Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер
На всем божьем свете!

Завивает ветер
Белый снежок.
Под снежком - ледок.
Скользко, тяжко,
Всякий ходок
Скользит - ах, бедняжка!


В 1918 году, судя по всему погода была такая же, помноженная на голод, страх, отсутствие удобств и общую неуверенность в продолжительности собственной жизни. То есть человек конечно внезапно смертен, но тогда это ощущалось наверное очень буквально. Вышел вроде за хлебушком,а вместо этого в подворотне валяешься с животом, пропоротым штыком и позёмка вьется. А дома холодно и в буржуйке догорели любимые книги. Во имя справедливости равенства и братства конечно же.

Не знаю чего это меня понесло обличать революцию, возможно дислокация влияет, я живу в Питере с октября, погода разумеется все время хуевая, и вот в какие-то особенно поганые моменты, например, стоя на остановке продуваемая насквозь ледяным ноябрьским ветром, или как сегодня, когда такой мороз и ветер опять же, что нет никакой возможности оформить свои ощущения литературным языком, только десятиэтажным матом, которым я утруждать ничьих глаз сегодня не хочу; так вот, в такие моменты мне все время лезет в голову -- а каково было тем? Каково было согнанным отовсюду людям на строительстве этого города, в дождь, в снег, голодным и холодным, в революцию, в блокаду? Я с обжигающей батареей, горячей водой из крана, сытая, по улице исключительно короткими перебежками -- метро, автобус, дом, автомобиль, и то в ахуе полном. А они как? Не укладывается в голове. При этом я не верю, что люди были другими, те же самые они были, но как они все это переносили, я понять не в состоянии. Поэтому я конечно за прогресс и всяческие удобства. Но не могу отделаться от ощущения, что мертвые голодные и холодные души никуда отсюда не делись, а так и живут в этом городе безмолвные и призрачные, все ждут чего-то. Иногда мне кажется, что я вижу их боковым зрением, впрочем, это могут быть и вегето-сосудистые черные точки, населяющие мои глаза и развлекающие меня в моменты усталости.

Да я вообще не про это хотела, а про дачу, ездила под Выборг к Наташке, а что, мы такие -- выбираем морозы посвирепее и на природу, а как же. Видела там синиц, сорок и дятла в красной шапочке, видела, как распушившаяся к зиме кошка моет лицо, сидя рядом с печкой, много-много снега и сосны, как в Ванкувере. Еще Наташкина мама беседовала со мной о деторождении и видимо из-за этого, мне приснилось, что у меня есть младенец, розовый, голый и беспомощный абсолютно. Лично мой. И я держу его на руках и озабоченно думаю -- это ж мне теперь лет на двадцать геморроя. Да какое на двадцать, на всю оставшуюся жизнь! И вспоминаю, что мне обещали пробуждение материнского инстинкта одновременно с появлением ребенка, а я смотрю на него и совсем его не люблю, просто понимаю, что не бросишь же живого человека, придется растить теперь. И все какие-то бытовые замороченные мысли о том, что я теперь с дополнительным утяжелителем буду жить всегда. В общем, обнаружив, что это был только сон, вздохнула с облегчением.

Мыльница фотографировать на морозе не хотела -- возмущенно пищала и выключалась нафиг. Я на ее месте поступала бы наверное так же, поэтому вот синичка, запечатленная из окна.