Я страсть как люблю, когда мужчина за меня переживает. А еще лучше, чтоб боялся вот просто до потери сна и аппетита - тогда я чувствую, что гештальт хотя бы временно прикрыт. Не всё ж только мне одной?
А муж мой Василич пере
српугался.
Обнаружив, что жена, несмотря на угрожающее приближение Нового года, так и не начала полномасштабно функционировать, Василич заметался в поисках выхода и буквально 31 декабря организовал мне консультацию в Мединституте у доцента кафедры пульмонологии ИгорьИваныча.
Я впервые выползла "в люди". Радовалась, что у меня очень кстати понакуплен новый роскошный лифчик шоколадного цвета - такой, знаете, с изящной линией декольте и красивым бантиком. Василич еще не видел.
В таком не стыдно и на кафедрах показываться.
Доцент оказался на редкость приятным мужчиной: седовласый, лет около шестидесяти, интеллигентный до головокружения. Ни разу не произнес таких пошлых слов как "кофЭ" или там "прикольно", чем сразу же пленил меня наповал.
Он очень разволновался, когда выслушал мою версию заболевания и никуда-не-годного лечения, и мне это в нем сразу очень понравилось - далеко не каждый мужчина вообще способен переживать за женщину, а тем более чужую и не привязанную к нему лично общей пропиской, общей фамилией и тремя общими детьми.
Василич тем временем нервничал в углу кабинета в кожаном кресле и охранял снятый мною пуховик и беретку. И еще мою сумочку охранял.
А когда ИгорьИваныч очень вежливо и предельно интеллигентно предложил мне обнажиться, то Василич начал подкашливать, словно это не я перенесла пневмонию, а он. Наверное, хотел прервать консультацию, да уже поздно было - самый то есть разгар.
Я предстала в шоколадном лифчике, Василич невольно заткнулся от этой красоты, а доц совершенно не въехал и велел мне бюстгальтер снять - ничего не понимает в бантиках - подумала я и подчинилась.
Он прикладывал ко мне со всех сторон холодную кругляшку и просил дышать ртом или не дышать совсем, или выдыхать сильно и резко, а потом с явным облегчением сказал, что в легких у меня чисто и поэтому я могу одеваться.
Василич перестал подкашливать в своем углу.
Потом ИгорьИваныч начал выписывать мне всякие дефицитные лекарства для реабилитации меня из списка задохликов, а Василич начал нервно ерзать в кресле, только это мне уже не понравилось, потому что он явно переживал не за меня, а за свой кошелек.
По приезде домой Василич заботливо сгрузил меня на диван и понесся по аптекам за средствами реабилитации, и лицо у него при этом было встревоженное. Мне мечталось, что это, всё-таки, тревога по поводу состояния меня, а не василичева портмоне, хотя состояния наши были похожими (с портмоне, в смысле).
Потом он притаранил огромный пакет, набитый коробками с названиями, которых я никогда даже не слышала, и тут уже разнервничалась я. И даже расплакалась - впервые за последние три недели! Потому что на эти деньги можно было вылечить пневмонию еще раза два, или вылечить несколько зубов в коммерческой стоматологии, или купить две пары вполне приличных зимних сапог. Я оплакивала свои некупленные сапоги, лифчики и меховые манто, а еще вот так глупо профуканную поездку в Париж или куда-нибудь еще, или хотя бы новый аэрогриль, чтобы уже точно знать - ошиблась я с мультиваркой или всё-таки нет.
Всю новогоднюю ночь Василич был задумчив как никогда, тих и подозрительно малоречив, и я даже решила было, что это в нем просыпается романтик, когда вдруг он под вопли телевизора "единственнайяяааа мааайяяаааа!" вскочил со своего диванчика и бросился передо мной на колени, прямо на глазах у изумленных - если не сказать перепуганных - детей. Он начал целовать мне руки, то поворачивая их ладошками вверх, то переворачивая обратно, потом колени (мои, в смысле, колени, а не его), и при этом пьяно всхлипывал и шмыгал носом. Я, потрясенная, спросила: ты чего?
А он прорыдал мне в ноги: дорогая!
Я обрадовалась: правда?
А он сказал: очень! Ты мне очень, очень дорога! - и ушел страдать в детскую комнату. Без меня.
А теперь объясните мне: закрыла я гештальт или все-таки нет? Не пойму чота.
