Как хотите, но самым первым меня поздравил Большой Театр,
вот так вот прям ровно в "нуль-нуль" прислал мне замечательную открытку с сиреневым зайцем и словами любви и благодарности за совместно проведенные годы учёбы.
Ну, то есть, не весь Большой, а собственно оперная его часть.
Конкретнее, солирующая.
В хоре.
Но все равно приятно - где я, и где Большой Театр, это ж надо было в сутолоке репетиций перед открытием сезона, невзирая на всякие финансово-ремонтные театральные скандалы, помнить о моем дне рождения.

Я заорала:
- Ну вот, уже тринадцать минут первого, мне уже вовсю сыплются поздравления из Главного Театра нашей необъятной Родины, а никто из домашних так и не вспомнил про старушку-мать, какие вы черствые, бездушные люди!

Тогда дети с радостным визгом кинулись душить меня объятиями и поцелуями, а Василич мой эфенди, пробледневши наружностью, подарил мне невыразимо прекрасную, новенькую и пленительно шуршащую открытку с портретом зайца памятника Хабарову, Ерофей Палычу.
Я так понимаю, этой открыткой он намекнул на сходство их с Ерофей Палычем характеров, дабы мне - жене и покоренному, как дальневосточные народы, существу - пребывать в трепете и благоговении.

Прекрасность открытки потрясла меня до самых глубин, включая генетическую память и всякое подсознательное, и я забылась тревожным сном, предчувствуя грядущие сюрпризы.
Предчувствия меня не обманули.

С раннего утра предчувствия начали сбываться - я вообще-то и раньше догадывалась, что Василич пытается избавиться от меня самыми изощренными способами, но настолько изуверский метод - устранение слабой женщины путем обрушения на нее прекрасного и пленительного - настолько изящный способ не описан даже в книжке "Сто лет криминалистики", которую я купила ему на первую годовщину нашей свадьбы (вот дура).

Скромный букет лилий изливал убийственный аромат, равный по силе воздействия небольшому поломавшемуся ядерному реактору.
Даже я, несмотря на притупившееся вследствие зимнего насморка обоняние, слегка различала его в парах и дыму юбилейного кулинарного пароксизма, а когда дети один за другим начали падать в обморок и кот, побледнев лицом, вместо обычного "Мама, ням-ням!" сказал "Мама, мне плохо!" и побежал во двор блевать ранним завтраком, тут-то мне и открылась вся бездна вероломности и коварства мужа моего Василича.

Мучимая сомнениями и внутренними противоречиями на тему восставать или не восставать против мужского шовинизма и дискриминации по половому признаку, преодолевая врожденную скромность и робость в борьбе за собственное право на жизнь, я, наконец, почувствовала тошноту и головокружение и - как апофеоз кровожадного мужниного замысла - увидела небо в алмазах.

Спас меня древнейший инстинкт человечества - инстинкт размножения самосохранения. Дрожащими руками я взяла вазу со злополучными лилиями и вынесла её в пристройку, туда, где по многолетним обещаниям мужа моего Василича у меня когда-нибудь таки будет нормальная кухня, а не то, что я сейчас имею в сенях своего дома.

Если вы думаете, что этим нанесенный моей психике урон от прекрасности и пленительности бытия был ограничен, то это вы еще плохо знаете моих мужчин.
Младшенький мужчина оказался последователем своего папиньки и выдал мне очередной шедевр, который сразил мою слабую женскую натуру наповал. Прорыдав всю ночь в подушку и просморкавшись всю ночь в специальную сморкательную простыню, я делюсь с вами высокохудожественным шедевром, ибо сдержать прекрасное и пленительное я не в силах - оно рвется наружу.