Я пришёл к Шарелу на следующий день. Профессор уже побывал в ОГУ, пообщался с разными официальными и не очень лицами, поэтому пребывал «под впечатлением». Супруги уже успели размножить объявления о конкурсе, и я лишь подивился такой оперативности. Радостная Наташа вся светилась довольством, особенно и не утаивая чувство торжества. Ещё вчера пребывавшая в «слезливом» настроении, она порхала, излучая оптимизм и приводя супруга в состояние исступлённого блаженства, замешанного на тихой радости и религиозном благоговении. Её поведение служило недвусмысленной наградой мужу за «правильные» поступки – это был «пряник»…

Крол не смел верить своему счастью, хотя всё ещё выглядел как снятый с креста. Он боялся, что разительная перемена – лишь сон: одно неверное движение – и всё обрушится, его снова поглотит трясина невыносимых рыданий самого дорогого на Земле человека. Поэтому он ловил любой намёк супруги, стремясь упредить малейшее её желание. Увы: желание голландской жены состояло в том, чтобы пустить супруга по встречной полосе, направить на верную гибель, заманив на корпоративное минное поле…

Наташа прекрасно знала, что, единолично приняв решение о проведении конкурса на участие в Проекте, её супруг тем самым узурпировал власть всего коллегиального органа – его рабочей группы и единственным поступком восстановил против себя всех партнёров. «А ведь голландская благоверная не могла не знать этого. Не могла…» – ломал я голову над очередным превращением.

После нескольких чашек хорошего голландского кофе мы с Шарелом вышли на лестницу перекурить, и друг сразу же воспользовался отсутствием «Наташьи»:

– Олег, почему проректор Стрельцов так тебя ненавидит?!

Услышав столь «элегантную» фразу, я опешил. Ненависть – чувство почти интимное. Оно предполагает некий минимум, без которого такая эмоция невозможна, и минимум этот – знакомство. Мы же со Стрельцовым (см. фото: http://h.ua/story/74371/) почти и не были знакомы…

Я молча слушал друга. Сигарета давно была выкурена, а он всё говорил, говорил, пользуясь возможностью выговориться. Шарел рассказывал, как на него стали давить, «наезжать» (он уже ввёл в свой лексикон это жаргонное слово), все вдруг начали отменять данные ранее обещания, ссылаясь на самые разные обстоятельства. «Не вдруг, – мысленно возразил я голландцу, – всё это следствие твоего дурацкого конкурса, следствие «наезда» на тебя через жену…»

– Олег, мне очень тяжело… Об этом я могу рассказать только тебе и Наташе...

Меня тронула такая откровенность. В эти минуты иностранец говорил искренне, пристально глядя на меня своим немигающим птичьим взглядом. Этот взгляд обычно смущал собеседника, я же давно привык к нему и знал: так бывает в самые напряжённые моменты душевной жизни профессора. Постепенно он переключился на образ супруги. Шарел говорил со всеохватывающим восторгом, показавшимся мне смутно знакомым:

– Наташа – очень, оч-ч-чень умная девушка!!! – такие интонации экстаза мне были весьма – до боли – знакомы: «Где же я это слышал? Где? Ну где же?!» Это было всё пронизывающее восхищение, интонации упоения кумиром, экстаз верующего неофита, вдруг обретшего в бродячем проповеднике учителя жизни, отца и мать, – божество, ради которого можно пожертвовать всем.

«Ах, да!!! Ну конечно!» Вдруг всплыли из глубин сознания штрихи той незабываемой ситуации, когда и мне пришлось по воле капитана Морозова «приобщиться» к методам негласного погружения собеседника в транс… Я мысленно горько усмехнулся: конечно же, я опознал собственный восторг, чувство изумления, охватившее меня и заставившее просто задыхаться... Это было оно, влияние нейролингвистического программирования…

* * *

Не дожидаясь, пока в моей квартире окончательно высохнет покрытый лаком пол, я ускорил выезд из общежития, где столь многое напоминало о несбывшихся надеждах. Операцию «Переезд» с воодушевлением взялся реализовывать… мой сводный эсбэушный племянник, привлёкший для этого служебный автомобиль и группу лиц, обозначенных им как «друзья-сослуживцы».

Закончили выносить вещи. Я вернулся в мою, теперь уже бывшую, комнату, постоял, прощаясь: четыре года я прожил здесь. Это был период самых смелых надежд и исключительных жизненных перспектив. И вот всё закончилось. Закончилось, как и не было…

За окном находился привычный, уже ставший родным пейзаж, дорожка, пролегавшая наискосок к общежитию, на которой я ловил взглядом свою студентку, ещё второкурсницу… Сейчас по этой тропе ветер гнал прочь смятый кем-то и брошенный за ненадобностью лист газеты, и мне казалось, что я слышу его предсмертное шуршание, лебединую песню некогда пахнувшего краской ещё тёплого типографского листка. Этот скомканный обрывок бумаги, бесформенный и отверженный, гонимый ветром неизвестно к какому берегу, вызывал ассоциации с одноразовыми шприцами, использованными и брошенными за ненадобностью, и сейчас почему-то напоминал мне меня самого. И я догадывался почему...

* * *

Все претензии к объективному миру я сосредоточил «на этой мошеннице Мимозе» столь изысканно и элегантно обманувшей меня. Направляясь в офис гадалки, я заранее предвкушал величайшее наслаждение, с которым разоблачу обманщицу и негодяйку. Воображение рисовало, как я вперю немигающий взгляд в такие же немигающие глаза аферистки и как, медленно цедя слова, поймаю её в заранее подготовленную ловушку: ведь она ни сном ни духом не знает о свадьбе…

Наконец подошла моя очередь. Я старался ни малейшим движением мышц лица не выдать волнительного ожидания, азарта охотника, которые охватили меня. Мне удалось удержаться в привычных традиционных рамках – так, как вёл себя добрый десяток раз до этого. Как ни в чём ни бывало, я изъявил желание, чтобы Мимоза «посмотрела», что же у меня там «по судьбе». Пифия по обыкновению стала кидать карты, сопровождая движения рук привычными фразами. Я попытался уточнить:

– А как там… Оксана? – я теперь с усилием произносил ещё недавно дорогое имя.

На стол перед смуглой женщиной одна за другой стали ложиться карты, посланные опытной рукой:

– Болеет её брат… И она тоже… немного…

Мимоза сменила тему и перешла к вопросам моей карьеры, начав предсказывать какую-то дальнюю дорогу в связи с работой… Наконец я не выдержал и взорвался:

– Какая поездка! Какая работа? Какая ещё болезнь? Оксана замуж вышла! Да-да, та самая Оксана, с которой ты предсказывала мне совместное будущее!

К величайшему удивлению, ясновидящая выдержала марку. Не говоря ни слова, снова бросила карты, чтобы «посмотреть», каков может быть ответ на мои претензии.

– Нет! Я ничего не вижу! Не замужем она!

– Как не замужем! Как не замужем, если свадьба была!

– Может, и была… Но это… Как это называется?.. Фиктивный брак… Ей нужно было остаться здесь… Для этого она и расписалась… чтобы остаться в городе…

Я опешил от услышанного, хотя и не очень верил её словам, но возразить гадалке сколь-нибудь аргументированно не мог. К тому же в доводах и резонах Мимозы было некое рациональное зерно. В крайнем случае, мне хотелось, чтобы оно было…

* * *

Конференция Проекта проходила в конце сентября. Для обслуживания мероприятия я нашёл приличный автомобиль: Volvo-740, машина представительского класса, белая, с тонированными стёклами, выглядела солидно и стоила при этом на удивление дёшево. Вторая часть конференции представляла собой тот самый злополучный конкурс «от Наташьи», и по окончании первой её части мне надлежало сдать помещение конференц-зала. Я уже спускался по парадной лестнице ОГУ, как вдруг увидел поднимающегося навстречу Морозова. Он, как всегда, был в бодром расположении духа, что, скорей всего, являлось профессиональным приёмом: такая эмоциональная «подкачка» располагала собеседника, делала его более открытым.

– Привет! Ну что, оклемался?

Фраза коробила и вызывала неприятие. «О чём это он? Что имеется ввиду? «Оклемался» – это как? А-а, речь о свадьбе! – догадался я, слушая ещё недавно почти родного человека. – Вот негодяй. Спрашивает о моей драме, как о самочувствии с похмелья…»

Мне вдруг вспомнилось:

– Есаул!

– Я, ваше благородие!

– У тебя душа болела когда-нибудь?! – вопрошал герой фильма «Бег».

Бывший подчинённый задумался:

– Душа?.. Гм… Душа… Зубы болели… А душа… – нет…

Я испытываю то же, что и булгаковский герой, а Морозов – «оклема-а-ался»...» Всё это промелькнуло в мозгу, но, сделав над собой усилие, я выдержал тон в общении с бывшим другом, к которому он привык за последние годы. По-видимому, это удалось не вполне, и Вова внимательно и изучающе взглянул на меня и лишь потом перешёл к цели визита:

– Мне нужна Садовская! Мне надо, чтобы Садовская была включена в Проект во что бы то ни стало!

Я подумал: «И ни разу не назвал Олю по имени, будто говорил о какой-то вещи… Мне нужна… Мне надо… Он всё ещё рассчитывает на исключительное значение для меня…»

Морозов повторил еще раз:

– Мне нужна Садовская!

В данный момент Вова пребывал на пике успеха. Он хорошо поработал, приложил максимум усилий, выложился, сумев переступить через многие вещи, для человека обыкновенного являющихся священными: брак Крола и Бодровой являлся вещью ручной работы. Бывший друг чувствовал себя настолько отменно, что ему захотелось немного побыть великодушным, бросив «косточку» и мне. Поэтому Вова завершил свою спонтанную тираду совершенно неожиданно:

– Ты не переживай… не удивляйся, что вокруг Проекта происходят странные вещи. Вокруг тебя... Вокруг Крола... Ректору нужно доверять… – он выдержал паузу, дабы информация прозвучала весомее, – Смынтына – офицер! Наш офицер! – и гордо посмотрел на меня…

Пришла моя очередь поражаться. «Но ведь этого не может быть! Учёный-физик, академик, специалист по полупроводникам (см фото: http://h.ua/story/74371/)… Ничего ж себе! Так во-о-от почему!.. Взять хотя бы открытие филиала ОГУ им. Мечникова в Генуе в 1995 г. Наверняка это была какая-то разведывательная операция…»

* * *

Как-то производственная необходимость забросила меня на улицу Успенскую. Дойдя до 31-го номера, я обомлел – уже в который раз за последние дни: возле зелёных «Жигулей» стоял человек, которого я идентифицировал как соперника, когда видел его дожидающимся около университета, а затем – в кафе, где мы с Морозовым общались в последний раз! Я встретился взглядом с «начпродом»…

Когда миновал машину, я украдкой посмотрел назад: «начпрод» лил бензин из канистры в бак автомобиля. Его взгляд был сосредоточен на процессе вливания содержимого ёмкости в лейку, и он, занятый какими-то своими мыслями… улыбался. Это была улыбка человека, который только что в высшей степени остроумно разыграл кого-то, ничего не подозревающего об этом, и теперь, по результатам розыгрыша, не может удержаться от смеха. Пока «начпрод» наблюдал за процессом, я запомнил номер автомобиля: 280-40 ОЕ и тут же, отойдя, записал.

* * *

На пути из аэропорта (я проводил очередную порцию участников конференции) водитель уже без напоминания свернул к контрольно-пропускному пункту Института сухопутных войск. Мы миновали створ ворот КПП, оставшихся слева, как вдруг по правую руку на ступеньках крупного торгового центра я увидел свою «бывшую»… Пошли на второй круг. Когда мы снова поравнялись с магазином, я опять увидел Оксану.

Она сидела за столиком в «курсантском» баре лицом к проезжей части. Девушка была одна. Её столик находился настолько близко к дороге, что странно было даже представить за ним кого-либо из клиентов – настолько небольшое расстояние отделяло его от автомобилей, проносившихся по проезжей части плотным потоком, при том, что все остальные столы в глубине кафе оставались свободными. Девушка сидела с бутылкой какой-то «Колы» и через соломинку потягивала напиток.

Наша Volvo остановилась, не доезжая метров тридцать, в «кармане» для стоянки. Можно было твёрдо рассчитывать, что я в безопасности: расстояние, разделявшее нас, было приличным, а я сидел в машине с тонированными стёклами. С момента нашей «швартовки» прошло минуты две, и Оксана поднялась, так никого и не дождавшись: складывалось впечатление, что наш приезд послужил для неё чем-то наподобие сигнала. Она сделала несколько шагов – почему-то в нашем направлении, хотя такой путь к КПП не был самым коротким.

Не успела девушка отойти от столика и трёх метров, как её кто-то окликнул. Содержание обращения было таковым, что Оксана остановилась, словно наткнулась на невидимую преграду. Она резко развернулась, приняв специфическую позу, которую можно охарактеризовать как исключительно воинственную. Девушка приняла позу агрессивного выжидания действий людей, которые уже просто «достали». Она изогнулась наподобие вопросительного знака, как кобра перед броском, руки упёрлись в бока, а правая ступня начала отбивать такт какого-то марша. Я не слышал диалога, мне было видно лишь, как сидевшие в дальнем углу в сени деревьев курсанты, по-видимому, только-только поступившие в училище, смеясь, что-то кричали Оксане. Скорее всего, в адрес девушки отпускались какие-то колкости.

Молодые люди насмехались над ней, как это бывает у студентов по отношению к однокурсницам – интересным, но недоступным дивам: это была сцена заигрывания. Парни наслаждались положением, в котором оказалась Оксана, и они знали о его, положения, специфичности. Диалог длился недолго: девушка резко развернулась спиной к обидчикам и пошла прочь от «женихов». Парни вывели О. Л. из себя, и мне хотелось, подобно Одиссею, выйти из убежища и всех их убить… Оксана же продолжила путь дальше, медленно приближаясь. Я не видел её более двух месяцев и сейчас во все глаза всматривался в её всё ещё исхудалое лицо. Она была подстрижена непривычно коротко. «Как мама!» – вспомнилась встреча в портовой церкви. Её фигура поражала невероятным неожиданным исхуданием. Девушка проплыла мимо слева направо, как строка Священного Писания перед фанатично верующим неофитом.

Анализируя ситуацию, я пришёл к неожиданному выводу. «А ведь Мимоза права! Оксана вышла замуж фиктивно, чтобы остаться в Одессе. Посредством фиктивной свадьбы попала за высокий воинский забор, а «женихи»-сослуживцы прекрасно знают об этом. Потому-то они и подтрунивают над девушкой: «Привет мужу! Вот мы ему расскажем, что его жена одна по барам ходит! Ты, наверное, изменить ему хочешь?..»

