Тарковский с Хамраевым и его женой Гулей. Исфара. 1976 г. 

На съемках "Телохранителя" "таджики" Солоницын и Кайдановский 

Рисунок Тарковского. Берлин. 1973 г. 

Письмо Тарковского Хамраеву, май 1977
http://www.izvestia.ru/cgi/lenta.cgi?id=1959&num=1 


Тарковский и его окрестности

"Неделя" публикует неизвестные фото, письмо и рисунок выдающегося кинорежиссера, который родился 76 лет назад в селе Завражье Ивановской области
Гузель Агишева
- 4 апреля - день рождения Тарковского.

- Не круглая же дата.

- Да хоть с дробью...

(Из разговора киноманов)

Каждый его себе присвоил

70-е годы. Дом культуры в центре Казани, у входа фанерный щиток, гуашью кривая надпись: "Зеркало". Кассир предупреждает: трети зала не наберется - сеанс отменят.

- А много билетов уже продали?

- С двумя вашими... ровно два!

Выходим наружу, а там бушует стихия. Все против нас. Идут два угрюмых солдата в набухших шинелях - не повезло с погодкой в увольнительную. Бросаемся к ним: "Ребята, тут такое кино можно посмотреть! Тарковский, слыхали?!" Почти тащим их к кассе.

Ветер, тихо колдуя, рождается в кустарниках, бежит упругой волной, гнет высокие, сильные травы. Терехова спиной к нам на плетне, к ней узкой тропой идет Солоницын. И сам он, похожий на большую хищную птицу, и рваный ритм его шагов, и размытые линии большого саквояжа в его руке - все такое чужое и полю, и ветру, обыденное и одновременно тревожное. То ли явь, то ли сон, и лампы в доме то вспыхнут, то погаснут, и струится вода, и монеты танцуют на подрагивающем дне. И бритые дети, и быстрые, как из документальной хроники, движения женщины, матери Андрея Тарковского Марии Ивановны Вишняковой. И яблоки уже не яблоки просто, а чувства, почти реальные, как вкус... Мои?! Почти забытые, из самого детства.

Каждая деталь фильма засела в подкорке - вот уж "все, что было не со мной, помню". Тарковский всех приворожил. И хотя каждый его фильм доходил до зрителя кружным путем, все понимали: гений.

"Рублева" в Казани запретили в широком прокате: мол, национальная республика, а там иго татаро-монгольское. Везде были свои отговорки. Но в столичном Молодежном центре картину показали. Было уже за полночь, люди не расходились, забили темное фойе. Кто-то зажег свечу, и в ее зыбком свете мы общались с Роланом Быковым и Вадимом Юсовым. Это был не только "пожар сердца", но и пожар ума. Каждый тогда Тарковского присвоил. В том смысле, в каком Цветаева написала: "Мой Пушкин". Мое откровение.

Позже один известный артист и писатель рассказал мне о "дружеском предательстве". Мол, это он, вернувшись как-то из Суздаля, подал идею Андрону Кончаловскому и Андрею Тарковскому написать сценарий фильма о Рублеве. Сам хотел сыграть Рублева - внешность фактурная, иконописная. И писать собирались вместе. Вроде бы. Но случилось все без него. И хотя минуло много лет, обида жила. Запомнилось его короткое: "Тарковский был ледяной человек". И я в это поверила, ведь это не умаляло гениальности мастера. А потом состоялся совсем другой разговор - с режиссером Али Хамраевым ("Седьмая пуля", "Человек уходит за птицами", "Триптих", "Бо Ба Бу"), и я поняла, что Тарковский с разными людьми был разным: ледяным с одними, трогательным и доверчивым с другими. И нет здесь никакого противоречия.

В советское время Хамраев был секретарем правления Союза кинематографистов Узбекистана, где в трудные для них времена кормились многие видные режиссеры, сценаристы и актеры. Потом 12 лет прожил в Италии, так что по возвращении щедр был на общение.

Пост, ерш и танцы

"Мы знакомы были с Андреем еще со ВГИКа. Он сильно выделялся на общем фоне - стиляга и страшно независимый, даже резкий человек. А в 1973-м нас троих, Андрея, Лешу Сахарова и меня послали на Берлинский фестиваль. Андрея - с его "Рублевым", меня - с "Седьмой пулей".

И вот полный кинотеатр, люди в проходах, вопрос за вопросом. Андрей нервничает. А на столе был шнапс, похожий по цвету на лимонад. Я думаю: надо Андрею к минеральной воде подлить. Подлил, и он так глотками, глотками - и расслабился, блестяще отвечал... Так мы сдружились.

