Мы в ответе за тех, кого приручили (с)
Если успеть почувствовать, что тебя приручают - как это?.. Пойти навстречу или изо всех сил упираться?
У того, кто приручаем, есть право голоса? Ведь за него кто-то будет в ответе. Может, он не в состоянии отвечать даже за себя... приручение - такое ответственное!..
И всё равно, так хочется приручить. Как ребенку - дорогую игрушку. Уверен ведь, не сломает. Мама, я правда буду аккуратным!..

Как захватывает дух, когда недоверчивый зверек, блестя темными глазками, приближается к протянутой тобой руке... приручу.

Бережнее всего отчего-то относишься к тому, от чего готовишься вот-вот отказаться. Можно было бы решить, что это прощальная вежливость. А если не собираешься прощаться? Просто иногда, когда уверен, что твои мысли только твои, никто не выводит их пером на твоем лице, думаешь «Знаешь… сейчас я скажу, что ухожу и больше не вернусь». И остаешься. Конечно, остаешься!.. И остается эта псевдопрощальная нежность. Смахиваешь пылинки с нитей, кривыми узлами перевязанных в сотне мест. Вдруг еще сверху чем-то оплести можно?..
Какая жалость, что я не кукла на крутящейся подставке. Заводишь – и под размеренный шепот механического вальса любуешься цикличными движениями и застывшей улыбкой… крррасота…

Показалось, будто весна. Будто осталось совсем немного до тепла. Пальцам нестерпимо горячо от режущего холода – ты знаешь, до весны еще так далеко…
Зимний синдром, должно быть. Очень не хочется никого. Прячешься от знакомых лиц за остановкой и давишь внутри тошноту, когда не удается сесть в троллейбус в одиночестве. Можно я буду молчаливой галлюцинацией? (с)
Моё лицо нежно трогает воздух, гладит кожу, ерошит волосы… приятно. И мы оба знаем, что он просто стирает мои границы. Ничего личного, просто так вышло. Раствориться в воздухе – страшно? В детстве меня так пугала судьба Русалочки: подумать только, до чего ужасно стать безликой, бесформенной, безголосой морской пеной!.. А воздухом, интересно, воздухом – так же?.. Я больше не вижу разницы между правдой и ложью – в самой себе. Я не вижу больше своих границ. И каждое безликое слово рассыпает меня, сближает меня с ним – с воздухом, мы сплетаемся, он не только в легких, в крови, в коже – он во мне… он – я.
Почетно стоять на полке в пышном платье из тяжелой хрустящей ткани. Коллекционер забыл смахнуть с меня пыль, сложно смотреть и слышать сквозь нее. Нужно просто спрыгнуть и сбежать. Или разбиться. Пока есть что спасать, пока воздух – в легких, в крови, в коже, но не во мне.
У пустоты не бывает жара. Отчего могу гореть фарфоровые щёки?

Есть потребность влюбиться. Так влюбиться, что дышать – трудно, не летать – невозможно. Чтобы шампанское – в крови, а не в желудке. Зачем-то.
Есть потребность в сильных эмоциях. Таких эмоциях, что сердце – ускоряется, время – останавливается. Чтобы током – бить воздух. Зачем-то…
Есть потребность в первом. Первом снеге, первом поцелуе, первом… зачем?
Опустела моя фарфоровая чашка. Самый дорогой фарфор бесполезен – если пуст. Можно ли наполнить фарфоровую голову живыми мыслями с той же легкостью, как наполняют кофе фарфоровую чашку? Интересно, как поступают с ватной бесполезностью на месте сердца? «Великий и Ужасный Гудвин! Подари мне мозги и любящее сердце!..».

Полусон, полубред,
Полувдох, полувыдох.
Есть ощущение присутствия кого-то рядом. Словно только что на моем плече лежали чужие пальцы, и кожа, запомнив их, откликается на пустоту. Наверное, виноваты недосмотренные сны.

В мёртвом есть что-то совершенное. В том мертвом, что никогда не было живым. В изначальном. Его не тронет тлен, оно неизменно, оно бессмертно.
Так изначально мертвы фарфоровые куклы.
Совершенно мертвы и совершенно-мертвы.
И живы. Разумеется, живы!
Что за удивительное состояние – быть фарфоровой куклой!
А у тебя не получится. Ты, такой идеальный, такой совершенный, со своими огромными карими глазами и длиннющими ресницами – слишком живой.

Холод. Внутри и снаружи.
Пусто. Только внутри.