Письма баламута

Клайв Стейплз Льюис.

Светлой памяти Клайва Льюиса

и Натальи Леонидовны Трауберг

посвящается

ПИСЬМО СЕМНАДЦАТОЕ

     Мой дорогой Гнусик!

     Тот пренебрежительный тон, с которым ты говорил об обжорстве как способе ловли  душ, обнаруживает лишь твое невежество. Одно из величайших достижений последнего столетия - то, что люди перестали об этом думать. Во всей Европе ты вряд ли найдешь хоть одно место, где произносили бы проповеди на эту тему, или человека, чья совесть бы этим мучилась. В значительной степени мы достигли этого, сосредоточив свои усилия на чревоугодии излишества.  Насколько мне известно из наших протоколов (а тебе, надеюсь, от Лизоблюда), мать твоего пациента - прекрасный тому пример. Она удивилась бы (я рассчитываю, что однажды она и впрямь удивится), если бы узнала, что  вся ее  жизнь  порабощена этой разновидностью чувственности, а скрыто это от нее потому, что ест она мало. Но какое нам дело до количества, если можно использовать человеческий желудок и вкус для развития недовольства, нетерпимости, немилосердия и эгоизма!

     Эта дама в надежных руках. Для официантов и гостеприимных хозяев она - сущий ужас. Она всегда отказывается от того, что ей предлагают, и говорит с легким вздохом и полуулыбкой: "Ах что вы, мне ничего не надо, кроме чашечки чая, не крепкого, но и не слишком жидкого, и малюсенького хрустящего сухарика..."  Ясна тебе суть? Ей хочется съесть меньше и стоит это дешевле, чем то, что ей предлагают, и потому она никогда не воспринимает как чревоугодие  свою  настойчивость, сколько бы хлопот ни доставила она другим. Балуя свой аппетит, она уверена, что упражняется в умеренности. В переполненном ресторане она вскрикивает при виде блюда, которое ставит перед ней усталая официантка,  и  говорит: "Ах, зачем мне столько! Уберите это и принесите примерно четверть..." Если бы ее спросили, она бы сказала,  что поступает так из бережливости. А в действительности она это делает потому, что та особая утонченность, которой мы ее поработили, раздражается, если видит больше еды, чем ей в  данный момент хочется.

