Я выхожу из парадной и вижу пустую, по питерски стройную, залитую солнцем и исчерченную
тенями Басманную, и я понимаю, что наушники так и провисят на шее ненужным хомутом,потому
что на улице ТИХО. Музыку можно слушать когда угодно, а отсутствие звукового фона в Москве,
очень редко, на майские, когда все мчатся на шашлык, в августе, во время отпусков, вот, пожалуй,
и все. Ну, если не считать ночи, воскресные снегопады и грустные ноябрьские дни, но там тишина другая.
И каждый звук -- отделен, или отделён, отчетлив, вот кто-то хлопнул дврью машины, вот пропел
где-то домофон, прошуршал троллейбус, кто-то засмеялся и это все в тишине и одурелом чириканьи воробьев.
Тишина так непривычна тренированному уху, что у меня меняется сознание, хоть я и не курила гашиша уже недели
две-три, но состояние накуренности приходит само, приятным флэш-бэком. Я уже не думаю,
я только смотрю, слушаю и ощущаю, и не хочу этого спугнуть.

И я иду, иду по солнечной стороне, редкие прохожие, мне кажется испытывают ощущения сходные с моими, по крайней мере
никто не спешит и на лицах нет судорог. Сворачиваю во дворы, там все наполнено воздухом, зеленью и полутенью,
сидят на лавочках старушки в пальто с облысевшими воротниками. Я учусь у них получать удовольствие от малого,
от того, что я еще жива и мне тепло. Они ведь почти победили в этом году, эти старушки -- весна очень опасное
для них время. Пора цветения, у молодых зацветают чувства, а у стариков расцветают дремавшие болячки.
Но вот уже май и солнце, и тепло, и воробьи, а они живы, еще могут сидеть на лавке и вести неслышные беседы.
И смотреть, как в песочницах копошатся мельчайшие представители разумной жизни, они так серьезны и сосредоточенны,
как будто представляют весь тот гимор, что ждет их впереди. Но нет, не представляют, они осваивают высокое
искусство лепки куличей из песка, а это конечно очень важно, нет ничего важней. Потому и вид у них суров,
как у инженеров какого-нибудь Днепрогэса в фильме тридцатых годов.

*продолжение следует.