До этого я нашел могилу своего отца под Вязьмой. Был пост, Рамазан. Соблюдать его классически я не мог, но сказал себе: "Месяц не буду есть мяса". И в Берлине Андрей так заботился обо мне, все время предупреждал: "У Хамраева пост, он нашел могилу отца. Дайте ему овощи...".

А когда мой пост кончился, говорит: "Ну, пошли, помянем твоего отца". Зашли в первую забегаловку, взяли по кило сарделек, литровой кружке пива, у меня была бутылка водки, и я говорю: "Ты ерша пробовал?" - "Нет. Голова будет болеть". - "Не будет!". И я водки в пиво, подсолил край кружки, помянули, выпили, и он говорит: "Поклянись, что снимешь историю о том, как искал могилу отца. "Седьмая пуля" - хороший вестерн, но не трать ты жизнь на пустяки". У меня сценария, говорю, нет. А он: "Я напишу". И вместе с Сашей Мишариным он написал прекрасный сценарий, "Сардор". По-узбекски - глава рода. Но фильм снимать мне запретили, Тарковский был уже в опале. Сценарий этот потом казахи купили у Мишарина, много раз пытались запуститься. Но он для меня был написан... Бог все видит. А тогда Андрей бомбил письмами, недоумевал, почему ему никак не заплатят за сценарий. Бедствовал - спал на раскладушке...

Я - к Джуре, главному редактору "Узбекфильма": не стыдно, говорю, такого человека обижать? Выбил деньги, отвез Андрею в Москву. В ресторане "Узбекистан" мы та-а-к напились! Так были счастливы и веселились! Он танцевал со своей женой, я со своей. Мимо Андрея проплывала девушка с красивой попой, так он ее ущипнул от избытка чувств! Рассказал мне историю разрыва с Кончаловским - о-о-о! А Кончаловский потом ту же историю в своей книге - о-о-о! Правду знает только Бог".

Баня, "Сталкер", чайхана

"Мы перезванивались, встречались, я бывал у него дома. Парень он кремень, ничего не снимал из того, что предлагали. Звонит как-то: "Алик, как дела?". Нормально, говорю. "А я вот мыкаюсь". Я ему: "Андрей, можешь заработать две тысячи". - "Как?" - "Прилетай на неделю по линии бюро пропаганды, я организую поездку Самарканд - Бухара - Ташкент, будешь выступать в институтах, в университете, там тебя любят". Прилетел на следующий день. И отработал честно, часами беседовал со зрителями после каждого показа.

В Ташкенте идем по старому городу, он спрашивает: "Что за купол странный?" Восточные бани, говорю. "Никогда не был, хочу попробовать". У меня банщик знакомый был, я к нему часто своего деда водил. Помяли Андрея от души, лежит весь в пене, кряхтит. Потом мы с ним завернулись в простыни, пьем зеленый час, он и говорит: "Он что-то с моей шеей сделал, я впервые в жизни увидел свою задницу". Вышли из бани, идем дальше, дыню купили. Он говорит: "Я вынужден спросить одну вещь... Ты хорошо знаешь этого банщика? Во время массажа он мне пальцы вот так в уши засунул, потом под мышку... А потом я вдруг почувствовал его палец у себя сзади". Я говорю: "Эти банщики - профессионалы. Он спросил, на что ты жалуешься. Ну, я и сказал. Ты же жаловался?!"

Перед съемками "Сталкера" он позвонил: нужна зона после атомного взрыва. А у меня как раз были на примете отвалы старых китайских шахт под Исфарой. Андрей прилетел. Сели в машину, ехали часов 6. Лето. Небо звездное. Абрикосами пахнет. Сыр-Дарья блестит. Говорили о кино, о любви, об искусстве, о жизни! Сплетни там всякие - тот народного получил, тот заслуженного... Андрей говорит: "Вот идиоты! Дали б нам народных СССР, Ленинскую премию, депутатов Верховного Совета, да по хорошей квартире, да по даче - э-эх! Мы бы снимали все, что они захотят!" Андрей, говорю, ты же сам в это не веришь - не стал бы ты делать, что они хотят. Он захохотал - я, говорит, их обманул бы.

Кстати, место ему страшно понравилось: узкоколейка, топь красно-кровавая. Но съемкам помешало землетрясение, и он потом сокрушался: какое место было!

