Поезд с «германскими» стажёрами прибывал в Одессу в 11:30. Я приехал на вокзал загодя, так как переживал по поводу реакции Оксаны на мой приход, – мы с ней расстались не лучшим образом, а придти встречать её было демонстрацией самых серьёзных намерений. Поезд медленно вполз в расположение вокзала и монументально застыл у перрона. Я укрылся за его оградкой и множеством встречающих, сновавших взад-вперёд – я опасался: а вдруг девушку придёт встречать какой-нибудь молодой человек или такового она привезёт с собой…

Вскоре из вагона показалась группа барышень, среди которых я увидел и Оксану. Большинство её спутниц, взяв свои сумки и чемоданы, ушли, остались только О. Л. и какая-то девушка с ней. Я оттолкнулся от приютившего меня перронного заборчика, как ныряльщик перед прыжком в воду. Всё было как в замедленной съёмке, как в свете стробоскопа, действительность дробилась на мельчайшие фрагменты, поступавшие в мозг хаотично и спонтанно, складываясь в невероятную фантастическую картину.

Не успев опомниться, я уже стоял перед О. Л., материализовавшись из ниоткуда. Она даже не сразу поняла это. Первое слово, которое моментально всплыло в моём сознании в ответ на её реакцию, было – «радость». Оксана вдруг расцвела, вспыхнув внутренним торжеством, и это была даже не улыбка, а спонтанная реакция всего её естества. Девушка вся растаяла, эмоции проявились искренне и непосредственно, будто и не было у нас гнетущих разногласий. Она лишь спросила:

– Вы встречаете или… просто так?! – это уже была рационалистическая конструкция: ей было важно знать – именно ли она стала единственным мотивом моего явления «из ниоткуда».

– Встречаю... – сказал я правду, и девушка зарделась от удовольствия.

В общежитии мою спутницу известили, что звонила мать и что будет звонить снова. Оксана осталась ждать, а я ненадолго поднялся к себе. Когда же спустился обратно, О. Л. как раз позвали к телефону. Приветствия, радость в голосе после месячной разлуки. Девушка заливалась, как какая-то лесная птица. Длилось это несколько секунд. И вдруг – пауза. Что-то говорила мать, а Оксана напряжённо слушала.

Я лишь отдал себе отчёт, что О. Л. вдруг вспыхнула кумачом и почему-то опасливо посмотрела по сторонам, будто боясь, что какую-то очень важную и желанную новость услышит кто-то ещё. И что этот кто-то станет причастен какому-то великому секрету, – тайне, которую она не может доверить никому. То была тайна, для которой являлось смертельно опасным быть доверенной ещё кому-либо под солнцем…

Её взгляд вдруг натолкнулся на меня, и Оксана почему-то смутилась ещё больше, как будто я поймал её на горячем, в момент совершения преступления. Затем О. Л., прервав свою собеседницу, громко произнесла в трубку, так чтобы и окружающие могли слышать: «Разберёмся!» Ей казалось, что их услышат, если мать будет и дальше пересказывать ей некую феноменальную весть, не удержавшись и не сумев подождать даже двух часов, оставшихся до встречи с дочерью.

У меня в голове мелькнула укоризненная мысль по отношению к Тамиле Фёдоровне: ведь обещала же… Обещала не говорить дочери о моём приезде к ним. Я знал: только что мать рассказала дочери о моём визите. Рассказала о моём сватовстве…

* * *
Спустя несколько дней в коридоре университета я столкнулся со своей приятельницей Светой, переводившейся на юридический факультет. Девушка выглядела весьма озабоченной: ей предстояло ликвидировать внушительную академразницу. Завидев меня, она сразу спросила:

– Олег Фёдорович, вы не могли бы мне помочь с литературой по религиоведению?

– Не просто могу, а могу немедленно! Такая литература есть, и уже чудесным образам приготовлена: я видел сегодня вещий сон! – Я имел в виду книги, недавно приготовленные для Оксаны.

Мы тут же отправились ко мне. К тому моменту общежитие уже гудело по поводу нашего с О. Л. романа, и даже до нас, катализаторов общественного интереса, стали долетать осколки страстей и ажиотажа, возникших по поводу зарождения специфических отношений между преподавателем и студенткой.