* * *

Вскоре я вернулся домой долечиваться: уже две недели меня мучил конъюнктивит. Но уже на следующий день моё одиночество прервал звонок в дверь. Я открыл и обомлел: на пороге стоял Титомир. Уж кого я точно не хотел видеть – так это Андрея, поэтому всячески скрывал от него свой новый адрес. Но делать нечего: я был поставлен перед фактом самым радикальным образом.

«Афганец» сразу же начал плакаться: дескать, вместе с моим видеомагнитофоном попал в аварию, отдал в ремонт, а выкупить нет денег, так как нет работы. По его словам, он с семьёй обитает теперь на квартире на ул. Паустовского… «Так это же в пяти минутах езды от моего дома! Там живут родители и брат…» Я не мог поехать домой из-за болезни, поэтому мне пришла в голову мысль одним ударом: 1) избавиться от Андрея; 2) получить военный билет, необходимый для регистрации по новому адресу; 3) помочь Титомиру трудоустроиться. «А там, глядишь, и видеомагнитофон ко мне вернётся…»

Мной тут же была написана небольшая записка брату, в которой излагалась просьба «передать с подателем сего мой военный билет». Я просил также помочь «курьеру» в трудоустройстве, в скобках сделав приписку: «возможно, на фирме у Нещеретного».

На следующий день Титомир привёз мне искомый документ. Это означало, что у него был мощный стимул искать неведомый ему адрес в незнакомом селе. Бывший агент сообщил, что брат обещал поговорить о нём с людьми, у которых работал водителем…

* * *

Спустя две недели ранним воскресным утром, залитым ярким светом дневного светила, я выбежал из дому в ближайший киоск. На улице не было видно ни людей, ни машин, воскресная рань конца сентября выдалась на удивление солнечной и пустынной. Я уже почти приблизился к киоску, отстоявшему от моего дома на расстоянии ста метров, как вдруг позади и справа от себя услышал надрывный вой мотора, который только что завели с помощью не совсем исправного стартера. Рефлекторно оглянулся: нагоняя меня, прямо под знак, запрещающий движение в пешеходной зоне, въезжали зелёные «Жигули», похожие на виденные мной недавно в компании с «начпродом».

После «автомобильной» встречи с моим счастливым соперником я теперь подсознательно отслеживал все зелёные машины этой марки, оказывавшиеся в поле зрения, так как был уверен: в таком авто теперь ездит и бывшая избранница, сменившая не только фамилию, но и способ передвижения.

Нет, водителем «Жигулей» был не «начпрод»: над рулём едва возвышалась голова другого, очень молодого, человека. Машина двигалась мне вдогонку и уже настигла, поравнявшись, поэтому я не имел возможности разглядеть госномер автомобиля-нарушителя (хотя очень хотелось), а также того, кто сидит на пассажирском сиденье.

Через мгновенье ВАЗ обогнал меня и, уже скрытый торговой точкой, к которой я, собственно, и шёл, развернулся, абсолютно игнорируя сплошную разметку проезжей части, запрещавшую разворот в этом месте. На какое-то мгновение машина притормозила, всё ещё скрытая корпусом киоска, громко и азартно хлопнула дверь: кто-то очень торопился и впопыхах переусердствовал. Автомобиль, взревев мотором, умчался обратно, игнорируя запретительный сигнал светофора. Это меня удивило, я даже обернулся вслед удаляющемуся авто и оторопел: номер машины был… 280-40 ОЕ!!!

Моё удивление возросло многократно, когда из-за киоска вышел не кто иной, как… Титомир! «Господи! Deus ex machina!» – пронеслось в голове. Двухметровый афганец бодро направился ко мне. Я, запинаясь, спросил, забыв поздороваться:

– Андрей! Как же… ты… на этот раз меня нашёл?!

В ответ тот лишь горделиво улыбнулся:

– Надо иметь способности – и у тебя получится!

До меня доходили слухи, что Титомир, с подачи моего брата, уже работал с Нещеретным и Желтовым. Ко мне же он приехал с единственной целью: возобновить давний разговор на тему «завалить военного». В который раз в моём сознании зазвенел сигнал тревоги: снова создалась ситуация, совершенно уникальная для повседневности обывателя, а настойчивость моего бывшего «агента» настораживала. Я не без злорадства подумал: «Ага – зашевелились!» и непонимающе уставился на Титомира:

– Ты что, болеешь? Запомни: я никогда, ни разу не говорил с тобой на эту на тему… Хотя… – Я начал откровенно издеваться над офицером. – Может, ты меня с кем-то путаешь?.. Или, может, я использовал слово «завалить» в значении «испортить карьеру»? Но, всё равно, хоть убей – не помню...

Теперь пришла очередь Титомира изумляться:

– Ну… как же… ведь тогда… Ну-у, ты говорил… Ещё цена…

Я резко прервал его:

– Я никогда, ни разу в жизни не заявлял ничего подобного – запомни это!

Титомир ушёл, едва процедив слова прощания: он был разозлён донельзя.

* * *

Ходить в храм по воскресным утрам для меня уже стало традицией. Особенно тянуло туда на следующий день после свадьбы… Уже на выходе из церкви я встретил счастливого голландского супруга в сопровождении Наташи. На обратном пути меня кто-то окликнул: сзади на «расстоянии голосового контакта» следовал… Титомир.

Вскоре мы с Андреем обосновались в «случайном» баре, и уже очень скоро я уловил, что какая-то неосознанная мысль не оставляет меня. Я просто чувствовал нечто, и это нечто не давало мне покоя, а Титомир лишь актуализировал этот дискомфорт, вызванный ноющим осознанием неправдоподобия всего происходящего.

Я уже понял, что в истории с Титомиром – от знакомства с ним до его последних звонков в общежитие – что-то не так, алогичность пронизывала все факты, связанные с бывшим офицером. «Или действующим?» Вернее, во всех фактах просматривалась какая-то неведомая мне логика, какой-то таинственный алгоритм и скрытая мотивация. Я начинал понимать, что предо мною – враг.

Решение пришло неожиданно и немало подивило меня самого: я, скорее по наитию, чем осознанно, выпалил:

– Андрей… а ты… мог бы… «завалить» человека? – Я деланно волновался, и такое «спонтанное» запинание лишь подчёркивало охватившее меня «нешуточное волнение».

Я смотрел на себя как бы со стороны и лишь диву давался открывшимся во мне актёрским способностям. Глаза моего собеседника неистово блеснули, он весь подобрался, напрягшись, а затем, помедлив мгновенье, ответил. Но для обострённого сознания этого мгновенья оказалось достаточно. Он ответил – «залпом»:

– Запросто!

– Сколько? Я имею в виду – сколько стоит?

– Штуку! – тоже «залпом».

– А если… – я снова выдержал паузу, как бы колеблясь – если… «завалить» военного?

Я задал вопрос с такими интонациями, что мой собеседник сразу же понял: речь идёт о моём сопернике. Я интересовался ценами на специфические «услуги» Титомира, торговался. Офицер Андрей принял игру. Титомир ответил, что военного «завалить» стоит дороже, а именно: полторы тысячи. Дабы поддержать иллюзию подлинности происходящего, я предложил встретиться через две недели: дескать, мне надо подумать…

* * *

Когда через неделю я позвонил Морозову, казалось, он обрадовался. Всё это время, как тени грешников в Аиде, я бесцельно бродил по городу, избегая встреч со знакомыми и друзьями. Всё думал, думал, думал, анализируя ситуации, мотивы, причины, цели, поведение, высказывания, странности, несоответствия. Начался процесс кристаллизации в осмысленное целое безликой массы разрозненных событий, фактов, слов, жестов, мимики, интонаций, оговорок, высказываний, обрывков фраз, встреч случайных и неслучайных. Эта масса, подобно мантии земного ядра, медленно циркулировала в воспалённом мозгу, ворочаясь, словно гигантское неповоротливое существо.

Я позвонил Морозову, так как наконец осознал: он – по ту сторону баррикады. Мой друг – предатель, считающий, что я воспринимаю собственную драму в качестве таковой лишь по недомыслию, в силу наличия у меня фиктивных ценностей: «Какие такие чувства могут быть на закате двадцатого века? Это что ещё за дичь такая?!»

Мы с Морозовым пошли в тот же бар, где недавно нас с ним находил Титомир, уселись за столик, и я вдруг перенёсся в те далёкие времена, когда мы были просто студентами. Моментально забылись все «прозрения» и недоверие к другу, я снова видел перед собой человека, способного внимать, сочувствовать и понимать. Обращение к наболевшему произошло спонтанно:

– Вова! Этого не должно было произойти! – мной не называлось событие, оно подразумевалось само собой. – Я, кажется, понимаю тех мужчин, которые заключали договор с дьяволом о продаже души… Помнишь, на русском севере нашли…

Моё сознание извлекло из тайников памяти научный факт, с которым нас, ещё первокурсников, познакомили на каком-то вводном спецкурсе. Речь шла о найденных где-то в Новгородской области берестяных грамотах. Их раскопали на месте какой-то давным-давно изменившей русло водной артерии, в своё время дававшей жизнь водяной мельнице. Это были тексты, адресованные князю тьмы, тексты с «коммерческим предложением» – с уведомлением о продаже получателю своей бессмертной души. В народе в то время жила убеждённость, что в пруду, в «омуте», обитает нечистая сила, «черти водятся». Вот туда-то, в мутные глубины мельничного водоёма и бросали берестяные письма, писанные собственной кровью, православные христиане. Подавляющее большинство документов представляли собой отчаянный вопль безответно влюблённых. Почти все сто процентов таких просьб к духам злобы поднебесной с предложением забрать душу в обмен на возможность краткого, на протяжении земного существования, времени быть с любимым, исходили… от лиц мужского пола…

Морозов молча слушал, почему-то избегая моего взгляда, без пояснений поняв меня. То, что он только что услышал, говорил человек, не единожды заявлявший о своей вере в Господа, поэтому, не удержавшись, он сказал больше, чем можно было:

– Подожди немного… Через полгода они разведутся…

Я снова смотрел на друга во все глаза. Фраза вернула меня на бренную землю, и я будто пробудился, вспомнив всё, к чему пришёл накануне. Мгновенная мысль, что передо мной враг, произвела своё не менее мгновенное действие: процесс психической перегруппировки занял очень немного времени. Я понизил голос до полушёпота: это создавало атмосферу доверительности, у собеседника возникала иллюзия достоверности мотива, движущего мною, и заключавшегося в желании поведать некую тайну. Морозов даже заговорщицки наклонился ко мне.

– А ты знаешь, дружище… – я выдержал интригующую паузу. – Я ведь не сидел сложа рук… Человеку, которого мы с тобой видели здесь неделю назад… Так вот: я ему «заказал» своего соперника…

Отпрянув от неожиданности, Морозов молча уставился на меня. Я слышал, как под его черепной коробкой надрывно воет невидимый моторчик, приводя в движение шарики, шестерёнки, ролики и втулки.

Тут чья-то тень накрыла меня, и я рефлекторно отвёл взгляд от друга, дабы выяснить происхождение «затмения»: мимо нашего стола гуськом, в затылок друг другу, проследовала группа молодых людей, пробиравшихся за соседний столик. В другое время я бы обомлел, удивился, поразился. Но только не сейчас: лишь пожал плечами, да и то мысленно. К соседнему столику пробирался… начпрод. Да, это был «Сократ», «второй» – молодой человек, который в мае-июне следил за мной на пару с коротышкой-аграрием. Всё то же самодовольное лицо с покатым сократовским лбом, сильно облысевшая голова и слащавая улыбочка женского угодника.

Я сделал вид, что ничего особенного не произошло. Начпрод и двое его друзей сели за соседний столик, хотя остальные столы в просторном кафе были пусты. Я поделился результатом наблюдений с другом:

– А знаешь ли ты, Вова, – произнёс я бесцветным голосом, выдававшим якобы охватившую меня сильнейшую апатию и слабость, – вот он, начпрод, вернее, замначпрода – так ты его назвал, если помнишь… Вот он, по фантастическому стечению обстоятельств, сидит за соседним столиком, пьёт себе пиво и в ус не дует. Вот его-то я и «заказал»… Это ему осталось уже совсем немного…

Вова не выдержал и решился посмотреть на отмеченный мною объект. Начпрод сидел к нему в профиль, но находился прямо за спиной, поэтому Морозову даже пришлось привстать со стула. Разведчик изучал соседа лишь долю секунды, и тут же отвернулся с непроницаемым видом, напрочь забыв о «Сократе»:

– Так что ты… рассказывал?

– Так вот… Киллер запросил сначала «штуку», но, узнав, что «объект» – военнослужащий, поднял планку до полутора…

Я старался не выдать внутреннего торжества, охватывавшего меня всё больше при виде того, как у Морозова по мере продвижения вглубь незатейливого сюжета вытягивается лицо. Мной добавлялись всё новые и новые детали, хотя их ресурс быстро иссяк: я не был «в теме». Наконец, когда весь мыслимый запас подробностей был исчерпан, друг не выдержал. Он спросил взволнованно:

– А во время разговора ты не заметил неподалёку какую-либо машину?

Я сделал вид, что усиленно припоминаю.

– А не выстраивал ли мужик разговор таким образом, чтобы ты повторил «заказ»?

Ответ на оба вопроса был отрицательным: у меня недоставало фантазии придумывать правдоподобные штрихи к портрету «заказа». Вова, даже не допив пиво – бокал так и остался наполовину заполненным, – вдруг куда-то заспешил: он был озабочен чем-то, и я догадывался чем. Уже отойдя на метров десять, Морозов повернулся и крикнул:

– Перезвони мне через два дня! – И удалился. В прямом и в переносном смысле (см. фото: http://h.ua/story/157509/).

Я не позвонил ему ни через два дня, ни через пять, ни через десять…

* * *

Начался сентябрь, приближалась конференция по евроведению. В один из понедельников для обсуждения грядущего мероприятия я зашёл к голландцу, и неожиданно нашёл его мертвенно-бледным и осунувшимся. Такой разительной перемены в облике друга я не наблюдал ещё ни разу: что-то стряслось. Профессор нервно ходил по комнате, как запертый в клетку зверь, а его супруга, картинно уронив голову на руки, покоящиеся на столешнице… безутешно рыдала. Позиция, которую та занимала, была безупречной: плачущая навзрыд «Наташья» оккупировала зал, который совершенно невозможно было миновать при самом незначительном передвижении по квартире. В какой бы точке ни находился Шарел, он при всём желании не мог спрятаться от истеричного плача благоверной. Этот эмоциональный «огонь» опытный психолог вела с места, которое в военном деле принято называть «господствующая высота», и почти обезумевший голландец нигде не мог укрыться от агонии и конвульсий любимого человека, бьющих на поражение, как кинжальные очереди вражеских пулемётов.