 Проза.ру
Александр Сиваков
САМЫЕ ПРАВИЛЬНЫЕ ЧАСЫ. (http://proza.ru/2009/05/28/417)
Мне восемьдесят шесть лет. Я уже почти умер. Я готовился умереть много раз: и в пятьдесят, и в шестьдесят, и в семьдесят. Всерьёз полагал, что дожить до восьмидесяти у меня не получится, и очень удивился, отметив собственный юбилей. А в восемьдесят пять я был почти трупом. Нет, я жил, шевелился, дышал, и из всего букета старческих болезней у меня были только слабые лёгкие (сказалось курение, которым я баловался лет тридцать подряд), тем не менее, с этим миром меня уже ничего не связывало. А это – почти смерть.
Умирать не страшно. И это не пустые слова. На самом деле, чего тут бояться? Бояться должны молодые, перед которыми открыты все двери, которые всерьёз полагают, что на этом свете есть что-то новое. Я давным-давно понял, что на самом деле всё одинаково. И в Греции, и в Нью-Йорке трава и камни – те же, небо такое же голубое, люди будто сделаны под копирку, дороги куда-то ведут, по их обочинам растут чахлые кустарники, а лужи наполнены водой, химическая формула которой стандартна в каждом уголке Земли. Всё одинаково.
Тоска.
Я – часовщик. И отец мой был часовщиком, и дед, и прадед, вообще, как то повелось у нас в роду, что все мы – начальники времени. (Это мой дед так шутил).
Начальники времени. Хорошая фраза. Мне она нравится. В начале моей карьеры я даже всерьёз подумывал, не повесить ли мне на дверях мастерской соответствующую табличку. А потом не стал. Те люди, которые умеют шутить, навряд ли смогут качественно отремонтировать часы.
Часов у нас великое множество. Настенные, наручные, настольные, напольные... – всякие. И каждые часы имеют свою душу. Я Вам серьёзно говорю. Я это понял уже давно. Наручные часики – это как воробьи. Маленькие, непоседливые; они быстро живут, быстро умирают, и не оставляют после себя ничего, только щепотку пёрышек и две-три крохотных косточки. Будильники – более серьёзные звери. Домашние. Собак представляете себе? Или кошек? Они могут воздействовать на жизнь окружающих их людей и занимают в семье своё, особое, положение. Нишу. К ним нужно особое отношение. Без этого никак. Они понимают, как вы к ним относитесь, и ведут себя соответствующим образом.
Настенные часы – мои любимцы, они почти как люди. Каждые из них имеют свой неповторимый характер, свой облик, отличный от других. Вот вроде бы двое, совершенно одинаковых часов, тем не менее, глядя на одни – радуешься, они лёгкие, быстрые, дружелюбные. Вторые, хоть внешне они точно такие же, создают настолько неприятное, подавляющее ощущение, что это чувствуешь почти физически. Провести вечер в одной комнате с ними – это всё равно, что усадить в дальнее кресло неприятного для Вас человека. Он не будет Вам мешать ни одним словом, просто будет молча наблюдать за происходящим. Вы сможете при этом чувствовать себя хорошо?
Напольные часы – это монстры. Я их никогда не понимал и, наверное, не пойму. Они вызывают во мне мистический ужас. Их широкие взмахи маятника напоминают движения пловца, только плывут эти часы по времени и маятником отбрасывают в небытие секунды. Целыми пачками, пригоршнями: раз – и десять секунд прошло, два, три, четыре – ещё полминуты. Вот они-то – настоящие начальники времени. Непонятные и неумолимые, как и всё начальство вообще. Я всегда боялся их останавливать. Кажется, что вместе с ними остановится бег планеты.