Литература была готова, поэтому посещение моей «кельи» заняло минут семь: я понимал, что рискую, приведя красивую девушку к себе домой на глазах у всего общежития, поэтому постарался быть максимально лаконичным в своём гостеприимстве.

Сложившаяся на данный момент ситуация предполагала радикальные изменения в наших с Оксаной отношениях, и изменения эти логически вытекали из нашей встречи на вокзале, из содержания моей поездки к ней домой. Я чувствовал приближавшиеся радикальные перемены в жизни, которые неизменно повлекут за собой и изменение моего гражданского состояния. Мной прогнозировались революционные перемены и в психологическом состоянии О. Л.: всё говорило о том, что приедет она из дому с чёткими установками на перемену своего гражданского статуса. Моё сватовство прошло успешно, а мать девушки сдержала слово и дала дочери рекомендации, позволения и разрешения.

Я понимал: именно поэтому Оксана тянет с визитом, так как знает, что это будет последний её визит в качестве просто гостьи, бывшей студентки, обычной знакомой. Отныне первый же её приход ко мне неизбежно должен был положить начало новым отношениям, рождению нового статуса – статуса невесты.

Спустившись вниз и выйдя из общежития, мы со Светой дошли до его угла и повернули за жилой корпус: как раз здесь я предполагал расстаться с ней. Но вдруг нечто за пределами сознания заставило меня внутренне сжаться. К своему ужасу я увидел, что мне навстречу идут четыре девушки: три неизвестных девицы и… Четвёртой была Оксана…

Мы со спутницей просто налетели на девичий квартет, как автомобиль на железобетонное препятствие. Я был в сопровождении более чем интересной дамы, и курс нашего движения недвусмысленно говорил: мы вышли от меня… Я жил один, и вопрос, чем мы с ней там занимались, решался каждым из видевших нас совершенно индивидуально.

Я столкнулся с избранницей лоб в лоб, нас разделяли лишь метров двадцать, поэтому вся встреча заняла лишь несколько секунд. Оксана улыбнулась – и это снова была скорее спонтанная реакция её организма на моё появление, чем контролируемый психикой акт. Она не замечала ничего, не осознала даже, что я не один: девушка видела только меня… Оксана шла мне навстречу и помимо собственной воли сияла, светясь вспыхнувшей радостью. В другое время она бы постеснялась искренне проявлять свои чувства, но только не сейчас! Она не стыдилась предстать передо мной с интимным выражением на лице. Только что она побывала дома и так много узнала о подробностях моего визита… О том, что речь шла о нашем браке…

Но тут её взгляд, её подсознание подсказали: вокруг что-то не так, произошло нечто, чего не могло быть ни при каких обстоятельствах! Какая-то девица идёт рядом со мной, которой не должно существовать в природе!..

Улыбка девушки вдруг каким-то непостижимым и почти мистическим образом стала деформироваться, счастливое выражение лица убывало как-то частями, порциями, по мере осознания ею всего увиденного. Всё это напоминало терпящий крушение лайнер, только что ударившийся о землю при посадке и двигающийся по инерции к страшному финалу, фонтанируя во все стороны предсмертными искрами. И от него уже начали отлетать детали...

Улыбка исчезала на моих глазах, как какая-то конструкция из легкоплавкого материала под воздействием открытого пламени, а затем стала вдруг оплывать, как свеча, превращаясь в бесформенную гримасу, неожиданно принявшую тёмно-серый оттенок.

Будущее вместе со своим символом рушилось у меня на глазах, как нью-йоркские башни-близнецы. Импульсы, посылаемые мозгом, заставили мышцы лица девушки стягиваться, сжиматься и сморщиваться в какую-то посмертную маску невыразимого страдания, обиды и разочарования.

Счастливое выражение лица О. Л., вспыхнув в одночасье, погасло, рассыпавшись, как пепел от скомканной и сожжённой кем-то газеты. Мне стало совсем не по себе. Мы с Оксаной разминулись, и я облегчённо вздохнул – такое напряжение и такая энергетика были сконцентрированы в этой встрече, длившейся всего секунд пять...