Экзекуция длилась не первый день, и процесс, так увлёкший новоиспечённую супругу, уже успел оставить на физиономии Шарела следы в виде кругов под глазами, глубоких морщин и болезненной бледности кожи. О таком состоянии принято говорить: «на нём лица нет». Это означало, что весь минувший уик-энд голландская спутница посвятила единственному занятию – плачу: так поступают правоохранители, арестовывая жертву в пятницу и держа в камере до утра понедельника – для сговорчивости.

«Лицо голландской национальности» искренне ничего не понимало: его ненаглядная, ещё недавно счастливая, жизнерадостная и нежная, трансформировалась, как персонаж фильма ужасов. Ласковая и уступчивая невеста превратилась в ноющую зубную боль, несмолкающую ни днём, ни ночью, от которой не укрыться и в самом потаённом уголке квартиры, – ни в кабинете, ни на кухне, ни в постели. Кто-то переключил тумблер, рванув рубильник вниз.

Мой друг, решивший воспользоваться неожиданной передышкой, вышел – почти выбежал – из комнаты. Мы остались с «Наташья» наедине. Я сосредоточил внимание на безутешной. Та продолжала восседать на своём импровизированном троне и, не обращая внимания на смену декораций, как ни в чём не бывало вершила своё «мокрое» дело, не отрывая головы от рук. Я несмело приблизился к ней. Первая мысль, пришедшая в голову, была невероятной: она… смеётся! Настолько невероятной, что я пристыдил себя: «Плач – это интимное, святое… Нельзя же так кощунствовать – человек плачет!» Прислушался снова:

«Да нет… Смеётся…»

«Ну конечно, плачет…»

«Нет же – смеётся! Сме-ёт-ся!»

Я приблизился к рыдающей женщине и максимально мягко спросил:

– Наташа… Что случилось?..

Та, выдержав паузу, дабы подавить готовые вырваться наружу звуки (я так и не понял: звуки чего?), ответила сквозь слёзы (меня не оставляло чувство, что сквозь смех):

– Мы-ы…(всхлипывание) пакуем… чемода-а-аны (опять всхлипывание)… Уезжа-а-а-ем… – «Наташья» залилась горьким безысходным плачем.

Она бурно всхлипывала, вздрагивая, а я лишь дивился, что вот это шипение, это странное чередование шипящих звуков – не то плача, не то смеха – могло так сильно вывести из себя моего друга. «Но ведь так не плачут!» Наташа притворялась неумело – по-видимому, впервые в жизни, но мне трудно было осознать это – настолько превращение было невероятным. Предо мной была просто женщина, вроде как плачущая, у которой, кажется, проблемы, – я продолжал исходить из презумпции невиновности.

Обратился к девушке, апеллируя к её протестантскому прошлому, со словами утешения, к которым всё последнее время прибегал и сам и которые помогали неизменно. Так делятся сокровенным с близкими людьми в самых исключительных случаях:

– Наташа, ведь написано: «Плач ваш в радость да обратится!» Ты же знаешь: «Нас почитают умершими, но – вот! Мы живы!» – именно с такими интонациями преодоления и «победы несмотря ни на что» произнёс я заветный текст.

Произнести эти слова в адрес другого означало проявить к нему максимум сострадания, вчувствоваться в его несчастье как в своё. Но – увы! – глаголы с сакральным для любого верующего содержанием отскочили, словно горох от стены. В ответ «безутешная» бросила на меня короткий и, к изумлению, озорной взгляд, донельзя контрастировавший с ситуацией: казалось, сейчас, преодолев собственные тормоза, она, не удержавшись, разразится весёлым смехом, загрохочет в барабаны гомерического хохота. Лишь неимоверным усилием воли подавив готовый вырваться смех, она бросила на меня ещё один, в этот раз совершенно серьёзный, холодный и исполненный глубочайшего презрения взгляд, недвусмысленно говоривший: «Какой плач?! Какие умершие?! Совсем крыша съехала?! Придурок! Идиот!»

«Наташья» продолжала вздрагивать, но её конвульсии были какими-то странными и нерегулярными, как английские глаголы. Она постоянно сбивалась с ритма, поэтому рукотворные волны «рыданий» пробегали по её телу хаотично, как трещины в раскалываемой землетрясением поверхности земли. Зрелище было удручающим – настолько, что у меня мороз пробежал по коже: «Мне, постороннему, этот шабаш всего за пять минут ударил по нервам так, что у меня даже давление подскочило! В таком кошмаре я не продержался бы и часу. Что уж говорить о голландце, сутками напролёт подвергавшемся изощрённой экзекуции!» Меня передёрнуло от животного ужаса при мысли о том, что пришлось испытать ему – ежечасно, ежеминутно, ежесекундно.

Я вознамерился было тихо отойти от хозяйки, глубоко задумавшись над происходящим. Но тут из-под приопущенного локтя, на котором мощно зиждилась большая голова «безутешной», весело сверкнул хитровато прищуренный глаз, устремлённый вовне, как перископ подводной лодки, выискивающий жертву для своих смертоносных торпед. «Подмигивает мне заговорщицки, что ли?» Но нет: женщину интересовала моя реакция на её горе…

Затем, опомнившись, «Наташья» снова запричитала: «Пакова-а-ать чемода-а-а-аны» («Ага, – подумалось, – звук «а-а-а-а», по-видимому, самый популярный у профессиональных плакальщиц»). – «Эти» – администрация университета – не дают мужу рабо-о-о-отать».

Она предприняла ещё одну попытку забиться в истерике, на этот раз сдобренном ещё и какими-то подвываниями, и я понял: мне была показана лишь толика богатого арсенала психолога. Попытка почему-то сорвалась – то ли из-за усталости палача, то ли потому, что её благоверный, пользуясь неожиданной передышкой, отнюдь не спешил вернуться к бьющейся в агонии жене. Я же всё никак не мог прогнать наваждение и всё поражался перерождению, произошедшему с горячо любимой супругой друга, так мечтавшего о любви, «которая возможна только у вас»…

Эксперты-психологи, исследовав видеокассету «от Назарко», пришли к выводу: Крол наиболее уязвим со стороны своего большого чувства… Только вот времени на подготовку экзекутора к сольному выступлению в жанре «плач» у руководителей операции было катастрофически мало: машина вербовки уже была запущена на полную мощность, и надвигался, вырастая, как смерч на горизонте, очередной этап операции…

Обсудить планы мы с Шарелом решили на кухне. За нами вслед, прервав своё «мокрое дело», пожаловала и Наташа. О том, что именно её привело сюда, я узнал уже несколько минут спустя. Мы с координатором стали обсуждать кандидатов, квоты каждого подразделения ОГУ, хозяйка же возилась с утварью, бесцельно переставляя её и вслушиваясь в наш разговор. «Наташья» с интересом поглядывала на нас: казалось, она видит в ситуации что-то знакомое. Девушка была биологом и сейчас с интересом распознавала знакомые элементы и черты опытов над живыми существами, которые не раз проводила сама. Сейчас она снова видела своих жертв: собак после вивисекции, расчленённых крыс, живьём лишённых кожи лягушек, в которых её интересовали лишь реакции мышечных волокон, скорость прохождения сигналов по нейронам, реагирование ещё живого организма на раздражители… Хозяйка внимала беседе: казалось, она прицеливается, выбирая позицию для стрельбы. Вдруг она вклинилась в наш разговор:

– Ну пошлите хотя бы одного челове-е-ека по ко-о-онкурсу-у-у! Ну пожа-а-алуйста-а-а! – протянула она речитативом, подражая интонациям плачущего ребёнка.

Шарел вдруг замолчал, осёкшись, будто со всего маху налетел на невидимую преграду. Прозвучавшая фраза произвела эффект, подобный эффекту от щелчка кнута на дрессированных животных: профессор чутко прислушался… Увы! Всё его внимание было направлено отнюдь не на то, что говорит его собеседник (а я продолжал высказываться по теме). Состояние ступора у Крола вызвала «плаксивая» фраза «от Наташьи»…

Голландец, уставившись куда-то вдаль, чутко прислушивался к страшным звукам – звукам плача: теперь он пуще смерти боялся жуткого оружия по имени «рыдание». Малейшая угроза его применения отныне приводила его в состояние животного ужаса. Ему понадобилось очень немного времени, чтобы понять страшный намёк. Намёк на тот кошмар, которым профессор был истязаем на протяжении нескольких предыдущих суток и оборвавшийся лишь полчаса назад. Он обдумывал фразу супруги секунд пять, а затем обратился ко мне с какими-то трансовыми интонациями в голосе:

– Олег, подготовь, пожалуйста, объявление о конкурсе на участие в Проекте...

Я был ошарашен, осознание фантасмагоричности происходящего стало проникать в мозг: «Может, я ослышался? Попросить, чтобы повторил?!» Я отказывался верить услышанному: уже были составлены списки участников, уже сами фигуранты знали о своём включении, вопрос был обсуждён на всех уровнях, включая высший, и был закрыт!

Я долго не мог вымолвить ни слова. Наташа же, сделав своё чёрное дело, ушла в другую комнату. Она прекрасно понимала, что после пережитого муж не посмеет ослушаться даже в её отсутствие: как биолог, она не понаслышке знала об экспериментах с «собакой Павлова». Шарел, пользуясь редкой возможностью остаться без присмотра и видя на моём лице недоумённое выражение, перешёл на примирительный тон. Заговорщически подмигнув, спросил:

– Олег, у тебя там, в списках, кто-то есть?

Вопрос вывел меня из себя окончательно, я отреагировал резко: Шарел в угоду жене решает на кухне чьи-то судьбы. Не успев опомниться, я уже говорил всё, что думаю: что он ведёт себя, как американцы в Югославии; …что это он приехал к нам, а не мы к нему; …что нечего нас учить уму-разуму; …что культура Киевской Руси древнее голландской на целых пятьсот лет…

Выговорившись, я успокоился, решив больше не расстраивать друга – ему и так досталось по самой полной программе: первый акт дрессуры прошёл более чем успешно…

* * *

Я не знал, где сейчас живёт Оксана, поэтому попросил Титомира найти место её обитания. Путём логических выкладок, строительным материалом для которых послужили установки, заданные ясновидящей, я вывел гипотезу: она живёт у своей тётки. В задачи Титомира входило лишь подтвердить её, гипотезы, истинность.

С Морозовым мы теперь виделись нечасто, но сейчас я вынужден был искать встречи с ним и просить совета. Я знал по собственному опыту: поговоришь с другом – и полегчает, он подскажет и посоветует, поддержит и ободрит. В тот день мы расположились в традиционном нашем баре. Но на этот раз моё общение с другом оказалось совершенно иным, нежели сотни раз до этого...

Спустя всего лишь десять минут после начала беседы я вдруг уловил нечто: со мной что-то происходит, свершается что-то такое, чего я ещё ни разу в жизни не испытывал. Моё сознание небывалым образом поплыло, заколыхалось, разом исказив такую привычную и апробированную действительность: так колышется отражение в зеркале водной глади от вдруг набежавшей волны. В мгновение ока всё в нём стало каким-то непрочным, зыбким и текучим, в его пределах исчезло стабильное, постоянное, основательное. Ни малейшего островка, на который можно было бы встать, теперь не существовало.

«Совещательный зал сознания» вдруг покрыл мощный массив мрака, всё померкло, и лишь неверный свет колышущегося пламени запредельной свечи делал предметы ещё более призрачными. Вещи в невесть откуда взявшихся кривых зеркалах, подобно эху в горах, отражались и множились, дробясь до бесконечности. Связи и последовательности реалий вдруг разом нарушились, и феномены стали пульсировать, то принимая гипертрофированные размеры, то вдруг становясь какими-то микроскопически незначительными, уносясь в бесконечность, уменьшаясь, как в сновидениях шизофреника. Но вскоре выкристаллизовался какой-то стержень, и это было странно, очень странно…

Что-то произошло…

Вову я знал как самого себя. Но сегодня со мной общался и взаимодействовал как бы не совсем Морозов, это был другой человек – родной и близкий. Настолько родной и настолько близкий, что мне стало казаться: он – такой же, как я. Он во всём похож на меня («или я – на него?»). Теперь именно он, его мнение, его психика и его «я» внутри моего сознания стало тем стержнем, тем прочным основанием, за которое можно зацепиться, благодаря которому можно выстоять в неожиданно текучем его содержимом. И он, образ друга, не был инородным для психики – это была органическая часть её.

Что-то произошло…

Вова больше слушал, я же говорил, говорил, говорил: меня прорвало. Накопилось столько наболевших проблем, и я спешил услышать оценку: правильно ли я поступил, верное ли принял решение, адекватно ли оценил то или иное явление. Вова изредка прерывал мои излияния хорошо выверенными тирадами. Я слушал его, и на душе становилось легко и покойно. Я продолжал, а Морозов слушал, не перебивая. Он весь превратился в слух и выглядел настолько внимательным, что, казалось, наше совместное обращение к моим проблемам вызвало у нас подобие унисона в биологических ритмах.

Что-то произошло…

Ответы моего друга поражали глубиной и простотой. Я поймал себя на мысли: мне не верится, что мой собеседник – Вова Морозов, что этого человека я знаю целых двенадцать лет. Изумление моё нарастало. Мне вдруг увиделось в человеке, сидевшем напротив, нечто сверхъестественное. На меня вдруг нахлынуло чувство благоговения, и я ощутил потребность быть благодарным. Моё сознание отметило, как вкрадчивый голос Морозова вдруг внёс в него мысль, моментально пропущенную всеми внутренними цензорами как свою собственную. Мысль эта была очень простой: «Всё, что было раньше, – это другая жизнь, прошлая! С этого момента – всё новое!» Он, голос этот, отныне мог отдавать мне команды – команды от моего собственного имени.

Что-то произошло…

Я заметил, что мой рассудок обратился к философскому наследию человечества, пытаясь отыскать нечто, не поддающееся формулированию. Мне доводилось погружаться в тексты Платона, Декарта и Гегеля, я восхищался творчеством этих мыслителей, считая каждого из них рубежом в развитии философской мысли. Но теперь этому пришёл конец.