Там, в Исфаре, у меня был знакомый чайханщик, Фаттох-ака. Он в войну горел в танке, выжил чудом, - и у него открылся дар предсказывать будущее. В чайхане кроме основного зала была комнатка маленькая - "райкум", от советского "райком", где обслуживали важных гостей. Там иногда курили анашу, могли дать кукнар, листья опиума. Старики, что не пили и не курили, клали его в чай. Так вот мы с Андреем захаживали к Фаттох-аке. Однажды, заваривая чай, ака сказал: "Вижу, ты дорожишь другом. Вынужден огорчить: жить долго он не будет".

Три года спустя на то же место я привез Антониони - он хотел снимать "Бумажного змея". Натура произвела впечатление на Микеланджело, но когда я ему историю с Тарковским рассказал, он решил:"Не буду здесь снимать. И Тарковский не смог, потому что место твое, ты нашел. Никому больше не показывай, сам тут снимай". А я и так все свои фильмы там снимал.

Об Антониони Фаттох-ака сказал, что тот проживет долго. Посоветовал не есть огурцов - они холодят кровь. А горячат ее сушеные абрикосы, белый кишмиш и зеленый чай. Антониони был в восторге от его плова. "Это рецепт древних греков, - сказал Фаттох-ака, - здесь раньше греки жили. Исфара по-гречески - "восхищение". И потом каждый раз, встречаясь со мной в Италии, Антониони кричал: "Урюк привез? Чай зеленый пить будем?". И прожил он до 95".

Два таджика и невозвращенец

"Приезжаю в Москву, Андрей заканчивает озвучание "Сталкера". Перерыв, стоим у окна. У меня, говорю, проблема. Запускаю "Телохранителя". Нужны два таджика. Командир Красной Армии пленил идеолога басмачей и несет его через перевал. Андрей говорит: так пригласи Солоницына с Кайдановским - чем не таджики?! Я посмотрел на них со стороны - а что?! Согласятся? Он их подзывает, знакомит нас. "Езжайте с Аликом. Сыты будете. Хорошо заработаете. В хорошей картине сниметесь. И будет что вспомнить - Памир!"

Оба согласились тут же.

Толе Солоницыну принадлежит рекорд, достойный Книги Гиннесса. Когда уезжали в экспедицию, его жена Света просила: "Вы уж присмотрите, чтоб не пил, - он же больной". Сидим без суточных. Толя просит денег. Вот тебе, говорю, рубль, поешь, только не пей. Он соглашается. Через 40 минут мимо меня проносят уже никакого Толю в гостиницу. Вечером спрашиваю, как можно упиться до беспамятства на рубль и всего за полчаса? Он: "А-а! Это мое открытие". И делится опытом: "Беру в буфете ресторана бутылку портвейна за рубль двадцать. Наливаю стакан. Выпиваю не торопясь, выхожу на солнце, стою минут 15. А на дворе + 45. Я опять в буфет, второй стакан. Не торопясь. И снова на солнце. Стоять уже не могу, держусь за дерево. Солнце греет, я балдею. Потом вползаю в буфет, выпиваю... Выхожу... Сажусь на травку... Ложусь, вытягиваю ноги. И через 15 минут говорю: "Готов, уносите"... Но это возможно только в Средней Азии, когда кругом такие люди и когда завтра нет съемки".

И Толя, и Саша были самоотверженные, трудолюбивые актеры, фанатики профессии. Кайдановский все съемки носил тяжеленный рюкзак с одеждой, одеялом, ружьем, а зачастую еще и Солоницына, - и это в снегу, в горах, на высоте 4000 метров... Однажды я пошел наверх пешком, с альпинистами, а они полетели вертолетом. Прихожу в лагерь, а там Толя в страшной панике: выйдя из вертолета, он засунул бутылку водки в снег. Потом группа натоптала, и бутылку найти не могут. Он уже и лопатой, и кайлом. Слышать ни о чем не хочет. Мы же, говорит, под крышей мира - Памир! - отметить надо. Кто-то из ассистентов наконец нашел бутылку. Толя был счастлив.

...Когда Андрей жил в Риме и уже был невозвращенцем, я прилетел туда и сразу позвонил: "Хочу тебя на плов пригласить. Часов в шесть вечера". И вдруг он: "А раньше нельзя? Что я тут один сижу...".

Мы подъехали с Валерой Нарымовым, из "Совэкспортфильма". Дождик моросит, возле моста под зонтиком худой сутулый Андрей. Смотри, говорю, вон одинокий, тоскующий по родине гений. Он уже запускал "Ностальгию" и сказал: "Чтоб только никто меня не выдал: я буду снимать Янковского, но прошу передать Солоницыну, что снимать буду только его, обязательно дождусь, когда поправится". Андрей знал, что Толя смертельно болен.