* * *
Игорь Михайлович Тукаченко, некогда познакомивший меня с Морозовым, был человеком не просто необычным, а необычным во всех отношениях. Ещё будучи юношей бледным со взором горящим, пытаясь сориентироваться в мире, будущий философ понял, что сделать это он решительно не в состоянии, и какие-то смутные предчувствия стали терзать его душу: он оказался личностью совершенно дезориентированной. Но зато он заметил, что при выборе будущего дела жизни его сердце замирает при мысли о специальностях «педагог», «ортопед» и «педиатр». Или, на худой конец, «мастер педикюра». Выведя некую закономерность, Игорь Михайлович вдруг заметил, что безумно любит читать энциклопедии.

Игорь стал безусловным приверженцем крепкой мужской дружбы, ибо был пед. Или гом, личность, дезориентированная в отношении сексуальных полюсов человечества (Игорь Михайлович мечтал также стать гомеопатом). Качество, которое в речи некоторой части населения (состоящей, по старой классификации, из деклассированных элементов) закрепилось за словом «гом», в неординарной личности Игоря достигло невиданной концентрации, – такой, что к нему вполне были применимы греческие слова, обозначающие кратность: килогом, мегагом или гигагом.

Мы, его однокашники, были просто шокированы, когда узнали, что человек со столь нетрадиционными взглядами на жизнь стал… батюшкой. Лицо с незаконченным медицинским образованием, православный священник и аспирант-философ, эта глыба по имени Игорь Михайлович Тукаченко начал слыть идеологом «голубого» движения, и в городской общине своих приверженцев был известен как Лапа, Зая и Машенька. Будучи человеком последовательным, отец Игорь шёл до конца, и даже глаголы прошедшего времени в отношении самоё себя употреблял в женском роде: «Я пошла… Я поехала…»

Господин Тукаченко не был лишён поэтического дара, и молва приписывала ему строчки:


Я никогда не звал мужчину братом,

Хотя любил не менее двухсот.

Искал я в них полуденных красот,

Особенно я нежен был к мулатам…


Утверждалось при этом, что свои «творения» о. Игорь подписывал псевдонимом «Педро Гомес». Восхищённая молва приписывала отцу Игорю также и утверждение, что подавляющее большинство авторов-творцов человечества были, естественно, гомосексуалистами, и лишь злобная кучка гетеросексуалов переиначила и извратила изначально, в оригинале, «голубые» шедевры. Строчки Пушкина «в оригинале», по Тукаченко, звучали так:


Я помню чудное мгновенье,

Передо мной… явился ты.


Строчки же С. А. Есенина в интерпретации батюшки звучали ещё более интригующе:


Многим ты садился на колени,

А теперь сидишь вот у меня…


Морозов, однокурсник Тукаченко, в бытность нашу студентами однажды очень удивлялся, когда Игорь, подкравшись сзади, «представляешь, похлопал меня пониже спины. И похлопал как-то уж совсем необычно… Я бы сказал, не похлопал, а…» Морозов осёкся, густо покраснев…

Периодически, когда в моей преподавательской работе нужна была консультация православного священника, я обращался к другому своему знакомому – о. Сергию (Чурбе). Но и к о. Сергию я не обратился бы с просьбой отпустить грехи.

Отец Сергий Чурба – личность феерическая. Иногда мне казалось, что его экзотический образ перекочевал в реальную жизнь с рисунков Кукрыниксов. Нас свела судьба в те времена, когда я был изгнан из родного собрания. Сергей Петрович был одним из тех немногочисленных лиц, которые предложили мне свою дружбу. Именно поэтому, из чувства благодарности, я изо всех сил старался не замечать изъянов, буйно цветших в неординарной личности батюшки. Как-то Петрович похвастал:

– Ты знаешь, у меня такая неделя была, така-ая… По две в день – разных. У меня просто карандаш стёрся! – речь шла о сексуальных утехах.

О. Сергию очень нравилось, когда его хвалили, но даже он со своей неуёмной любовью к лести не поверил бы тому, кто сказал бы, что у батюшки талант диктора Левитана: слово «разных» он произносил как «жазных».