Такие часы у меня есть. Вот они, стоят перед кроватью. Свет полной Луны отражается на круглой тарелке маятника, его отблески пробегают по потолку, на миг, словно в фотовспышке фиксируя тоненькую змейку трещины но побелке, знакомую мне ещё с детства. Очертаниями эта трещина напоминает Колорадо.
Почему-то эти часы никогда не ломаются. Наверное, знают, что внутрь их я никогда не полезу. Духу не хватит. Это не просто часы, это – Часы. Таких больше ни у кого нет. Да и навряд ли будут. Это совершенно особенные часы. У них тринадцать секторов.
Я не знаю, что за мастер их сделал и зачем ему это было нужно. Часы с тринадцатью секторами всегда были наваждением всей моей жизни.
Цифр на циферблате, извиняюсь за невольную тавтологию, не было, вместо них находились тоненькие позолоченные полоски. Двенадцатое деление было быть строго сверху, чуть ниже и левее, а первое – правее и ниже, сектор между ними оказался закрашен чёрной краской.
Чёрный тринадцатый сектор.
Когда я был маленьким, эти часы стояли в кабинете у деда, которому эти часы достались от его деда, тому, в свою очередь, от его... История часов теряется в далёком прошлом.
- Деда, а почему часы такие неправильные?
- Это самые правильные часы, внучек, – он усаживал меня к себе на колени, от его бороды пахло душистым табаком. – Когда-нибудь ты это поймёшь.
Каких только фантазий не приходило в мою мальчишескую головёнку! Тогда я всерьёз полагал, что, когда в полночь часовая стрелка переходит на чёрный тринадцатый сектор, открываются двери в другой мир, кабинет заполняется упырями, вурдалаками, вампирами, драконами... Я применял всяческие ухищрения, чтобы ночью очутиться в кабинете деда, и всё как-то не получалось. А когда дед однажды уехал за город, я уселся в его любимое кресло, приготовившись ждать – и позорно уснул!
Потом я вырос, и мне стало совсем не до игр. Я забыл про часы, которые неумолимо отсчитывали время моей жизни.
Прошло десять лет, двадцать, тридцать, и в одно утро я проснулся, подошёл к окну, взглянул на весеннее солнце, на асфальт, мокрый после ночного дождя и понял, что я – старик. Старость наступала постепенно, шаг за шагом, потому и незаметно.
«Вот и жизнь прошла», - подумал я тогда. И сразу почему-то вспомнил про часы, которые всё ещё стояли в комнате наверху. Конечно, они уже не должны идти. Сколько их никто не заводил? Тридцать лет? Сорок?
А когда я из-за двери услышал мерное качание маятника и увидел часы, которые в пыльной и заросшей паутиной комнате единственные, из всего окружающего, были чистенькие и новенькие, словно за ними кто-то постоянно ухаживал, я почти не удивился. И перенёс их в свою комнату.
Полночь. Стрелка на несколько мгновений останавливается на двенадцатом секторе, наверное, она за что-то цепляется, потом рывком переходит на первый. И вот эти несколько мгновений, в которые она скользит по тринадцатому сектору – самые упоительные из всех мгновений моей жизни.
Старики – те же дети. Это так. Хорошо, когда исполняются детские мечты! Теперь я уже с полным правом я каждую ночь сидел перед часами и смотрел на циферблат. Впервые в жизни я чувствовал себя по-настоящему счастливым. Потом сидеть мне стало в тягость, и часы пришлось поставить перед кроватью. Я лежал и смотрел на них. Это было восхитительно. Дед был прав: это самые ПРАВИЛЬНЫЕ часы из всех существующих.
За эти годы я привык к ним, они стали частью моей жизни, частью меня самого...
И вдруг в комнате что-то изменяется. Сначала я не понимаю, что именно. А когда понимаю, чувствую, что холодею. Этого просто не может быть! Взгляд мой фокусируется на часах – так и остаётся на них. Стрелки стоят на чёрном трина...