«Да, некогда существовали авторитеты, но они остались где-то там, в далёком прошлом, в той, другой жизни, – до озарения. Да, именно его я сейчас переживаю – озарение! Что значат Платон, Декарт и Аристотель вместе взятые, перед воссиявшим вдруг атлантом, всемогущим сказочным джинном, столпом и утверждением истины, кладезем познания человеческого! Что значат они, эти пигмеи прошлого, перед сверкнувшей вдруг, как молния, мудростью офицера разведки!»

Что-то произошло…

Ком встал у меня в горле, перехватило дыхание, спёрло в груди. Я задыхался от восторга, я не мог выдавить ни слова. Мои физиологически предъявленные реакции превзошли самые смелые ожидания собеседника: он, кажется, сам растерялся, видя мою совершенно неадекватную реакцию на действительность, возникшую внутри меня. Глядя на себя как бы со стороны, я вдруг заметил, что вот прямо сейчас я почему-то заискивающе улыбаюсь, произнося первое, что сумел выдать на-гора осколок остававшегося у меня рассудка:

– Вова! … … … – Я задыхался. – Не зря… тебе… – лихорадочно хватая воздух, я подбирал слова, но ничего путного не шло в голову, – …не зря тебе… …капитана дали!!! ... … …

Морозов, кажется, и сам растерялся от увиденного и с трудом нашёлся:

– Ну, ты знаешь… – Вова долго подыскивал подходящее продолжение для достаточно универсального зачина, но чего-то оригинального найти так и не сумел, поэтому завершил достаточно банально. – …ты знаешь… …дурное дело нехитрое… Как говорил мой сослуживец, обмывая очередную звёздочку…

«Теперь можно расслабиться!» – решил свежеиспечённый капитан. И он расслабился, самодовольно откинувшись в кресле: сеанс «спиритизма» завершился, и завершился успешно. Друг покачивался на волнах релаксации, самонадеянно упустив из виду факт, что собеседник пребывает в специфическом состоянии между реальным и ирреальным мирами, и его сознание, интуиция и внутреннее зрение обострены до предела.

Возмездие настигло друга в виде совершенно безобидной фразы. Имея рядом с собой величайшего из людей, я решил воспользоваться счастливым случаем и обратился к самому сокровенному, к тому, чего не говорят никому ни при каких обстоятельствах, даже самому себе. Совершенно невпопад я выпалил:

– А знаешь, Вова… – у меня снова перехватило дыхание от восторга. – Я просто уверен, я знаю: Оксана, даже если она и ходит к этому молодому человеку… ну, начпроду, ты знаешь… Так вот: она не имеет с ним интимных отношений!

Даже не выдержав стандартной паузы для подбора лексики, Вова выпалил:

– Да-а, целка железобетонная! – Он на какое-то мгновение заколебался, балансируя на тончайшей струне между «да» и «нет». Друг взвешивал: «Продолжить мысль – не продолжать. Говорить – не говорить» (см. фото: офицер разведки, професиональный вербовщик http://h.ua/story/73941/).

Но тут его взгляд сфокусировался на моём лице окончательно. Выражение физиономии собеседника, свидетельствовавшее о крайней растерянности её владельца, привлекло, наконец, его внимание. Морозов осёкся. Осёкся прежде, чем до меня дошёл смысл сказанного. Суть ситуации он понял раньше, чем я. До меня медленно доходило значение услышанного и, по мере осознания прозвучавших слов, сумерки начали рассеиваться – они рассеивались в сознании, вдруг подвергшемся невиданной доселе анестезии...

«Что он говорит? Что это значит?» – мелькнуло в затуманенном рассудке.

Что-то поняв по моему лицу, Вова схватился за первое, что пришло в голову. Он ответил поспешно, слишком поспешно:

– Ну, ты знаешь… Это… судя… по фотографии… – Морозов снова тщательно подыскивал надлежащую лексику, способную спасти ситуацию.

Я не стал уточнять, как столь специфические выводы можно сделать по не очень удачному снимку размером 3х4 сантиметра, да к тому же четырёхлетней давности. Ситуацию спас Титомир, пришедший на встречу со мной. Он подошёл к ограде кафе, и я передал ему телефон Оксаниной родственницы. Мой «агент» в этот раз был тщательно выбрит, причёсан, одет с иголочки и при этом как-то странно улыбался… Морозов заметил, что «агент» выглядит весьма солидно и импозантно. Мне тогда не могло прийти в голову, что разведчик видит моего «осведомителя» далеко не впервые…

Я уходил с этого странного места не в себе, пребывая в состоянии странного опьянения: слишком уж неподготовленной оказалась моя ослабленная психика к таким инфернальным трюкам, через который я только что прошёл. Я всё ещё находился под впечатлением, которое обрушилось на меня, пронзив рассудок до самого основания.

Что-то произошло…

Это была моя первая встреча с методом нейролингвистического программирования – НЛП. И я не знал этого…

* * *

Титомир позвонил через несколько дней. Андрей сообщал, что всё сделал, хотя это было непросто, сопряжено с определёнными трудностями и известными проблемами, что в помощь он привлёк свою знакомую и что...

«Что за детализация?! Что за масса подробностей?! Как-то странно это выглядит... Может, нас пишут неведомые спецслужбисы, и Андрей, зная об этому, расстарался вовсю? Иначе с чего бы это?..» Я прервал словесный поток, заодно отмечая, что сейчас в телефонном разговоре звучал голос не обиженного судьбой убогого аутсайдера, а слышалась чёткая, рубленая, по-военному упорядоченная речь со стальными интонациями. Я прервал его:

– Короче, Андрей!.. Нашёл?!!

– Нашёл! – Титомир отчего-то выдержал паузу, наверное, чтобы выслушать чью-то подсказку. – Она живёт у своей тётки.

Я уже не слушал дальше. Я ликовал, торжествовал, пребывал на седьмом небе, витал в эмпиреях и испытывал настоящий кайф. «Вот оно! Я нашёл её… Вычислил! Я! Ясновидящая права: она не живёт с этим парнем! Это всё затеяно ею только для того, чтобы разыграть меня, отомстить! Мимоза права – как в зеркало смотрела, всю правду мне сказала: что было, что есть и что будет! Мне же ведь уже начало казаться, что – всё: конец, крах. Но – нет! Всё теперь ясно и понятно!»

Я не знал тогда ещё, что это – финальный аккорд в феноменальной чреде зловещих приготовлений...

* * *

После звонка Титомира, подтвердившего мои «теоретические» изыскания, я на радостях начал обзванивать друзей: Нещеретного, Морозова, Крола. Мне не сиделось дома от обрушившейся на меня лёгкости, хотелось поделиться с близкими свалившимся на меня счастьем: стыдно быть счастливым в одиночку!

Первый находился в ванной. «Перезвони через минут сорок», – порекомендовала мать Нещеретного. Морозова дома просто не оказалось. На месте был только Шарел. «Какие замечательные у меня друзья! – думалось, – и с проблемами к ним, и с победами! Потому как – настоящие, проверенные! Но насколько же приятнее идти к ним не с бедой, а с достижениями: я был почти сломан, раздавлен, стёрт – и вдруг оказалось, что всё обошлось, что я напрасно переживал, преувеличивал и культивировал страхи!»

Крол-Добровы пригласили меня к себе сразу же: им было скучно. Меня несло, я говорил без умолку, не переставая, Шарел же с супругой смеялись, весело переглядываясь и перемигиваясь: «Что с ним происходит? Что-то невероятное!» Наташа, выбрав момент между приступами собственного смеха, спросила:

– Олег! Что случилось?!

– Просто всё хорошо. Всё – оч-чень хо-ро-шо! Жизнь прекрасна! Светит солнце, поют птицы: земля полна жизни! Да здравствует жизнь!!!

А через день грянула свадьба…

* * *

В ту памятную субботу я весь день был дома, стирал-убирал, а часа в четыре отправился в магазин. На вахте меня подозвала вахтёр, по иронии судьбы та самая, которая в канун нового года сообщила, что избранница ушла «в ночь» с молодым человеком.

– Вам звонил мужчина и просил передать: «Девушка вышла замуж. В 11.00 была роспись во Дворце бракосочетаний, а свадьба будет на Фонтанской дороге, 11».

Я как-то на автомате поблагодарил и почему-то очень медленно начал двигаться к выходу. До меня никак не доходило: «О чём это она? Какая свадьба? Чья?» Постепенно, капля за каплей, песчинка за песчинкой, по молекуле, по атому в моё сознание просачивался весь зловещий смысл услышанного: «Девушка… Одиннадцать… Регистрация... Замуж… Конец… Пропасть… Крах…»

Впал в оцепенение: «Кажется, это называется ступор». Я двигался механически, как робот, моё «я» сгинуло, меня не стало. Среди дымящихся руин сновала тень, подобие человека. Земля начала уходить из-под ног, и я стал проваливаться в какие-то воздушные ямы. Всё вдруг стало хлипким, непрочным и хрупким, дома струились, как дым и уносились в пространство, действительность рассыпалась в прах. Информационный вирус, введённый в моё сознание, дождался своего часа. Реальность, как картинка на экране монитора, поражаемая каким-то мощным и изощрённым электронным червём, исчезала ячейка за ячейкой, строка за строкой, снизу вверх. Сначала вирус поглотил землю, опору всего сущего, и я двигался, ступая, как по воде. Затем, строчка за строчкой, стали исчезать дома, деревья, люди, машины, магазины, кварталы, улицы. В уголке сознания мелькнуло: «Может, тварь хоть небесную твердь пощадит?!» Но, пожрав верхушки самых высоких деревьев, монстр перекинулся выше. Строка за строкой в небытие канули небеса.

Наступил конец, апокалипсис, галлюцинация... Остатки действительности, кончавшиеся сразу за границами моего сознания, качались медленно и плавно. «Или что-то с моим вестибулярным аппаратом?..» Затем наступил провал. Не помню, где я был и сколько времени прошло… Наконец я вернулся в себя и заметил, что возвращаюсь в общежитие. На ступеньках, ведущих на террасу, пришёл в сознание, немного очнувшись. Проходя через вахту, заметил, что глаза вахтёра нацелены на меня, как дула пары огромных пистолетов. Бездна с жутким ожиданием и надеждой заглядывала мне в вежды посредством глаз «роковой» женщины, чёрных и влажных, как спелые маслины, ставших вдруг чудовищно огромными. Она смотрела на меня почему-то со страхом, что-то в моём облике, в выражении лица испугало её.

В голове промелькнули сюжеты из книги Раймонда Моуди «Жизнь после жизни», в которой речь шла о людях, переживших клиническую смерть, как они, выйдя из тела, созерцали собственную плоть, покоящуюся на операционном столе. Я смотрел на себя «и окрестности» с высоты потолка, ощущая прохладную шероховатость его побелки (я почемуто боялся испачкаться известью) и видел, как поравнялся с окошком вахты, замешкался под странным, обжигающим взглядом дежурной, а затем, как лунатик, нащупал проход и сделал несколько шагов. Остановился на несколько секунд, о чём-то раздумывая. «Наверное, это и есть небытие. Впереди – пустота…»

* * *

Утро… Не совсем соображаю, где я, что со мной. Выйдя на улицу, замечаю, что уже не рано. Ноги сами несут меня по адресу – Фонтанская дорога, 11. Прихожу к кафе, где была свадьба. Брожу вокруг здания. Ко мне бросается, появившись из ниоткуда, охранник.

– Была здесь свадьба вчера? – спрашиваю.

– Не было здесь никакой свадьбы, – отвечает.

Хотя страж не весьма учтив, мне абсолютно не хочется выяснять мотивы его некорректности. Ухожу прочь. Вскоре обнаруживаю себя движущимся к проходной военного училища, находящегося неподалёку. Контрольно-пропускных пунктов было несколько, меня понесло наугад, к ближайшему, и вскоре я уже медленно поднимался по ступенькам КПП (см. фото: http://h.ua/story/157080/). Сам того не сознавая, я шёл опровергать факты внешнего мира, вступившие в противоречие с фактами действительности, виртуозно созданной в моём сознании Мимозой со товарищи. Вокруг пусто, ни души: в институте сухопутных войск каникулы, лишь двое дневальных встречают редких визитёров. Завидев меня ещё издали, один из них вышел из комнаты и занял позицию в узком проходе вахты, преграждая мне путь. Когда до турникета оставалось шага три, курсанты, дежурившие в то памятное воскресенье, переглянулись. Один из них вдруг улыбнулся, почему-то весело и озорно, и обратился к другому:

– Это он!

Я лишь как-то на автомате отметил, что дневальный даже минимальной попытки конспирироваться не предпринял, а говорит обо мне открытым текстом, как о неодушевлённом предмете.

Они переглянулись снова, и улыбчивый, по-видимому, старший, пошёл мне навстречу, всё ещё не подавив до конца озорной улыбки:

– Здравствуйте! Вы к кому?

Я пришёл на контрольно-пропускной пункт совершенно спонтанно, ноги сами принесли меня туда. Пришлось на ходу импровизировать:

– М-моя… племянница… Оксана… – язык не поворачивался произнести слова горькой правды, во рту мгновенно пересохло, – вышла замуж… за вашего офицера… – я через силу произнёс фамилию.

– Да, точно, – ответил старший. – Сегодня они здесь… много фотографировались, а сейчас уехали…

Я молча развернулся, слыша, как дневальные что-то оживлённо и весело обсуждают у меня за спиной.

Событие, произошедшее накануне, стало для меня чем-то наподобие тире, которые соединяют даты рождения людей и их ухода из жизни. Тире, которые в обилии встречаются на надгробьях и памятниках, похожие на телефонные гудки навсегда прервавшегося разговора…

* * *

В очередной раз Андрей выследил меня, на этот раз в университете, спустя неделю. Я дожидался в коридоре окончания лекции на третьем курсе юрфака, на котором училась моя бывшая студентка: мне нужно было увидеться с лектором. Чтобы отвязаться от «агента», я в более чем убедительных выражениях предложил надоедливому соглядатаю уйти в вестибюль и там ждать. Я был уверен, что Титомир не узнает Оксану, которая скоро должна была пройти мимо: не так-то просто опознать человека, ознакомившись с его внешностью лишь по фотографии четырёхлетней давности размером три на четыре сантиметра.

Наконец лекция завершилась, дверь аудитории отворились, и наружу высыпали студенты. Невдалеке проходили Оксана с какой-то девушкой. Подружки сделали вид, что не замечают своего бывшего преподавателя и только Оксана как-то странно – то ли злорадно, то ли мстительно – усмехнулась.