Если о. Игорь был просто психически нездоровым, то о. Сергий являл собой экземпляр человека неистово развращённого. У Сергея Петровича, как и у Игоря Михайловича, была одна, но пламенная страсть, только лишь с другим знаком: если Михалыч был полный пассив, «минусик», то Петрович был его полной противоположностью: он был «плюсик». Гиперсексуальность в его тщедушном теле зиждилась в столь концентрированном виде, что это был «плюс», «плюсище» (см. фото в http://h.ua/story/72438/ ).

Как-то в компании с батюшкой я прохаживался улицами Одессы, и мне посчастливилось прослушать его лекцию минут на тридцать о том, а) какие у него были женщины; б) какой бывает женская грудь по форме; в) какую лично форму он, о. Сергий, предпочитает...

– Больше всего я люблю «мажакасы» (маракасы). Ещё мне нравится «жакета» (ракета). О-ой, ну, там… «уши спаниеля»… Это на кжайняк (крайняк)…

Рассказ священника сопровождался оживлённой жестикуляцией. Язык жестов батюшки был настолько выразительным и красноречивым, что даже сторонний наблюдатель, не слыша ни единого слова, мог определить, о чём речь.

Мы шагали по Большой Арнаутской, и я, затаив дыхание, изумлённо слушал новоиспечённого Карла Линнея с его невиданной классификацией. Мне виделось, как на дланях священника, исцелованных прихожанами, покоятся две огромных арбузных ягоды, выращенные где-нибудь в Астраханской губернии, полосатые, как американский флаг. Эти два увесистых плода, «встроенные» в жердеобразное тело батюшки, жутко диссонировали с его донельзя худым торсом. Подчиняясь законам гравитации, эластичные арбузы подпрыгивали в такт его шагам, ритмично двигаясь вверх-вниз, подобно поршням двигателя внутреннего сгорания, приводящего в движение средней величины тепловоз.

Казалось, ещё немного, и «маракасы», превосходящие масу своего носителя в разы, увлекут тело батюшки, и оно (тело) энергично задвигается вослед воображаемым железам, отрывая его от грешной земли. Чтобы через мгновение снова опустить на поверхность планеты. И когда каплеобразная железа уже снова двигалась вверх, тело, похожее на карандаш, ещё только приземлялось… В тот незабвенный вечер презанимательнейшее духовное лицо произнесло фразу, которая затем стала крылатой, – потому как была «клинической»:

– Самое меньшее, что меня может удовлетворить – это хороший четвёртый жазмеж (размер)!

Однажды о. Сергий обратился к Игорю Нещеретному с просьбой:

– У тебя вот мама в консерватории работает… Помоги мне найти певчих в церковный хож (хор)... Только одно условие: неважно, как они поют – главное, чтоб у них пэжэдок (передок) был!

По этой ключевой фразе в узком кругу посвящённых батюшка Чурба получил прозвище «Отец Передок», и эта кличка была присвоена ему в пику «антиподу» – о. Игорю. По длительном размышлении о религиозном феномене по имени «о. Сергий» на меня нахлынуло вдохновение, позже вылившееся в поэтические строчки:


С грехом я борюсь непрестанно,

Бегу я греховных химер, –

Так дайте ж мне, братья и сестры,

Хороший – четвёртый – размер!

* * *
В моей личной действительности наступили радикальные перемены, ворвавшиеся в неё однажды на рассвете. В тот день я поднялся по обыкновению в 6:00 и, подойдя к окну, одну за другой раздвинул шторы… Обычно безлюдный в ранний час пустырь перед общежитием в это утро не был пустым. У входа на территорию студгородка маячили две фигуры, два человека стояли неподалёку и… смотрели на здание.

«Ну, мало ли…»

Я уже собрался было отойти от окна, как вдруг нечто привлекло моё внимание в этой паре, что-то смутно знакомое. Навёл резкость: я был со сна и не мог воспринимать предметы достаточно отчётливо. Ещё раз протёр глаза: в метрах шестидесяти от общежития стояла моя бывшая студентка и… какой-то молодой человек с ней…

Он был почти лысым, с маленькой головой и своими очертаниями напоминал корпус карманного фонарика со снятым рефлектором, над которым возвышается лишь одна лампочка. Они стояли у входа на прилегающую территорию и чего-то ждали.