 

Помните, как у Константина Никольского: " Мой друг художник и поэт", а мой друг прозаик. Вот он всё пишет и пишет.

ЗА МИНУТУ ДО КОНЦА СВЕТА. (http://proza.ru/2009/05/28/419)

Они появились неожиданно. Только что на улице никого не было – и вот они уже стоят передо мной. Трое, лет по двадцать-двадцать пять. Головы начисто выбриты, в ушах серьги, что-то жуют. Один – здоровый, с какой-то наколкой на шее, остальные двое – поменьше, больше похожи на подростков, чем на мужиков. Недобрые ухмылки, переглядываются между собой с каким-то задорным видом, словно спрашивая друг у друга: «Ну, кто первый?»
Чуть поодаль – девушка, почти девочка, лет четырнадцати, кутается в какое-то тряпьё, прячет лицо. Стесняется. Или боится видеть, что сейчас будет?
Чувствую, что в районе солнечного сплетения сворачивается тугой противный комок. Не оборачиваюсь, чтобы не показывать, что нервничаю. То, что находится сзади – это мне и так известно, не первый год хожу по этой улице. Два неопрятных мусорных бака, чуть покосившийся от времени фонарный столб, чугунная скамейка. Место действия огорожено двумя высокими бетонными заборами, из-за чего улица напоминает туннель.
Попал так попал.
- Батя, закурить есть? – Говорит, тот, который понаглее. Он подходит ближе и теперь я вижу, что на мясистой шее, прямо под кадыком, наколот фиолетовый крест, такой же толстый, как сама шея.
Другие его толкают:
- ЭТИ – не курят.
У меня возникает слабенькая надежда, что, может быть, всё обойдётся. Ведь какое-то уважение должно быть, всё-таки я не обычный прохожий с улицы.
- Деньги есть? – Берёт быка за рога вожак. То, что он тут командует, - это видно сразу; другие то и дело посматривают на него, кучкуются рядом, словно цыплята вокруг наседки.
Деньги у меня, совсем немного, но есть. Только я не дурак об этом докладывать первым встречным, отрицательно мотаю головой.
- Боня, обыщи! – Цедит главный.
«Боня – это Бонифаций, что ли? Редкое имя!»
Нескладный худой мальчишка в жилетке на голое тело сразу же лезет в тот карман, где у меня кошелёк. А вот это уже совсем худо. И деньги отберут и накажут за обман.
Остаётся только уповать на эффект неожиданности. Когда тонкая костлявая рука почти по локоть скрывается в моём правом кармане, я со всех сил бью мальчишку кулаком по голове. Я подсекаю того, который стоит ближе ко мне. Он как-то неудачно падает на спину и мычит от боли. Даже не пытается встать.
Остался главарь, который пока не сообразил, что именно происходит, и смотрит на меня, зрачки ме-едленно расширяются.
Я не учёл, что проклятый мальчишка так и не смог вытащить свою руку из моего кармана. Я сам рывком выдёргиваю её, что-то явственно хрустит. Сломал? Поделом!
Главарь начинает разворачиваться. Боже, какой же он большой и неповоротливый!
Это его и губит.
Я не знаток боевых искусств. Скажу даже больше: стиль всего моего существования не предполагает хоть маломальского физического развития. Тем не менее, в этот удар я вкладываю всего себя.
Врагу не пожелаешь такого удара – ногой, да на полном вымахе, да со всех сил, да в самое уязвимое мужское место.
Громила падает на колени, безмолвно хватает ртом воздух, его лицо искажает гримаса жуткой боли. Наконец, он заваливается на бок и начинает медленно сучить ногами.
И тут я вспоминаю о девушке. Резко оборачиваюсь: не нужно мне голливудовских сюрпризов в виде автоматной очереди за десять секунд до начала титров. Девушка и не думает нападать. Смотрит не меня широко раскрытыми глазами, в которых смесь ужаса и восхищения.
Очень даже миленькая девушка. Целомудренно отвожу глаза: не нужно смотреть на таких барышень.
Ещё раз оглядываю поле битвы. Все заняты своими делами. Первый юнец оглядывается вокруг таким мутным взглядом, словно до сих пор не решил, падать ему в обморок или не стоит. Здорово, наверное, я его по голове навернул. Второй нежно баюкает свою руку, забыв, кажется, про весь остальной мир. Главарь только-только дорос до того, чтобы начать выдавать первые подвывания боли. Пастораль да и только!
Девушка сглатывает слюну. Так громко, что даже я слышу. Оборачиваюсь в её сторону.
И тут это дитя совершает то, чего я меньше всего от неё ожидаю. Делает неуверенный шажок в мою сторону, низко-низко наклоняется, упирается кулачком в заплёванный асфальт, потом выпрямляется, держа ладони крест-накрест, как это и полагается в таких случаях по нашей православной традиции.
- Благословите, батюшка!
Хорошая девочка. Воспитанная. Не то, что эти уроды. А то, что она в плохую компанию попала – это ничего. Как попала, так её Господь обратно и выведет. Дай Бог тебе всего самого хорошего, сестрёнка!
Мне бы сказать ей что-нибудь, ободрить на прощание, в конце концов, просто объяснить, что она ошиблась, но общаться с противоположным полом – лишние искушения.
Однако уйти молча – это тоже будет неправильно.
Я поворачиваюсь, делаю несколько шагов в сторону обители и, не оглядываясь, бросаю:
- Я не батюшка, я монах.
Чтобы хоть что-то сделать, я смотрю на часы… 