Пока девушки прихорашивались у зеркала в вестибюле, а Титомир вертелся здесь же, всматриваясь в проходивших мимо него студенток, я выскользнул на залитую солнечным светом площадку перед входом в корпус. Какое-то недоброе предчувствие зашевелилось во мне: «Что-то уж больно пристально офицер всматривается в девушек... Может он каким-то образом проведал, что Оксана учится в ОГУ... Но ведь этого просто не может быть... Наверное, показалось...».

Народу на пятачке было много, всё студенты: стояли, курили, общались, ожидая начала второй смены. Я стал прохаживаться взад-вперёд перед огромными окнами вестибюля, за которыми сейчас находилась О. Л., и она не могла меня не видеть. Прогуливаясь, бросал взгляды в сторону выхода: было интересно, опознает ли «агент» девушку или нет. Я знал наверняка: нет! Не опознает! Но мало ли…

И вдруг неожиданно рядом со мной остановилась легковая машина… Из авто не вышла, а соизволила сановно сойти моя шапочная знакомая, выпускница Наташа, девушка необыкновенно красивая и с потрясающей фигурой. Внешность она имела с приставкой «супер», но интеллектом Бог её обделил. Наташа была классической иллюстрацией к закону Ломоносова: если в одном месте чего-то прибудет, то в другом обязательно убудет. У моей знакомой всё пошло в красоту, её интеллекта хватало лишь на то, чтобы лучезарно и бессмысленно улыбаться, слушая то, что ей говорят. В такие моменты мне казалось, что я слышу, как гулко хлопают её покрытые чёрным инеем ресницы, и звук этот отдавался в самых отдалённых уголках моего сознания.

Завидев меня, она оставила автомобиль немного раньше, чем следовало: девушка почему-то любила поговорить со мной, подолгу останавливалась и слушала мои рассуждения на какую-либо тему. Наташа сразу же направилась ко мне, радостно и приветливо улыбаясь. Пройдя навстречу друг другу несколько шагов и встретившись лицом к лицу, мы остановились поговорить прямо у дороги. Вся ситуация со стороны выглядела так, будто я у входа в университет кого-то дожидаюсь, не находя себе места, в нетерпении прохаживаясь вдоль фасада, и вот наконец дождался – девушку ослепительной красоты.

Краем глаза я заметил, как из здания гуманитарного корпуса вышла Оксана с какой-то подружкой. В этот момент мы с Наташей двинулись ко входу в университет, Оксана же продолжала отдаляться от него. Я видел, как она шла и почему-то оглядывалась через каждые шагов пять-семь. Через секунд двадцать в «фарватер» моей избраннице пристроился… Титомир! Теперь его с Оксаной разделяло метров тридцать. Он шёл вслед за ней, держась на расстоянии и, конспирируясь, даже не взглянул в мою сторону. «Неужели узнал?! Невероятно!!! Может, и в самом деле – разведчик? – мелькнула неимоверная мысль. – Но узнал – как?!»

Я так и не смог определить для себя: О. Л., растерянно и истерично оглядывается на меня, идущего в сопровождении красавицы Наташи, или же на преследующего её Титомира. Следом за подружками на расстоянии, выдерживая дистанцию, следовал Андрей, которого от Оксаны отделяло множество студентов. Я понял самое главное: бывший офицер сумел всё же идентифицировать «объект»!

Я ещё раз успел уловить, как Оксана резко и отрывисто, не останавливаясь, на ходу обернулась, насколько позволяла её хрупкая фигура, почти на 180 градусов: мне показалось, что девушка смотрит именно на меня, и при этом в упор. Её лицо снова было донельзя напряжено, снова отекло, как это бывало не раз во время выяснения отношений...

* * *

Через несколько дней я повстречал в университете А. Панкова, с которым давно не виделся. Мы стояли, опёршись на перила лестницы, напоминая статуи атлантов, установленные перед парадными старой постройки. В этот момент в здание гуманитарного корпуса вошла Оксана – был день экзамена. В пяти метрах от нас с Панковым была развилка, и у девушки было несколько вариантов выбора направления движения, здесь же она могла свернуть в боковой коридор, дабы не встретиться со мной: Оксана не могла не видеть меня. Но – нет, не тут-то было. По-видимому, что-то стряслось за последнее время – девушка пошла прямо на меня...

Я окинул её взглядом и оторопел: на неё было страшно смотреть, так она исхудала за прошедшие четыре дня, даже лицо. Кожа на щеках стала какой-то прозрачной, белой, как мел, и теперь сквозь кожные покровы проступали капилляры: Оксана на глазах сгорала от какой-то смертельной болезни, превращающей живых людей в бледные тени, которым очень скоро суждено исчезнуть… Мелькнула мысль: «Я это уже видел. Видел тогда, когда объяснялся с ней. Только в этот раз изменения в облике девушки гораздо более интенсивные и глубокие…»

Движения моего «объекта» были какими-то разбалансированными и несогласованными, она двигалась как какой-то механизм, или как человек, пребывающий в состоянии транса. Казалось, прислушайся я повнимательней – и услышу, как скрипят металлические шарниры, втулки и ступицы внутри у О. Л., а нерукотворные составляющие, так сильно проступившие сквозь вдруг истончившийся кожный покров на лице, свидетельствовали, что произошёл какой-то глобальный сбой в работе всех жизненных систем девушки.

О. Л. достигла, наконец, начала лестницы и поравнялась со мной. Я ожидал, что она поздоровается – это само собой разумелось, предполагалось по умолчанию. Так бывало в моменты произнесения ею самых «грозных» слов – девушка приветствовала меня непременно, и это был демонстративный жест: «Хоть и сказаны нелицеприятные слова – но этикет есть этикет».

Но сегодня всё было по-другому…

К моему величайшему изумлению, Оксана медленно, очень медленно прошла мимо, ставя ногу на очередную ступеньку, как бы пробуя её на прочность, и лишь после тестирования перенося тяжесть вдруг так полегчавшего тела на шаг вперёд, слегка двигая головой вверх-вниз в такт движению.

Она прошла в метре от меня, и от её вида мне стало совсем не по себе. Лицо девушки было измождённым и смертельно бледным: с такими разительными переменами в человеческом облике я ещё ни разу в жизни не сталкивался. Какое-то отчаянное упорство, доведённое до самой последней черты, покрыло, словно маской, лик избранницы. Девушка на каком-то невиданном автомате прошла рядом, намеренно не повернув головы в мою сторону, демонстративно не поздоровавшись и даже не удостоив меня взглядом. Двигаясь как сомнамбула, с выражением невиданного упорства на лице она проследовала мимо, и эти мгновения для меня длились целую вечность.

Не было в её лице ни гнева, ни ненависти, ни злобы. Была какая-то болезненная усталость, неимоверное упорство, обречённость и отчаянное упрямство – то, которое из последних сил. Она шла медленно, подробнейшим образом демонстрируя своё пренебрежение ко мне, мстя мне за что-то – в этом я был уверен. Только вот – за что?..

Я даже задал этот вопрос Морозову, но тот ничего внятного мне так и не сказал…

* * *

Прошло ещё дней десять. Я посещал тот же храм, что и Крол – Святого Николая на морском вокзале. Воскресным утром в начале июля я по обыкновению пришёл в церковь и занял своё привычное место у самой стены. Я не замечал никого и ничего и даже крестился невпопад. Рядом менялись соседи – мужчины и женщины, молодые люди, девушки, подростки, дети – одни уходили, их место занимали другие, но мне не было до них никакого дела ((см фото: http://h.ua/story/156783/).

Прошло минут двадцать, как вдруг из глубин памяти, из самых её недр всплыл образ и проник в светлую область сознания: рядом – кто-то знакомый. Я сфокусировал взгляд и осмотрелся: «Не та… Не эта… Не этот…» Но вдруг объект, подспудно так привлёкший моё внимание, был обнаружен в самой непосредственной близости от меня – впереди стояла женщина. Она занимала позицию не прямо передо мной, а чуть слева, так что (или – чтобы?) я смог рассмотреть в профиль её лицо.

Знакомая незнакомка почему-то повернула голову вправо и держала так достаточно долго, хотя в храме с правой стороны ничего достойного внимания не было: сакральное сооружение было построено в модернистском стиле, и роспись на стенах отсутствовала напрочь. Более того, она рассматривала меня краем глаза, насколько это позволяла сделать конструкция человеческого органа зрения. Я отметил, что поведение женщины несколько странное, она ведёт себя не так, как принято в храме. Принято обычными посетителями. Но она и не была обычной. Что-то привело её сюда помимо богослужения, и я мог побиться об заклад: приход женщины был связан… с моей личностью. Незнакомка явно имела в отношении меня какие-то намерения. Что-то ей было нужно… И не просто нужно, а нужно от меня…

«Но кто же она?! Кто?..»

Я успел хорошо рассмотреть лицо, вызвавшее в сознании какие-то смутные образы воспоминаний, наложившиеся на образы монолога, традиционно именуемого молитвой. Лик показался мне очень знакомым… Я силился вспомнить, где видел эту женщину. Как-то неожиданно понял, что она совершенно недавно коротко постриглась. Внутренний голос подсказал мне это, сравнивая нынешний её образ с тем, который уже запечатлелся в сознании какое-то время назад, хотя я и не мог вспомнить при каких обстоятельствах. Женщина стояла и крестилась, как все. Я начал было перебирать возможные кандидатуры, но вскоре оставил это бесперспективное занятие: рассудок не находил зацепок – увы, абсолютно никаких...

Прошло минут десять, ничто не менялось. В мозгу бешено пульсировало: «Это важно! Это очень важно – жизненно! Это что-то крайне необходимое для тебя!»

Женщина не выдержала бесплодного ожидания. Она полуобернулась в мою сторону, будто промолвив в сердцах: «Ведь не узнаёт!» – и повернула голову настолько, что смогла взглянуть мне просто в глаза. Наши взгляды встретились… «Да, виделся… Да… общался... Да, остался образ в сознании! Но – нет! Нет! Увы… Не помню! Не знаю…»

Ещё одна лихорадочная, как агония, попытка вспомнить, ещё один отчаянный рывок…

…Увы… Не получается: вспомнить оказалось сложнее, чем поднять неподъёмный груз в экстремальной ситуации. Во взгляде женщины был такой вопрос – какой-то режущий по живому, без наркоза, – была такая яма-воронка, такой омут – отчаянный, какой-то последний – что мне стало очень зябко. Казалось, незнакомка смотрит на меня во все глаза, в её взгляде была такая призывная энергия – «ну сделай же шаг!» – и такая безысходность читалась в её глазах, что мне стало совсем не по себе…

Женщина постояла ещё минуту, бросила в мою сторону непонятный, какой-то прощальный взгляд и медленно направилась к выходу. (Медленно – чтобы я её догнал?..)

Что было в её взгляде? Упрёк? Печаль и грусть? Гнев? Величайшее разочарование?.. Я не мог определить этого, а лишь почувствовал, что последний взгляд её и в самом деле прощальный…

Я снова остался один. Мозг настойчиво сверлила мысль: «Ты должен! Должен вспомнить! Должен! Вспомнить! Вспом-нить! Вспом-нить!» – звучала команда. Под сводами церковного купола мощно перекатывались волны гармоничных звуков, укрепляя меня в тщетных попытках воспроизвести судьбоносный – я знал это! – образ неведомой женщины. По храму плыли звуки песнопения: «…вечная память… вечная память…», разрастаясь и медленно угасая, теряясь вдали и дробясь на пути в бесконечность, как отражение предмета внутри зеркальной комнаты.

«Память! Вспомнить! Память! Это важно! Это очень важно! Вспомнить непременно!»

В светлое пятно сознания вдруг откуда-то спустилась мысль и стала разрастаться, завоёвывая всё больше и больше места, заполняя самые отдалённые его уголки, и содержанием её было: «Какой-то щепетильный вопрос привёл незнакомку в храм для встречи со мной. И эту встречу вполне можно было представить как случайную: храм как-никак – публичное место. И вопрос этот был настолько щепетильный, что женщина не осмелилась сделать мне знак выйти на улицу для общения. Какое-то табу, какой-то освящённый традицией запрет не позволил ей сделать это…»

Всё пространство храма, весь объём наполнился звуками голосов, казавшимися безличным гласом самого Провидения: «Вечная памя-а-ать! Памя-а-ать… Памя-а-ать…»

«Вспомнить! Это важно! Это очень важно! Вспомнить непременно!»

Так прошло минут десять. И вдруг – озарение! Меня словно током пронзило: да ведь это же Тамила Фёдоровна Караган, мать Оксаны!!! Это была она!!!

Я выбежал из храма, расталкивая прихожан. Кинулся к причалам яхт-клуба – месту паломничества всех отдыхающих и гостей города. Нет её.

Пометавшись по портовому комплексу, очень быстро прошёл к находящейся рядом картинной галерее – тот же результат. Побежал к зданию морвокзала и дальше, вниз, на остановку троллейбуса, изо всех сил вверх по Потёмкинской лестнице – обыкновенному маршруту гостей города…

Никого!

Я в отчаянии остановился у памятника потёмкинцам.

Не было ни обиды, ни гнева на самого себя – ничего не было. Была лишь невесть откуда свалившаяся апатия: появился было шанс – да и тот я так бездарно упустил…

* * *

Неординарность этого периода моей личной истории начала проявляться в различных фактах, также неординарных. Однажды я с величайшим удивлением заметил, что в здании университета какой-то молодой человек неотступно следует за мной. Он ходил следом везде: по этажам и коридорам, поджидал, таясь, у студенческой аудитории, шёл в пиццерию, куда я спускался пить кофе. Незнакомец пребывал во власти энтузиазма невиданной силы, поэтому даже у входа в туалет караулил меня. Похожий на древнеассирийского воина, но только с бритым подбородком, парень лет этак двадцати шести был каким-то неказистым, а лицо «ассирийца» отражало тот факт, что его носитель не очень дружит с интеллектом. Моя «тень» всем своим обликом и манерой держаться диссонировала с общим фоном населяющих гуманитарный корпус личностей, контрастируя с их внешним видом. Лицо преследователя излучало какой-то невиданный оптимизм неведомой мне природы и, казалось, он постоянно посмеивается надо мной. От «ассирийца» за версту веяло предостережением: «Чужой!» По так и не познанным законам ассоциативной связи я почему-то окрестил своё аlter еgo Санчо Пансой (см. фото: http://h.ua/story/73855/).

