, - соглашается Макс. - При условии, что она у меня есть. А что ж, давай, тряси, заодно и проверим.
    - Ты сам-то понимаешь, что версия, будто от твоего взгляда рушится Мир, не выдерживает решительно никакой критики? Ты, конечно, могущественное существо, но не настолько. Тоже мне преемник Лойсо Пондохвы выискался. Смотрю и плачу.
    - Правда? А мне казалось, вполне ничего получилось. Во всяком случае, мое объяснение не вызывает никакого желания проверять, так ли это. Проще махнуть рукой и оставить все как есть.
    - Это при условии, что тебе поверят.
    - Ну, Джуффин-то, между прочим, поверил.
    - Не обольщайся. Просто не захотел ввязываться в бессмысленный спор.Можно подумать, ты его первый день знаешь. Сэр Джуффин Халли достаточно мудрый человек, чтобы понять: уж если ты сочиняешь столь немыслимую чушь, лишь бы не возвращаться в Ехо, лучше оставить тебя в покое до тех пор, пока не выдумаешь причину получше.
    - Ну видишь! - радуется Макс. - Вот ты сам все и объяснил. Приятно иметь дело с мудрым собеседником.
    - Э нет. Это Джуффин мудрый. А я просто умный. Поэтому не делаю вид, будто я тебе поверил, а прошу объяснить все по-человечески. Силком я тебя домой не потащу, сам знаешь. Но мне нужно понимать.
    - Легко сказать - объясни по-человечески. По-человечески я и самому себе объяснить не могу.
    - Себе можешь не объяснять. А мне - будь добр. На этом месте оба начинают смеяться. Триша не понимает почему, но тут уж ничего не поделаешь, у старых друзей всегда полно общих историй, воспоминаний и шуток, понятных только им двоим, а высовываться сейчас из окна и расспрашивать значит испортить себе все удовольствие. Нет уж.
    - Ладно, - наконец говорит Макс. - Тебе - это святое, действительно. Только учти, внятно все равно не получится. И слишком много придется принимать на веру.
    - Это условие как раз не представляется мне неприемлемым.
    - Ладно, сейчас проверим. Если для начала я скажу, что всякая реальность - живое существо, совершенно не похожее на человека, конечно, но тоже обладающее индивидуальностью, а значит, собственными желаниями, устремлениями, представлениями о возможном и невозможном... ну или ладно, может быть, не всякая реальность такова. Поскольку речь идет о
нашем Мире, будем говорить только о нем. Ну что, такая дичь укладывается у тебя в голове или?..
    - А почему, собственно, дичь? Подобные гипотезы многократно формулировали выдающиеся мудрецы древности и их последователи. Считается, что наиболее убедительно идею разумного мироздания изложил бродячий принц Аллой, младший сын Холлы Махуна Мохнатого, в легендарной книге «Песнь обо всем». Рукопись ее, к сожалению, считается утраченной,
поэтому современным ученым приходится довольствоваться фрагментами, которые обильно цитируют в своих сочинениях ученики Аллоя. Строго говоря, положение о разумности и
индивидуальной воле мироздания лежит в фундаменте многих традиционных
научных воззрений, и, насколько мне известно, до сих пор никому не
удалось его более-менее убедительно опровергнуть. Ну что ты так на меня
смотришь? Можно подумать, я говорю нечто из ряда вон выходящее.
    - Именно это ты и делаешь. Несколько слов - и смутная, но мучительная тайна, которую я, чего уж там, считал одним из признаков прогрессирующего безумия, вдруг превращается в общеизвестную банальность, у студентов-первокурсников небось скулы от скуки сводит,
когда им все это излагают. Уфф.
    - Ну, положим, к изучению наследия Аллоя обычно приступают лишь на последних курсах - что в университете, что в Высокой школе, без разницы. Все же древние тексты чрезвычайно сложны для восприятия. А в остальном - да, ты абсолютно прав. Такая постановка вопроса свидетельствует скорее о проницательности, чем о безумии. Ну или о начитанности, но это явно не твой случай.
    - Ладно, уже легче. А если я скажу, что с точки зрения Мира меня больше нет, вернее, не может быть, - как тебе такая идея?
    - Я отвечу, что вряд ли могу с этим согласиться, хоть и странно это- не соглашаться с реальностью, частью которой являешься. С другой стороны, если Мир действительно обладает индивидуальностью…
    - Ну я же с самого начала сказал, что силком тебя домой не потащу. Тем более, лично мне от этого никакой выгоды. Все равно в Тайном сыске я больше не служу. И в своем бывшем доме в Новом городе не живу. И в трактирах сидеть мне теперь по статусу не положено. И к тому же я целыми днями занят. Виделись бы раз в год в лучшем случае. А сюда я, пожалуй, буду выбираться несколько чаще.
    - Надо говорить «гораздо чаще». И не только говорить.
    - Просто я стараюсь казаться неназойливым гостем. Боюсь, когда дойдет до дела, заставить меня отсюда уйти будет гораздо трудней, чем уговорить вернуться.
    - Не стану притворяться, будто твое признание стало для меня серьезным ударом.
    - Вот и хорошо. Притворство не самая сильная твоя сторона. Но погоди, я еще кое-чего не понимаю. В частности, что все-таки случилось с крышей Мохнатого дома? Хочешь сказать, ты ее специально разрушил, чтобы, потом было сподручнее врать?
    - Да нет, конечно. Просто... ну, ты имей в виду, я тогда очень испугался. Нет, хуже, чем просто испугался, это был такой ужас, хоть замертво падай. Нервы у меня, ты знаешь, ни к черту, а в последние годы, я имею в виду, с тех пор как выбрался из Тихого города, совсем беда. Ну,
я тебе рассказывал, какой ценой мне это далось, так что можешьпредставить... И тут я вспомнил, как наш с тобой общий приятель Лойсо Пондохва говорил, что гнев сильнее страха и лучшая защита от него, дескать, из перепуганных мальчиков выходят самые злые колдуны, да я и
сам уже не раз в этом убеждался. Поэтому дал себе команду разозлиться, и все, конечно, у меня получилось. Дескать - ах так, не желаете меня тут видеть?! Ну я вам сейчас устрою! Хороший был приступ ярости, качественный, вон даже потолок от моего взгляда рухнул, и счастье, скажу
тебе, что я не в окно в тот момент смотрел. Зато, когда полетела штукатурка, я вполне пришел в себя и смог убраться восвояси. В общем, можешь считать, что сперва мы с реальностью немного подрались, то есть я двинул ей в глаз и тут же сбежал. Нечего сказать, герой.
    - Да уж. Зато такое объяснение вполне согласуется с моими представлениями о твоих возможностях. В связи с этим последний вопрос, потом оставлю тебя в покое.
    - Звучит как угроза.
    - Расценивай просто как обещание сменить тему. Я, собственно, просто хочу понять, почему ты не рассказал правду Джуффину? И меня сперва зачем-то пытался обмануть. В то время как, на мой взгляд, в твоем рассказе нет ничего такого, что необходимо скрывать любой ценой.
    - Ну сам подумай.
    Макс умолкает; до Триши доносится тяжелый вздох.