Один мой друг пишет романы. Он опубликовал первые две части на Проза.ру .
Вам же я предлагаю отрывок первой части.

ЛУННЫЕ ДЕТИ (http://www.proza.ru/2009/04/20/386)

Самое большое счастье, которое может выпасть в жизни, - это счастливое детство.
А. Кристи «Автобиография».

КНИГА ПЕРВАЯ. ПРЕЛЮДИЯ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОЛИНА.

1.ПРОЛОГ. СМЕХ.

За всю историю космического флота Земли такого никогда не было.
Андрей был уверен, что и не будет, слишком уж необычным было случившееся. Здоровенный десантник, про таких говорят «косая сажень в плечах», налетавший не одну тысячу часов в патруле, видевший всё, что только можно и даже кое-что из того, что в принципе увидеть было невозможно, словно чувствительная слабонервная дамочка, грохнулся в обморок. Точнее, слово «грохнулся» тут не совсем подходило, так как он сидел в кресле, даже вроде бы что-то разглядывал в своих записях; и это было минуту назад. А когда Андрей повернулся, чтобы что-то спросить, то увидел его нелепо обмякшую фигуру.
Сначала он не сообразил, что случилось, решил, что это какая-то шутка, даже глупо заулыбался. Но секунда проходила за секундой, и он всё больше убеждался, что это не шутка, а что-то совсем другое, слишком уж затягивалось действо.
Андрей подошёл и потрогал своего напарника и непосредственного начальника за плечо.
- Эй, ты чего?
Тот не отвечал, и тогда Андрею стало по-настоящему страшно. В патруле он новичком не был, вполне мог «разрулить» любую нестандартную ситуацию, однако когда здоровый во всех смыслах мужик теряет сознание - тут даже самый хладнокровный начнёт проявлять признаки беспокойства, если не сказать больше.
- Семён Викторович! - Позвал Андрей, обошёл кресло с другой стороны, взял безжизненно висевшую ладонь, попытался нащупать пульс, однако у него ничего не вышло. То ли он щупал не там, то ли напарник скончался.
Эта последняя мысль встряхнула его, словно хороший удар электротока. Он почти уже увидел интернетовские заголовки «Смерть на орбите», «Последний патруль», "Смерть около "Звезды смерти". Отсутствием воображения Андрей никогда не страдал.
Следуя всем возможным инструкциям, первое, что необходимо было сделать - это сообщить о случившемся на Землю; так полагалось поступать во всех нестандартных ситуациях. Катер, конечно, спустят с орбиты, на его место запустят другой, а потом уже, в неуютных кабинетах контрразведки начнут выяснять, что произошло. Долго, подробно, с точностью до десятых долей секунды. Они это умеют.
Андрей ткнул кнопку связи.
- База, я пятнадцатый! - Сказал он. - В ответ не раздалось ни звука. - Земля, я пятнадцатый! - Повторил патрульный. - Вы уснули, что ли?!
Снова никто не ответил. Это было более чем странно, как правило, диспетчер обязан реагировать на первый же сигнал, тем более, на все последующие.
- Пятнадцатый! - Голос против воли дрогнул. Андрей чувствовал, что начинает происходить что-то совсем уже непонятное.
В динамике кто-то приглушённо вскрикнул, вроде бы выругался, опять всё замолчало.
И что теперь? Нужно бы вернуться на Землю и привести напарника в чувство, но пока не появится смена, сход с орбиты патрулирования строго запрещён. Смена только через шесть часов, точнее, пять с половиной, за это время Семён Викторович, если он пока жив, точно уже концы отдаст.
Механически, словно зомби, Андрей протопал к своему креслу, плюхнулся в него, поднял глаза на обзорный экран, намериваясь обдумать сложившуюся ситуацию, и замер в неудобной позе.
Он понял, что произошло с напарником. Понял со всевозможной ясностью. Он сам уже был близок к тому, чтобы потерять сознание, однако человеческая психика - довольно капризная и непредсказуемая барышня. Возникшее нервное напряжение нашло свой выход в нетривиальной форме. Андрей хихикнул. Сначала тихо и несмело, словно пробуя свои силы, потом погромче, наконец захохотал так, что на глазах выступили слёзы. Смеялся он долго и со вкусом.
То, что он видел, было невозможно, тем не менее, оно было, а когда видишь то, чего нет, как на это можно отреагировать?
В обзорный экран смотрели яркие звёзды. Желтоватые, крупные, словно на Рождественской открытке. Из-за Земли, которая Андрею всегда напоминала раздувшийся голубой воздушный шарик, тёмным ободком выступала поверхность естественного спутника. Больше ничего видно не было. Точно так же, как семьдесят лет назад, когда «Звезда смерти» была только в проектах, а Александр Викторович Горский метался по всей планете, проводя по десятку лекций в день и доказывая непонятливому человечеству обоснованность своей эмпирической модели развития.
Крейсер начали строить силами земного конгломерата, потом к нему присоединились другие планеты, экономика которых могла выдержать непомерные затраты. Что за умник придумал название крейсеру, Андрей не знал, но звучало оно внушительно, а что ещё нужно от названия?
«Звезда смерти» росла словно на дрожжах, каждый день её очертания резко изменялись. Появлялись новые балки, некрасиво, словно пинцеты из раны больного, в разные стороны высовывались несущие конструкции, которые обтягивались металлическими листами, опутывались проводами, множеством других коммуникаций.
И вот строительство подошло к концу. В глубине души Андрей сомневался в полезности своей работы, по размеру объём получившегося «монстра» сравнялся с таковым же Луны; крейсер вполне мог сам постоять за себя, зачем тогда многочисленные патрульные корабли, которые вились вокруг «Звезды» словно мухи вокруг кучи дерьма?
Задавая себе этот вопрос, Андрей тем не менее исправно выходил в патрулирование, долгими часами пялился на чудо современной техники, пытаясь понять, неужели правительству нечем занять несколько сотен людей, несущих охрану крейсера? Если на Земле не найти работы, так есть множество других планет, где военных контрактников постоянно не хватает.
И вот теперь произошло то, что в принципе произойти не могло: «Звезда смерти» пропала. Только что занимала весь обзорный экран, матово отблескивая многочисленными антеннами и передатчиками в лучах восходящего солнца, а теперь вокруг - Земля, кусочек Луны и редкие звёзды, а крейсер - исчез.