Другого молодого человека, который внешне выгодно отличался от первого, я заметил в этот же период. Этот, второй, являл собой некую противоположность «ассирийца». Он был обычен во всём и, может быть, эта его подчёркнутая обычность и бросилась в глаза. Он держался по-военному прямо и отличался какой-то особой выправкой, даже когда держал руки в карманах. У него был высокий сократовский лоб, свидетельствовавший о наличии интеллектуальных задатков. Своими залысинами и чертами лица он напоминал генерала Хлудова из фильма «Бег». Фиксировал я «Сократа» систематически, и всегда у входа в университет.

Я так и не осознал до конца, чем же привлёк моё внимание второй преследователь, но военная составляющая в его облике наводила на мысль, что это и есть… мой соперник, «начпрод», которого я так до сих пор никогда и не видел. Догадку подтверждало наличие в чертах лица «Сократа» концентрированной смазливости, присущей женским угодникам.

Эти два факта слились в сознании в единое целое, я мысленно окрестил человека, всегда ожидавшего внизу и проявлявшего интерес к моей персоне, «начпродом», и этот факт впоследствии очень сильно помог мне…

* * *

Вскоре мне удалось увидеться с Морозовым, и я поспешил поведать ему о наболевшем. Друг не очень вслушивался в то, что я говорю: он мысленно проигрывал какую-то ситуацию, ради которой бросил дела. Мы посидели в баре, а затем Володя предложил пойти к морю: там сподручнее беседовать. Недавно прошли дожди, поэтому пляж был пустым. Захватив по пиву, мы спустились на середину прибрежного склона и уселись на посвежевшей от прошедших ливней траве. Разговор касался Проекта. Уже очень скоро я уловил, что мой друг колеблется, никак не осмеливаясь сделать решающий шаг. Наконец, после длительных размышлений и сомнений «говорить – не говорить», Морозов всё же решился: «Говорить!» Он рассказал, что, как ему известно из источников, скоро приедет рабочая группа Проекта с весьма радикальными намерениями. После паузы, собравшись с духом и решившись, наконец, произнести нечто, чего до сих пор сказать не решался, Морозов «шагнул в пропасть»:

– Мы скоро наедем на Крола…

Он внимательно смотрел мне в лицо, отслеживая малейшие мои реакции на только что озвученную информацию. Не найдя ничего опасного, продолжил:

– Как ты думаешь… как он отнесётся и воспримет… тот факт…

Вова замялся, стараясь подобрать наиболее адекватные лексические единицы для обозначения чего-то неимоверно секретного, тайного и «специального»:

– Я имею в виду, если мы… наедем на него… через жену, через Наташу?

Смысл услышанного до меня доходил рывками, вместе с ударами пульса, с порциями крови пробиваясь к осознанию:

– ???!!! – моё лицо превратилось в вопросительный знак, изумлению не было предела.

Я постарался прогнать наваждение, отказываясь что-либо понимать: ведь ещё совсем недавно разведчик радовался каждому фактику, детали, нюансу, свидетельствовавшим, что «дружба» Крола и Бодровой крепнет и развивается.

«Да он же мне уши прожужжал своими «спонтанными» замечаниями, всегда сводившимися к одному и тому же: Вове по о-о-очень большому секрету поведала собственная жена, «одноклассница Наташи», страшную тайну: её подруга выходит замуж по любви!» Морозов имплантировал эту мысль в ткань наших бесед исподволь, незаметно, как он думал, под разными соусами и гарнирами. Всё содержание такого творчества сводилось к одной простой мысли: Наташа выходит замуж по любви, это единственный мотив, других нет и быть не может. Именно эта мысль при моём посредничестве неизбежно должна была воцариться в сознании доктора Крола.

И вдруг – такое заявление! Я в очередной раз абсолютно ничего не понимал. Судя по тому, как Морозов тщательно подбирал слова, можно было сделать вывод, что говорит он о вещах более чем значимых. Осознав, наконец, что на моём лице отразилось состояние растерянности и изумления, друг почти естественно исправился:

– Ну, ты знаешь… Наша служба… – Морозов снова скрупулёзно подбирал слова. – Наша служба может сделать очень много плохого… – И тут же резюмировал: – Хорошего мало, а плохого – много!.. Мы можем, например, поссорить мужа с женой… Девушку с парнем… Как, по-твоему, Крол (именно так Морозов всегда называл голландца) отреагирует, если мы наедем на него через Наташу?

Я еле выдавил из себя правду:

– Очень… Очень болезненно отреагирует!..

Видя, что я всё ещё говорю медленнее, чем обычно и темп моей речи остаётся ниже привычного, Вова вдруг замолчал. Дальше разговор не клеился, и мы расстались.

Я уходил от Морозова, крепко задумавшись. Было о чём...

* * *

Период предельных виражей и зигзагов судьбы бросил меня прямо в объятия Морозова: я видел, что друг озабочен моими проблемами и искренне сопереживает мне. «А иначе как объяснить, что Вова так интересуется моим душевным состоянием, пытается помочь и находит для меня различные варианты выхода из создавшейся ситуации? Только тем, что он – друг!»

Морозов тем временем развернул бурную деятельность по выведению меня из состояния фрустрации.

– Мне тебя просто жалко! – говаривал он, не уставая во время застолий исподволь, ненавязчиво рекомендовать мне, «раз уж ты испытываешь такой дискомфорт», поставить вопрос ребром, посмотреть в корень, докопаться до сути.

– Как?!! – в отчаянье вопрошал я, понимая, что он говорит правду: ведь меня больше всего донимает неизвестность.

Последовавшие вскоре события являли собой кульминацию процесса исполнения программы, написанной программистом Свяжиным, в которой люди-файлы открывались, считывались, копировались, соединялись, вырезались и стирались. В них вносились новые данные, константы и переменные, числа и знаки, ипсилоны, альфы и омеги, ставились точки и расставлялись многоточия. Старший лейтенант СБУ категорично и недвусмысленно посоветовал мне обратиться в… Я не поверил услышанному, настолько предложение друга прозвучало невероятно. Он настоятельно рекомендовал мне обратиться в… детективное агентство.

Уговоры Морозова пойти на «детективный» шаг продолжались достаточно долго. Вова под различными предлогами обыгрывал возможность прибегнуть к помощи сыскного агентства, связывая своё обращение к этой теме с самыми различными аргументами и иллюстрациями. Даже своим анестезированным рассудком я осознавал: так – нельзя! Поэтому вежливо, но твёрдо отвергал эту мысль.

– Но почему? – мой эсбэушный друг не выдержал и опустился до прямых вопросов.

– Да потому… Потому что… – я и сам не знал, отчего мне так претит идея Морозова. Что-то мне казалось предосудительным в простом и действенном плане друга.

Наконец я нашёлся, кое-как отыскав причину, выглядящую пристойно:

– Да потому что… идти со столь щепетильным вопросом… к абсолютно незнакомым людям… Кто знает, как они распорядятся информацией, собранной о девушке…

Увы! Это моё высказывание было последним бастионом в попытках отбиться от «спасающего» Морозова. Больше аргументов для отказа у меня не оставалось, и уже очень скоро в ответ на настаивания друга я лишь молчал. Он оценил это как хороший знак и вскоре принёс мне список сыскных агентств, который я взял без особого энтузиазма. Взял из вежливости, внутренне всё ещё не соглашаясь последовать совету друга (см. фото: http://h.ua/story/73781/).

Шло время, драгоценное для тех, кто привык планировать свои действия, составлять графики и схемы создаваемых событий, по-военному чётко определять задачи и цели операций, а я всё не прибегал к помощи заветного списка.

И вдруг, снова неожиданно и немотивированно, на горизонте появился мой сводный родственник А. В. Ефимчук. Причиной его явления и на сей раз стало гипотетическое желание получить высшее образование. Уже при первой встрече племянник ввёл в застольную беседу тему, которая вскоре превратилась в рефрен всех наших последующих встреч. Его содержание формулировалось предельно просто: у Саши есть друг, оставшийся без работы и весьма нуждающийся, – он был отцом грудного ребёнка.

– Что твой друг умеет делать?

– Всё! – прозвучал странный ответ: Саша Ефимчук не отличался особой эрудированностью, но даже на этом фоне относительного косноязычия и сумбурной неорганизованности речи его ответ выглядел более чем странно.

Я удивлённо посмотрел на него, и даже Саша понял, что высказывание требует пояснений. Он и пояснил:

– Мой друг может всё. Например, выбить долги… Может охранять кого нужно… Может проследить за кем-либо и сделать при этом необходимые фотографии…

Я лишь подивился: в описании умений Сашиного знакомого налицо была градация. Я и сам почти всегда к самому важному для меня высказыванию подводил собеседника постепенно, произнося кульминационную фразу в финале, предварительно выстроив мостик из нескольких посылок-ступеней. Точно такая градация была налицо и в повествовании родственника об «универсальном» друге. А каскад умений этого «универсала» венчал как раз столь рекомендуемый мне офицером Морозовым специфический навык. Я задумался.

Нет, не о том, что нужно сразу же воспользоваться таким заманчивым (из-за исключительной дешевизны услуг Сашиного товарища) предложением, не о том даже, по каким мотивам Саша рассказывает мне всё это. Нет. К тому времени уже прозвучало противоестественное «муфлон», уже два землекопа из детской задачки прорыли в моём сознании тоннель, полностью разрушивший саму возможность взаимодействия между родственником Ефимчуком и другом Морозовым.

Увы! Я задумался о том, что налицо какое-то мистическое совпадение, проявилась скрытая взаимосвязь совершенно не связанных на первый взгляд событий – увещеваний Морозова и «неожиданной и спонтанной, как сама жизнь», просьбы моего родственника. Просьбы о помощи для попавшего в беду человека, наделённого редкостными «функциональными возможностями». Уловив мой интерес к этой теме, Саша поведал, что этот «универсальный» человек – «офицер-афганец, контуженный в бою с душманами».

Картина «униженного и оскорблённого» боевого офицера оказалась настолько удручающей, что мысленно я уже согласился прибегнуть к услугам новоявленного сыщика. Оставалось лишь сочинить для него какое-то задание: «Не давать же ему деньги просто так – он наверняка гордый, ещё обидится...»

* * *

В оговорённое время я уже стоял неподалёку от УСБУ по Одесской области. Племянник ждал моего звонка и сразу же вышел, как всегда, радостно улыбаясь, и бодрой походкой направился ко мне, на ходу протягивая руку для приветствия. Мы отправились на условленное место и уселись на скамейку. Саша начал с того, что провёл нечто наподобие инструктажа: он произнёс несколько вводных фраз по поводу моего предстоящего общения с исполнителем, – я ещё и сам не знал, исполнителем чего. При этом он добавил, что человек уже здесь…

Я опасливо посмотрел по сторонам, стараясь не выдавать своего изучающего интереса к мужчинам, сидевшим на расположенных поодаль скамейках. Все сто процентов сидевших здесь людей были лицами мужского пола – сказывалась близость здания УСБУ. Я внимательно посмотрел налево, затем – направо: «Кто же он, этот таинственный незнакомец, этот незаурядный универсал?» Может, этот театрально скучающий субъект с высоким сократовским лбом, пышными усами и маслянистыми глазками-буравчиками?.. Или вон тот мрачный интеллигент в классическом костюме и с причёской, как у героя какого-то мультфильма? А может, качок-атлет, готовый лишиться целостности своих джинсов под натиском выпирающих наружу мышц, на лице которого запечатлелись все факты его штангистско-гиревой биографии?»

Я совершенно не обратил внимания на сидящего неподалёку невзрачного человека, силуэт которого из-за внушительного роста напоминал не до конца сложенный перочинный ножик. Только неординарный рост мешал назвать его «человечком», хотя его убогость казалась какой-то деланной, искусственной.

Мы с Сашей подошли к скамейке незнакомца и сели рядом. Человек даже не шелохнулся. Племянник обратился к «ножику» со словами приветствия, тот пробормотал в ответ нечто нечленораздельное, цедя сквозь зубы слова и упорно глядя прямо перед собой: так по мере сил нескладный человек пытался подчеркнуть, что осведомлён о секретности мероприятия, для которого приглашён.

Его когда-то импозантное лицо Павки Корчагина, какими в советские времена наделяли плакатных знаменосцев, отражало следы жизненных ударов и своим землистым цветом наводило на мысль о болезнях внутренних органов. Саша нас представил, и «перочинный» повернул голову в мою сторону. Человека звали Андрей. В фас его лик с огромными залысинами и поникшими кончиками усов производил ещё более жалкое впечатление.

Кто-то весьма опытный потрудился над новым знакомцем: ситуация предполагала в потенциальном наёмнике наличие черт, способных вызвать острый приступ жалости. Мной и в самом деле был отмечен внезапный прилив сострадания: «афганец»… контужен… грудной ребёнок… инвалид… хозяйка выгоняет… В этот момент я вдруг ощутил какую-то общность с «несчастным»: тот, кому плохо, наиболее способен понять другого, кому тоже плохо. И я решил: обязательно сделаю для него хоть что-нибудь…

Саша вскоре оставил нас и с чувством выполненного долга ретировался, а мы с «наёмником» пошли в кафе. Постепенно в моём сознании начало формироваться задание, которое дало бы возможность обиженному судьбой собеседнику заработать хоть небольшую сумму. Наконец после многочисленных попыток я постепенно сформулировал суть задачи. Офицер такой-то служит в Одесском военном училище на должности то ли начпрода, то ли замначпрода. Необходимо выяснить, встречается ли он с данной девушкой – я извлёк из нагрудного кармана фото, которое всегда носил с собой. Сформулировав таким образом задачу, я сразу убивал целое семейство зайцев: а) давал возможность заработать воину-герою; б) выполнял рекомендации Морозова; в) исключал возможность причинения какого-либо вреда О. Л., вообще выведя её за рамки проводимого «расследования».

Андрей немедленно, даже не дослушав до конца, спросил: «А может, сразу – за девушкой?!» Я лишь подивился ничем не мотивированному единодушию новоявленного знакомца и автора идеи – старшего оперуполномоченного СБУ Морозова, который также настаивал на наблюдении именно за Оксаной…

Андрей подпил немного, и вскоре его речь полилась плавно и расковано. Через час общения я уже знал, что фамилия его Титомир и что он в данный момент живёт в общежитии… этого самого военного училища…

* * *
Целую неделю ни одно событие не всколыхнуло моего повседневного существования; в эти дни они, события, сокрытые от моего взгляда умелой рукой, происходили где-то глубоко внизу, у самых оснований человеческого бытия. Однажды на выходе из общежития, как казалось, случайно, мне повстречалась Настя, соседка Оксаны по комнате (на то время Морозов уже вовсю занимался устройством Анастасии... в аспирантуру). Мягко, но настойчиво девушка напросилась в гости, чего раньше никогда не бывало, и я в очередной раз подивился странностям, посыпавшимся на меня в последнее время. Заинтригованный, я пригласил даму, хотя только что покинул свои апартаменты. Мы сидели у меня, пили пиво, и я чувствовал, что Настя мучительно ходит вокруг да около какой-то темы и никак не решится озвучить её.

