Тут одно время ходила забава -- набрать что-то там такое и ждать. И компьютер заговорит с тобой мужским, или женским голосом. И, в зависимости от этого, он, значит, мальчик или девочка. Мой ноутбук кот. Он мяукнул, замурчал, свернулся у меня на коленях и тихонечко пыхтит, теплый. Может петь песни, а может и сказки говорить, плюс -- совмещен с тарелочкой и катающемся по ней яблочком, показывающей, что в мире творится. И еще сегодня он птичка.

Она живет на розовом кусте, между двумя шипастыми веточками. Шипы -- нелепое оружие розы, и у птички тоже есть защита -- длинный клюв. Но все это условность, что она может своим клювом, она же крохотная, чуть поболее шмеля. Мелкая птичка колибри -- кумир моего детства. У нее гнездо, в гнезде два уродливых и прожорливых ощипанных птенца, их надо кормить и согревать. Она серьезно и неутомимо кормит и греет. Потом они вырастут в маленьких птичек с острым клювом и павлиньими спинками райских оттенков. Поселятся в кустах роз и все по новой.
Там, главное, жизнь вокруг насыщенная -- машины ездят, люди говорят, самолеты летают. Но всего этого не существует для маленькой угрюмой колибри. Для нее нет ничего, кроме еды, птенцов и опасности. От опасности надо защититься, еду надо запихать в птенца. Советую, кстати, дождаться момента кормления желторотых -- просто удивительно, как глубоко она в них проникает, все кажется -- сейчас проткнет насквозь.
http://www2.geocam.ru/view/cam1513x345_hummingbird_webcam.html

Вот живет птичка колибри, вьет гнёзда в розовых кустах, хлопочет по хозяйству, это и есть ее жизнь. Странно, что гнездо -- в нашем, человеческом понимании -- символизирует уютную и безопасную жизнь. Если же посмотреть на жизнь птицы какое-то время, становится ясно, что ни уюта, ни безопасности там нет, сплошная суета. И, если б в ее маленькой головке завелась хоть одна лишняя извилина, отвечающая за самосознание, думаю, она бы застрелилась только от одного предвкушения столь мрачных перспектив -- всю жизнь ловить мух и кормить прожорливых уродцев, а потом быть съеденной кошкой. А ведь я так красива, думала бы она, для чего же это все -- эти нарядные перья с металлическим отливом, этот изящный клюв? Я же летаю, да так быстро, и, в конце-концов, я единственная умею летать задом наперед. Единственная из всех птиц! И что? Неужели вся эта красота и таланты, неужели они все нужны только для того, чтобы год за годом выкармливать уродцев? Но у нее нет лишних извилин, и она сосредоточенно выполняет свою маленькую программу. Для чего? Может, для того, чтобы я в детстве думала о ней с замиранием в сердце. Представляла себе ее -- крохотную, яркую и стремительную. Птичку-цветок. А скорее всего -- ни для чего, просто так, есть и все. И никакого уюта. Природа вообще крайне неуютная штука.

В детстве, опять же, мне уют очень нравился, да, я тогда была совершеннейшей мещанкой. И я представляла себе будущую взрослую жизнь -- этажерка с книгами, кресло-качалка, расписная ширма, много книг, крепкий чай в темно-синей, с золотым узором чашке, бутерброды с сыром и колбасой. Тихо, тепло, никто не лезет. Что это, если не уют в чистом виде? И куда это все делось? Чай я пью исключительно зеленый, мой дом там, где мой ноутбук -- в нем и книги, и ширма, и кресло качалка и многое, многое другое.

Да и куда вообще девается всё неуловимое? Вот станция метро Римская -- на месте -- широкая лестница, плавно выносящая ничего не подозревающих замотанных граждан к невероятной композиции -- распиленной пополам колонне, на которой восседают два гипсовых, совершенных в своей уёбищности младенца. Перспектива при этом великолепная, они очень гармонично там расположены. Один сидит лицом к публике, смотрит и смотрит на толпу пустыми, невидящими глазами, второй в профиль, на четвереньках, оба голые и старательно раскрашены трупными пятнами. Очень смешные, аж страшно, если приглядеться. И приглядывались поначалу, невозможно было не оценить, говорю же, очень грамотно устроители разобрались с пространством, сидят, родимые, как влитые. Два упырька -- Ромул и Рем. Но всему приходит конец, и взгляд у толпы замылился, и я привыкла тоже, не вздрагиваю больше от смешанного чувства восторга и веселого ужаса. Только все думаю -- а можно ли наложить друг на друга два фрагмента, с разницей в тринадцать лет? Вот я, сегодня, на каблуках и дурацкой белой шубе, поднимаюсь в толпе наверх, навстречу неподвижным, неменяющимся уродцам. А левее, на той же лестнице, сползают по стенке, ослабев от хохота двое. Они только что увидели Ромула и Рэма в первый раз, офонарели, нарядили того, что на четвереньках в яркую разноцветную шапочку с ушками (хэндмейд, хэндмейд, Катя вязала, только тогда это слово еще не употреблял никто), а второму, сидящему, нацепили на нос темные очки, и без того смешные, отдельно от ситуации -- совершенно идиотского вида очки, в широченной синей оправе с разводами, и нелепой формы. И отошли в сторонку, чтобы полюбоваться лицами граждан, упиравшихся глазами в эту нечеловеческую красоту. У людей и впрямь удивительное выражение возникало на лицах -- общее, одинаковое у всех. Вот идет человек, думает о своем, или и не думает вовсе, к чему в метро думать, одна ступенька, другая, пупсиков им не миновать, правильно сидят пупсики. И вдруг -- глаза, да глаза первым делом на лоб лезут, а потом уже и все лицо медленно меняет выражение. Удивление? Недоумение? Есть хорошее русское слово "ахуй", вот оно подходит. Людей было не очень много и ни один не ушел не ахуевшим слегка. И смотреть -- то на граждан, то на Ромула с Ремом было смешно до икоты, до слез.

Так вот меня интересует, где он сейчас, это смех? Должен же где-то порхать и переливаться , в сводах станции метро Римская? Нет? И нельзя ли мне хоть на долю секунды увидеть их -- хохочущих так, как я давно, возможно именно с того дня, уже не хохотала? Истуканчики -- вот они, а людей нет и смеха нет. Я-то есть, но это уже совсем другая я, а тот, второй, и вовсе помер вскорости. Это почему-то не укладывается в голове, не то чтобы я всегда об этом думала, нет, это как раз фрагментарное недоумение. Когда вот так, случайно окажешься там, где давно не был и кажется, что вот эта стенка, на которую опирались два, изнемогающих от хохота человека, она же еще может быть теплая, нагретая их спинами. И останавливаешься, прислушиваясь, словно в надежде услышать удаляющийся неудержимый смех. Но напрасно. Напрасно. Остается только лететь, мимоходом жалея голых нелепых младенцев. Лететь по своим делам, ловить мух и тащить их в гнездо. И надеяться, что тебя хотя бы не съест кошка.

*прочитала, кстати, что пупсы мраморные, а я их гипсовыми.. ну да ладно, их песни слова не выкинешь, мраморные под гипс пусть будут.