Я приблизил лицо к стеклу, и моё появление в окне послужило неким сигналом для молодых людей. В этот момент пара, как по команде, взялась за руки и двинулась по дорожке в направлении к зданию. Молодые люди не спеша, очень медленно прошли по тропинке и скрылись за углом общежития. Увиденное заставило меня волноваться, и волноваться очень сильно…

* * *
Я начал сильно переживать по поводу появления у меня соперника, хотя и не был уверен в его подлинности: как-то уж больно кстати он подвернулся, как-то немотивированно, словно материализовавшись из воздуха. Нынешняя ситуация могла быть также и чем-то наподобие «акции возмездия» со стороны О. Л. «Это реальный соперник или же всего лишь месть?» – терялся я в догадках. Проверить их я мог лишь при помощи одного человека – Морозова, но Вова не смог развеять моих сомнений…

Под каким-то предлогом я попросил у вахтёра общежития журнал посетителей. В фолианте сначала обнаружил целую группу лиц, приходивших в комнату к моей бывшей студентке. Я выяснил, что эту же комнату регулярно посещает некто Чигаленко…

Морозов готовился к отъезду в Киев на повышение квалификации. Накануне его отбытия мы снова встретились, и я пересказал Вове жалобу Крола на одного строптивого функционера ОГУ, саботировавшего нашу с Шарелом работу. Мой друг задумался ненадолго, а затем я услышал:

– Посылай всех на х…! За тобой стоит Крол… Этого более чем достаточно… А Аппатову я устрою автомобильную катастрофу!

Видя моё подавленное состояние, он произнёс:

– А мы поступим вот как… Мне тебя просто жалко… Я не могу смотреть, как ты мучаешься… Поэтому чем смогу, тем помогу… Я по своим каналам узнаю, что же это за соперник такой у тебя завёлся. Обращусь в «адреску»…

К тому времени я уже знал, что «адреска» – это закрытое адресное бюро, в котором собраны данные на сотрудников правоохранительных органов: милиции, прокуратуры, судов, таможни, налоговой инспекции, МЧС, СБУ. К моему удивлению, друг сообщил, что «соперник» не числится не только в общедоступном адресном бюро, но даже и в закрытом, где были собраны данные с самой высокой степенью секретности…

* * *

Вскоре появился повод напомнить избраннице о себе, и представлял он собой день, в который не так давно появилась на свет О. Л. Караган. Я решил: подарок от меня будет анонимным, цветов будет корзина, а цветами этими будут розы…

В одном из салонов заказал яркую, презентабельную и «уютную» корзину с цветами, магазин же осуществлял и доставку. Указав адрес, имя именинницы и время, я строго-настрого наказал рассыльному не называть моего имени, не описывать обстоятельств получения заказа и не давать никаких моих примет (см. фото в http://h.ua/story/72438/ ).

На следующий день я снова пришёл в салон и попросил описать вручение. Рассыльный поведал, что подарок привёз вовремя, полным ходом шли приготовления, и в комнате кроме виновницы торжества находилось ещё несколько девушек. По словам нарочного, Оксана настойчиво и азартно начала допрашивать его, её интересовал лишь один вопрос: кто же является «источником» этой красоты. Девушка просила, заклинала и упрашивала, дабы курьер рассказал, кто именно послал корзину живого великолепия. Именинница вцепилась в парня, стараясь выудить информацию, и бедняга чуть было не сломался.

Тут кто-то из присутствовавших девушек произнёс, лукаво поглядывая на хозяйку: «Это Олег!», и все, радостно улыбаясь и хитровато подмигивая смущённой виновнице, начали повторять: «Это Олег! Это Олег!», дразня и подзадоривая именинницу.

Я отметил, что, оказывается, Оксана называет меня «за глаза» не Олег Фёдорович, как того требовала университетская субординация, а почти по-родственному: «Олег»…

* * *