Я вдруг почему-то ощутил необъяснимую тревогу. От недоброго предчувствия какая-то слабость овладела мной, и я отчётливо почуял, как что-то сжимается внутри. «Что за мистика? Предвосхищение? Но предвосхищение чего? Что плохого я услышу сейчас?»

Наконец почувствовав, что засиделась и скоро правила приличия заставят покинуть моё жилище, Настя решилась. Она набрала в лёгкие побольше воздуху и спросила, выдохнув:

– Олег Фёдорович, а как ваша болезнь – уже прошла? – вопрос прозвучал натянуто, диссонируя с животрепещущей тематикой предыдущей беседы ни о чём.

Настя одним ударом вытолкнула вопрос из себя, будто исполняя некую неприятную обязанность перед кем-то. Фраза по поводу моей гипотетической болезни прозвучала настолько искусственно и вымученно, что я внимательно посмотрел на гостью:

– Какая ещё болезнь – я не болен!.. Что ты имеешь в виду?

– Оксана! – выстрелила Настя. – Она выходит замуж! – визитёрша выпалила фразу, скидывая разом безумно тяготивший груз неведомой обязанности. Её лицо даже как-то разгладилось, как после внезапного освобождения от непосильной ноши.

«Так вот что так долго не решалась произнести гостья!» Её слова доносились до меня, как электронные сигналы на другую сторону Земли, с запаздыванием и звуковым шлейфом, с каким эхо постепенно затухает в горах. Я не сразу осмыслил сказанное.

– Кто… выходит… – не понял я сразу.

– Оксана Караган!

– Когда?.. – почему-то вдруг очень вяло поинтересовался я.

Настя замешкалась с ответом. Наконец нашлась:

– Вы же знаете, как бывает у молодых – всё денег не хватает...

Я помимо воли отметил, что девушка на ходу конструирует ответы на мои вопросы.

– …поэтому свадьба будет… или в августе, или в сентябре!

– За кого… выходит? – как-то по инерции поинтересовался я. – За… военного?..

– Да, за офицера! И она уже живёт у него!

* * *

Я не мог сидеть в бездеятельности, надо было что-то делать… Мне не пришло в голову ничего лучшего, как пойти к Мимозе с разоблачением, с доказательством того, как сильно она ошиблась в прогнозировании моего «счастливого будущего».

Дело принимало нешуточный оборот: психологически я вошёл в сконструированный Мимозой мир, я комфортно чувствовал себя в нём, и это было нечто наподобие наркотического опьянения. Своим в мельчайших подробностях достоверным рассказом о нюансах моей личной жизни ясновидящая внушила мне величайшее доверие к её прогнозам.

Я пришёл к ней преисполненный претензий. Гадалка категорически отвергла все мои аргументы: дескать, это всё выдумки, козни и интриги. «Не выходит твоя Оксана замуж и уже не выйдет. Кроме как за тебя…»

Я уходил от неё успокоенным…

* * *

На следующий день ко мне пришёл А. Назарко. Зашёл он как бы случайно и бесцельно, «просто проходя мимо», но чувствовалось, что Алексей преследует какую-то цель. В отличие от Насти он недолго ходил вокруг да около и не мучался вопросом, как же начать мучительное для собеседника повествование. Мой бывший студент сразу же заявил:

– Олег Фёдорович, Оксана замуж выходит…

– За военного?.. – только и сподобился отреагировать я: так смиряешься с зубной болью, мучающей продолжительное время.

– Нет, того она уже бросила… – Казалось, гость на ходу сочиняет, импровизирует, делает осторожные шаги по ещё совсем тонкому льду и ждёт моей реакции, которая подтвердит или опровергнет правильность выбранного направления.

Поняв, что я не могу проверить абсолютно ничего из поведанного, Алексей продолжил свой рассказ в более развёрнутом виде:

– Теперь у неё какой-то бизнесмен… И она живёт у него. Где-то на Черёмушках... И особняк у него есть… Круто-о-ой… А бизнесмен этот – хозяин то ли ресторана, то ли фешенебельного кафе…

* * *

Ещё через день в дверь моего жилища постучали. Постучали громко и настойчиво – один раз, второй, третий. Мысленно (и, кажется, не только) произнося экспрессивные выражения, лингвистами относимые к разряду ненормативных, – было около семи утра воскресенья, – я побрёл на призывный стук. Открыл дверь – а удивиться не сумел: мозг ещё спал, поэтому я долго идентифицировал фигуру в дверном проёме. Наконец процесс завершился: на пороге стоял Титомир…

Не ожидая приглашения, он проследовал в комнату, отстранив дремлющего хозяина, и на площади три на три вдруг стало совсем тесно. «Агент» не получал от меня моего адреса, и вот – на тебе…

– Как ты меня нашёл?!!

– Я же разведчик…

Андрей потребовал остальные деньги (некоторую сумму я выделил «гордому афганцу» под предлогом авансирования), объяснив, что установил адрес проживания объекта. Как только сумма перекочевала в его руки, визитёр произнёс:

– Он живёт на третьем этаже общежития военного училища в комнате № 76.

«Господи! Да ведь объект живёт с Титомиром в одной пятиэтажке! В таких общагах все знают друг друга…»

В то утро афганец сидел у меня долго. То ли он интуитивно почувствовал мою слабину, то ли научил его кто, но Андрей всё время пребывания у меня посвятил единственному занятию: он уговаривал, убеждал и почти просил… следить именно за Оксаной… Это было моим недостатком – неспособность отказать в просьбе, если она, просьба, подана в сентиментальной форме. Уже не единожды подобная сговорчивость играла со мной злую шутку, но урок почему-то всё не шёл впрок. И кто-то слишком хорошо это знал…

Я был в благодушном настроении: лишь вчера мной был нанёсён визит ясновидящей и та в очередной раз поразила меня прозрениями по поводу моей личной жизни. Свои экстраординарные способности она подтвердила сразу несколькими способами, в частности, заявив, что в России живёт мой старший брат, который мне «брат не полностью, а лишь по матери» и о существовании которого не знал никто.

Она в очередной раз заверила меня, что всё у нас с Оксаной будет хорошо, вселив невиданный оптимизм. Мир буквально цвёл, благоухал и улыбался самой фотогеничной своей улыбкой. Мне вдруг захотелось дать возможность и этому обойдённому фортуной нескладному мужчине заработать. Видя мои колебания и поняв, что поднажать осталось совсем немного, Андрей тут же заговорил о своей несчастной жизни. Он напомнил, что является инвалидом войны в Афганистане. Судя по интонациям, главным виновником всех его несчастий являлся… именно я.

– Дай мне ещё работу! – настойчиво попросил визитёр

Мне вдруг остро стало жаль его, и я поспешил согласиться «последить немного» и за девушкой: я только что получил от Мимозы достовернейшие доказательства своего совместного с О. Л. счастливого будущего. «Так что следи – не следи, вреда нашим отношениям не будет: успех нам возвещён представителем духовного мира, подлинного и реального, по отношению к которому мир материальный – лишь тень! А этот несчастный заработает немного денег…»

– Ладно, посмотри немного за девушкой. Получишь ещё пятьдесят… нет, сто гривен…

Тень внутреннего торжества пробежала по лицу гостя. Он, по-видимому, решил «добить врага в его логове». На столе стоял видеомагнитофон, который я взял у брата. Титомир обратился ко мне с просьбой, почему-то прозвучавшей как требование:

– Дай мне видик на неделю. Мы с женой посмотрим, ребёнку мультики покажем…

«Пусть это будет формально, понарошку, я никаких сведений о девушке не дам: ни имени, ни адреса, ни того, где учится», – успокоил я себя.

Мне вдруг вспомнилось, что заплечных дел мастера из НКВД именно пытку лишением сна считали самой эффективной. Я поспешил дать Титомиру денег вперёд, а также вручил видеомагнитофон: ещё не полностью воспрянув ото сна, я не в состоянии был адекватно оценить намерение показать мультики грудному ребенку. Меня преследовало лишь одно всеобъемлющее желание – чтобы «видение» как можно скорей исчезло, и я мог продолжить столь брутально прерванный процесс общения с Морфеем.

Уже начиная со следующего дня меня не оставляло чувство, что я, сам того не ведая, участвую в какой-то извращённой драме и что скоро произойдет трагическая развязка этого произведения, написанного кем-то неведомым и страшным. В глубине души тревожно и неотступно шевелилась мысль: всё происходящее – какой-то сон, превратившийся в явь. Я выполнял – почти осознанно – какие-то шаги, я их делал – и осознавал, что не хочу этого: я попал в какую-то колею, глубокую и неотвратимую, которая неизбежно приведёт меня… Приведёт – куда?..

* * *

Я уже успел полностью забыть о своей невнятной просьбе Морозову «неплохо было бы оказаться с Оксаной в одном крыле общежития»: на календаре февраль, до сентября ещё далеко. Но очень скоро в одно из своих возвращений домой я был как громом поражён…

В тот вечер я возвращался поздно. Поднявшись на свой этаж и ступив несколько шагов по коридору, в его глубине, у собственных дверей я вдруг увидел сидящих на корточках двух девушек. Они сидели у «подножия» входной двери моего блока и курили…

Я подошёл ближе и с удивлением отметил, что девушки – это… Всё смешалось в голове – и было отчего: девушками оказались Настя и Ира, соседки Оксаны. Изумлению не было предела. Я тут же высказал первое, что пришло в голову:

– Вы что, пришли в мой блок покурить? – но тут же понял всю абсурдность такого предположения.

Мы с Настей, как давние знакомые, отошли в сторону. Оказалось, всех троих жилиц комнаты, в которой обитала О. Л. Караган, переселили. Переселили в конце февраля…

Моему изумлению не было предела: предварительно выставив единственную мою соседку и отправив её в неизвестном направлении, Оксану вместе с подругами переселили не только в моё крыло, не только на достаточно близкий этаж, не только на мой этаж – она теперь жила в одном блоке со мной!!! Это было, хотя этого не могло было быть ни при каких обстоятельствах! Но нет: вот она, мой «объект», возвратившийся из небытия. Протяни руку – и дотронешься до неё!

* * *

Вот уже месяца два окружение Шарела Бастиана Крола, состоявшее, по сути, из одного человека, жило ожиданием его свадьбы с Н. А. Бодровой. Я уже давно заметил, что другой мой друг Морозов всё время как-то исподволь старается вплетать в ткань наших бесед, к месту и не к месту, одну и ту же фразу: «Наташа выходит замуж по любви!» Столь высокая частотность упоминания «единственного мотива» Н. Бодровой вызывала у меня совершенно определённые ассоциации: «Да ведь это же Карфаген какой-то! «Наташа выходит замуж по любви» звучит в устах Морозова так же часто, как в устах древнеримского сенатора высказывание: «Карфаген должен быть разрушен!» Так, кажется, тот заканчивал абсолютно все свои выступления! И в чём Морозов пытается меня убедить? Зачем ему нужно, чтобы я полагал именно так: «Наташа выходит замуж по любви»? Может, он добивается, чтобы я сообщил об этом «факте» Шарелу? Или пытается скрыть подлинные мотивы её замужества?»

* * *

Я долго не мог поверить в свалившееся на меня чудо по имени «переселение». Но сказка длилась недолго… На следующее утро я проснулся рано. Первая мысль была, что это так классно: Оксана рядом, мы теперь найдём общий язык и помиримся. «Это Вова! Да, он! Мой старый и надёжный друг… Он оказался настоящим, подлинным! Вспомнил, наконец, о моей просьбе и выполнил её для меня!»

Я ушёл по Кроловым делам. Когда же вернулся, то застал ошеломляющую картину: въехавшие лишь вчера соседи, доставившие мне сим фактом столько радости… выносили вещи… Принесённый вчера с моей помощью холодильник уже был унесён, в комнате скарба почти не осталось. Я понуро обратился к Насте. Та почему-то виновато ответила, что их переселяют этажом ниже. Переселяют по совершенно непонятным причинам...

* * *

Сложившаяся ситуация снова отравляла мне жизнь, и я снова нуждался в совете и подсказке. «Конечно же, к Морозову!» В предварение беседы мы немедленно выполнили наш ритуал, и речь полилась плавно, искренне, откровенно. Какая-то ностальгия охватила меня. Или мой друг нагнал её? Только что он вовсю, не жалея красок, описывал, как лично он отметил праздник всех влюблённых, как отмечали его знакомые и друзья. О том, какими счастливыми они с супругой были в семейном кругу… Но я думал о своём:

– Вова, это был шанс… Такой невероятный – но шанс!

– А ты знаешь, дружище… Может, ты зря горячку порешь… Может, ты погорячился с выводами о своей… Оксане… Ты лучше обратись за разъяснениями к Настиному другу… Как его… Сергею Ходановскому…

К тому времени Морозов, собирая информацию об окружении Оксаны, постепенно перекинулся на личности из «окружения окружения». Он уже выспросил у меня, где служит Настин бойфренд, милиционер Ходановский.

Я не в состоянии был ослушаться: все рекомендации друга-разведчика были для меня значимы, особенно в период полнейшей апатии и стресса, вызванных отселением Оксаны. Долго никак не мог отважиться на разговор с милиционером, но однажды набрался смелости и спросил его, кто же приходит к избраннице. Теперь я снова не знал, «бывшей» или «действующей». Ходановский тут же ответил, что человек этот – офицер, служит на должности начпрода в военном училище. На следующий же день я уже пересказывал другу Морозову нашу с Ходановским беседу:

– Вот такие дела, дружище… – мы с Морозовым снова сидели в питейном заведении, – оказывается, мой соперник… Ты даже не представляешь, кто он… Он у меня… Тьфу ты!… Не у меня… – я совсем запутался. – Короче, ты понял, о ком я… Он – начпрод…

– Замначпрода! – рефлекторно выпалил нетрезвый офицер самой информированной спецслужбы, поправляя меня: он прозевал вползшее в нетрезвое сознание тщеславное желание продемонстрировать свою осведомлённость и удивить собеседника.