Трудно поверить, но фильмы Тарковского, которыми восхищались Сартр, Антониони, Бергман и Феллини, на родине ни разу при жизни мастера не выдвигались на какую-либо кинопремию. Его 50-летие нигде не отмечалось. Уехал в Италию работать по контракту и остался, чтобы работать. А когда Андрей заболел, его сыну разрешили приехать только после личного письма Франсуа Миттерана Михаилу Горбачеву..."

Что снилось Тарковскому

(монолог из документального фильма Донателлы Баливо)

"Пугает ли меня смерть? По-моему, смерти вообще не существует. Существует какой-то акт, мучительный, в форме страданий... Один раз мне приснилось, что я умер, и это было похоже на правду. Я чувствовал такое освобождение, такую легкость невероятную, что, может быть, именно ощущение легкости и свободы и дало мне ощущение, что я умер, то есть освободился от всех связей с этим миром".

У него все не так, как принято сейчас

Николай Александров

Один из самых чуждых современности, чуждых по духу кинорежиссеров - Андрей Тарковский. Потому что у него все не так, как принято сейчас. Он другой. Едва ли не самый распространенный штамп, едва ли не самое расхожее выражение сегодня - это пресловутая "клиповость" сознания.

"Клиповое сознание" - беда и непременное следствие эпохи, помешанной на информации. Информации много, а времени мало. Вот и приходит на помощь клиповость. То есть воинствующая пестрота, событийность, когда цель - указать на возможно большее количество фактов, явлений, событий.

Говорят, "короткий монтаж" - определяющая черта клипа. Ну, действительно, как ускорить темп? Понятно - коротким монтажом, то есть сокращая время фиксации на одном плане, объекте, человеке. Но главное все же в этом сочетании не эпитет "короткий", а само явление - "монтаж". А придуман он был не сегодня, не вчера, а очень давно.

Монтаж (как принцип) родился вместе с революцией, и силу его оценили сразу. Начиная, разумеется, с отца-основателя искусства монтажа - Сергея Эйзенштейна. Монтаж преодолевает пространство и время, соединяет несоединимое, позволяет смотреть на мир множеством глаз. Это и способ превращения одних вещей в другие - может яичный желток обратить в солнце, кровь в вино, Москву в Париж. Монтаж дает иллюзию абсолютной свободы и могущества. Но только иллюзию. Миражность, вообще кино свойственная, в монтажных фильмах достигает порой чудовищных масштабов.

"Монтаж", "клиповость" - синонимы нарастающего хаоса, огромной реторты, из которой должен возникнуть новый мир. Магический, волшебный. Он пленяет и манит красками и пестротой, но от этой пестроты кружится голова и сосет под ложечкой. Это суета сует и всяческая суета, скольжение по поверхности, в сторону от сути вещей.

Мир открывает (раскрывает) не пустая беготня за событиями, не погоня за впечатлениями, не бессмысленная стрельба глазами по "достопримечательностям", но сосредоточенность, то есть как раз намеренное ограничение себя, ограждение себя от навязчивого "богатства" стремительно мчащейся жизни. И здесь "короткий монтаж" не помощник.

"Учусь удерживать вниманье долгих дум", - писал Пушкин об этом сосредоточенном созерцании. Или в другом стихотворении - "Думы долгие в душе моей питаю". Долгие! Требующие усилия, протяженные, длительные, по сути своей исключающие всякую рассеянность.

Так вот, "долгими думами" замечателен и Андрей Тарковский. Он учит внимательному созерцанию, он медитативен. Он одним из первых начал снимать жизнь как процесс, протяженность, "кантиленность" существования, а не сотканное из лоскутов, отрывков, фрагментов псевдобытие. Может, поэтому его так притягивали вода, дождь, текущий ручей, падающие капли. Тарковский не спешит переходить с одного плана на другой. Какие-нибудь перетекающие друг в друга пустынные токийские автострады (начало "Соляриса") может показывать минутами. Его не особенно волнует "бессобытийность". Вот течет вода, и в кадре действительно ничего другого не происходит. Просто течет вода. Но в то же время происходит, свершается, потому что остается ощущение, будто Тарковский показывает, как истекает бытие.

Он снимает незаметное, неуловимое онтологическое движение. Он строит свой мир, свою кинематографическую иллюзию на глубинных, с усилием обнаруживаемых законах и тем самым, кажется, иллюзорность преодолевает.