Ему это более чем удалось… Я не мог поверить услышанному. Оно никак не укладывалось в сознании. Это была совершенно невероятная, невозможная фраза. Увидев моё изумлённое лицо, Морозов несколько стушевался и тут же поспешил успокоить меня:

– Ну-у… Ты знаешь… Это… Это судя… по возрасту… – Вова, в который уже раз за последний период, тщательно подбирал слова, стараясь озвучить их как можно более правдоподобно и убедительно.

Меня шокировала коррекция должности соперника, но чувство изумления просачивалось в мозг как-то медленно, исподволь, постепенно. Я надолго замолчал и ушёл в себя, обдумывая совершенно невероятную ситуацию: «Он знал! Он – знал! Это точно! Но – откуда?..»

Тут мой старый друг затараторил о чём-то, не давая мне сосредоточиться. Вдруг его слова начали складываться в связные фразы также неординарного содержания:

– Олег, мы можем… реально тебе помочь! Ты сам, лично, собери о нём… информацию, а мы решим… твою проблему… Например, ушлём его из Одессы… далеко и надолго… и всё у них угаснет само собой… – речь шла о сопернике.

Я снова надолго замолчал: праздник жизни, которым всегда для меня было общение с другом, сменился фантасмагорией. Наконец я выдавил:

– Ты знаешь… Спасибо, конечно… Только… мне этого не нужно… Я не собираюсь таким способом… решать сердечные проблемы...

Дас ис фантастиш… Какая-то страшная сказка… С превращениями, упырями, огнедышащими драконами…

* * *

Приготовления к бракосочетанию Шарела и Наташи шли полным ходом. Я с благодарностью отнёсся к участию этой пары в моих проблемах: увидев моё подавленное состояние, оба бросились меня утешать. Особенно преуспевала в советах невеста-психолог. Моя личная драма выглядела вопиющим диссонансом на фоне двух счастливых влюблённых и весьма выгодно оттеняла половодье чувств, хлеставших во все стороны от пышущего энтузиазмом голландского профессора: он нашёл-таки то, за чем приехал, – неземную любовь. Моё «несчастье» надёжно затеняло несуразности и подозрительные нестыковки в истории знакомства жениха с суженой. Мрачная депрессия свидетеля со стороны жениха лишь выгодно подсвечивала нарождающееся семейное счастье голландца.

* * *

Семнадцатого апреля 1999 года я поднялся рано и, одевшись, двинулся в путь, навстречу исполнению своих свидетельских обязанностей. В это утро я как никогда неспешно спускался по лестнице: мне казалось, что каждый шаг неуклонно приближает меня к неведомой роковой черте. Казалось, каждая ступенька, оставшаяся позади, приближает меня к тому месту, откуда уже не бывает возврата.

Сначала я даже не мог понять, что именно в этот радостный день так странно влияет на мою психику. Лишь спустившись на второй этаж, понял, в чём дело; здесь жила избранница, которую я так долго искал. В то утро я спускался по лестнице очень медленно, мне даже захотелось остановиться на площадке второго этажа и постоять. Я так и сделал. В таком акте чудился какой-то символ несбывшихся надежд. Так стоят у памятных мест личной истории. У обелисков павшим. У дорогих могил…

Церемония регистрации новой семьи прошла без осложнений. Затем был замечательный автомобиль «Чайка», выбранный профессором из большого числа вариантов как символ былого советского могущества. Мы долго фотографировались в историческом центре Одессы, потом поехали к берегу моря. Снявшись во всех возможных позах, ракурсах и перспективах у каждого прибрежного камня, молодожёны, увлекая за собой остальных членов эскорта, снова уселись в автомобиль. Я смотрел из окна на проплывающие мимо лица и искал среди них то единственное, которое в эти мгновения казалось мне ещё дороже…

Прибыли в ресторан. Там всё уже было готово, и тамада крепко взяла в руки штурвал свадебного мероприятия. Ведущая поочерёдно поднимала гостей для произнесения напутствия молодым, но меня сия участь отчего-то миновала. Зато я был выдернут какими-то прохиндеями, укравшими туфлю у невесты. Они даже попытались принудить меня в качестве выкупа станцевать. Танцор из меня никудышный, поэтому плясать я отказался наотрез. Равно как и петь, читать стихи, показывать фокусы, акробатические номера, рассказывать анекдоты и глотать огонь.

Вместо меня заплатить выкуп в виде танца вызвалась невеста, прихватив с собой и жениха. Казалось, эта пара просто была создана для парного танца, это были какие-то Джинджер и Фред, органически сливавшиеся в каскадах ритмических движений. Шарел танцевал очень неплохо, но ему было весьма далеко до Наташи: невеста танцевала профессионально, это были не привычные для наших мест подёргивания, покачивания, приседания и притопывания. Её движения были окультурены и овеяны традицией, рука мастера коснулась их. Танец был какой-то европейский, какая-то разновидность рок-н-ролла, зажигательная и стремительная.

Когда я вернулся из очередного похода в магазин за спиртным, в разгаре было запечатление на видео поздравлений молодым. Меня сразу же повлекли к оператору, я встал перед видеокамерой. Пришлось говорить экспромтом:

Стукну по карману – не звенит.

Стукну по другому – не слыхать.

Если только буду знаменит,

То поеду в Ялту отдыхать!

Я декламировал невесть почему вспомнившееся четверостишие неизвестного мне поэта, а затем развил начатую мысль:

– Ялта – не столько географическое, сколько понятие, обозначающее состояние души. Вы нашли свою Ялту, своё прибежище в бурном житейском море. Я знаю, как вам повезло, – вы нашли друг друга. Я знаю, как вам повезло ещё раньше – вы верите в Бога. И как бы ни сложилась ваша жизнь дальше – у вас теперь есть прибежище, где всегда можно укрыться в трудную жизненную минуту…

* * *

Как свидетель со стороны жениха я поехал провожать друга в свадебное путешествие. Вылетели молодожёны в турне из киевского аэропорта. По возвращении из столицы встретился с Морозовым – я нуждался в общении, мимо воли сравнивая свою не складывающуюся личную жизнь с семейным счастьем голландца. Мы с Вовой по традиции засели в кафе. Я делился впечатлениями от свадьбы, но он ничему не удивлялся, не уточнял, как обычно, деталей, не переспрашивал и не задавал наводящих вопросов. Я понял: о свадьбе он знает абсолютно всё. В тот день друг выглядел расслабленным, будто после трудного, но успешного этапа ему выпал краткий перерыв. Вскоре я обмолвился, что вынужден оставить его, так как мне пора приступить к выполнению весьма прозаических обязанностей. Вова лениво уточнил:

– Каких именно?

– Пошли уже четвёртые сутки по отъезде четы, и мне надо наведаться в их любовное гнездо. Шарел мне и ключи от квартиры оставил…

– Ключи?! – почти зачарованно, будто не веря, переспросил Морозов.

Я достал связку, на которой выделялся длинный белый ключ от двери в парадное, и продемонстрировал другу в качестве доказательства. Увидев в моих руках столь внушительный аргумент, Морозов резко потерял к нему всякий интерес и начал рассказывать какие-то истории – из жизни СБУ, о своих домашних проблемах. Затем Вова почему-то сделал ещё заказ, хотя наше застолье уже давно подошло к своему логическому концу. Друг попросил меня не ездить на голландскую квартиру: он, оказывается, и сам нуждается в общении. Очень нескоро мы расстались, договорившись по настоянию Морозова о встрече завтра.

На следующий день мы встретились, и разведчик без обиняков, очень настойчиво, как о чём-то само собой разумеющемся, заявил, что и сам намерен нанести визит к Кролу, чтобы посмотреть, как живёт голландец. Я не стал особенно возражать, мне было наплевать. Более того, мне даже необходимо было, чтобы рядом кто-то находился: свалившееся одиночество раскалывало действительность на острые осколки. «Ну что ж, пойдём!» – обречённо ответил я, и уже очень скоро мы были на месте.

Квартира хранила следы поспешного отъезда хозяев. Вся ванная была уставлена вёдрами, вазами, кувшинами и тазиками с букетами. Вода в сосудах уже начала попахивать. Я занялся этим в недавнем прошлом благоухающим благолепием: поменял воду, отобрал цветы, которые ещё могли жить. Остальные приготовил к выносу в мусорный контейнер.

Пока я возился с цветами, Вова был предоставлен самому себе. Но вдруг краем глаза я заметил какие-то вспышки у себя за спиной – в комнате, выполнявшей функции зала. Сполохи эти начали ассоциироваться у меня со вспышками, сопровождавшими мой поход на завод «Зонтик». Эта связь держалась в сознании целое мгновение, ушедшее на то, чтоб всем корпусом развернуться назад. Я бросился туда, где сверкал свет, – в главную комнату: Морозов стоял посредине и щёлкал фотоаппаратом-мыльницей. Мой вопрос прозвучал на удивление вяло:

– Зачем ты это делаешь?!

Вова объяснил, что это делается с санкции Николая Дмитриевича Свяжина (он озвучил полный вариант имени своего начальника) и что фотографии эти – «так, ерунда, они нам нужны для отчёта перед вышестоящими инстанциями». Я засомневался, нужно ли это делать, но Вова перебил меня:

– В этом нет ничего предосудительного… Ты зря переживаешь…

Я привёл другой аргумент, не менее убийственный:

– Но ведь фотовспышку может заметить в окно сосед по лестничной клетке…

Соседская квартира располагалась в другом крыле здания, и крыло это примыкало к апартаментам Шарела под углом в девяносто градусов, образуя букву «Г». Поэтому из соседней квартиры окна голландца просматривались в упор. Больше всего меня поразила реакция Морозова на второе замечание. Он как-то странно подмигнул мне и ответил:

– Я всё-таки из разведки… Везде свои люди, всё схвачено…

Это было уже слишком. В мой анестезированный рассудок, как сквозь заросли цепкого кустарника, пробивалась, стуча в висках, навязчивая мысль: что-то здесь не так, я участвую в каком-то дурном спектакле, в котором мне без моего ведома уготована некая роль. Я пожал плечами, развернулся и направился было к выходу в коридор. Тут ещё одна вспышка озарила комнату…

Я обернулся: фотоаппарат неторопливо, как в замедленной съёмке, покидал позицию, из которой он мог быть направленным только мне в спину и, соответственно, снимать только меня…

* * *

Я продолжал ходить к Мимозе. Ещё в канун наисерьёзнейшего этапа в судьбе моего голландского друга у меня появился талисман. Его изготовила гадалка в самом начале становления отношений Шарела и Наташи. Оберег представлял собой миниатюрный кожаный мешочек с каким-то, наподобие горошины, содержимым внутри. Мне очень не хотелось связываться с «нечистью» столь непосредственно, но ещё больше я боялся оскорбить гуру в её самых лучших побуждениях. Поэтому я принял из рук прорицательницы безвозмездный дар. Очень хотелось узнать, что там внутри, но вскрывать талисман побоялся.

Носить его с собой постоянно я не решился, хотя Мимоза не единожды настойчиво предписывала обязательно носить мешочек на шее: только таким образом оберег сможет предохранить меня от неверных поступков, защитить от порчи, уберечь от беды. О его существовании не знала ни одна живая душа, за исключением меня и гадалки. А также тех, кому она об этом рассказала…

Вместо того чтобы носить на шее, я спрятал талисман на балконе своей квартиры на четвёртом этаже, засунув под жестяной оцинкованный отлив, защищавший подоконник от осадков. Я запихнул оберег очень глубоко, до упора: если кто-либо не знает о его месте нахождения, то не найдёт никогда и ни при каких обстоятельствах.

В течение полугода я проверял, на месте ли амулет. Тот всегда был на месте. Затем в моих визитах наступил перерыв месяцев в пять. При выезде с проданной квартиры я пришёл забрать талисман. Его на месте… не оказалось.

Как сложилась судьба кожаного мешочка, я мог лишь догадываться. Лишь догадываться я мог также и о том, кто и по каким признакам сумел отыскать его. Оставалось предположить, что отыскать столь надёжно спрятанное изделие рук человеческих размером с пятак можно было лишь в том случае, если он что-то испускал… Или представлял собой нечто наподобие микрофона…

* * *

– Скажите, Саша, зачем вы развалили Советский Союз?

Так иронически я частенько приветствовал своего давнего друга-социолога Панкова. Замотавшись по делам Проекта, я давно не виделся с ним. И вот очередная встреча, произошедшая случайно. В двух словах описал другу «факт наличия выдающейся предсказательницы, сказавшей мне всё»: Панков пристально интересовался религиозно-мистическими феноменами социальной жизни. Повествование своё я заключил восклицанием, больше обращаясь к самому себе, чем к собеседнику:

– А Морозов не верил, что в этом что-то есть!

В Панкове сработал «автомат». У него вырвалось:

– Да нет, Морозов производит впечатление вполне здравомыслящего человека!

Доцент произнёс это – и обомлел: проговорился, что знаком с Морозовым. Делать было нечего: в ответ на мои настойчивые расспросы Панков поведал, что тот недавно обращался к нему. Мне удалось вытащить из социолога главное: офицер спецслужбы интересовался не кем иным, как… мной. Интересовался характеристиками моей личности, которые в интерпретации опытного социолога приобретали статус параметров. Интересовался также моими отношениями со скромной девушкой из Приднестровья…

* * *

В середине июня отшумел мой день рождения. Накануне празднества мой бывший студент Алексей Назарко ни с того ни с сего вдруг проникся идеей снимать всё действо на видео. Это желание выглядело странным уже потому, что своей камеры у него не было. Я ни к кому не обращался с просьбой увековечить мероприятие, мой бывший студент сам стал инициатором.

В самый ближний круг моего общения Назарко (мы жили в одном общежитии, он был однокурсником Оксаны) вошёл как-то постепенно, несколько оттеснив А. Мороза. Алексей был наделён уникальной способностью придавать своим интонациям проникновенную доверительную окраску, и этот мощный психологический рычаг в сочетании с не менее проникновенным гипнотическим взглядом, излучавшим сочувствие, понимание и участие, являлся гарантией установления доверительного контакта с собеседником. Для меня, помимо всего прочего, возникшие дружеские отношения с бывшим студентом были освящены сразу двумя матерями: Оксанина родительница упоминала об Алексее как о товарище своей дочери, а гостившая у сына его собственная мать, чиновница армавирской мэрии, благодарила меня: «Спасибо за Лёшу, что не бросаете его…»

Ни в моей семье, ни в среде, в которой я рос, традиции снимать на память какие-либо значимые события не было – не то что на видео, даже на фото. Поэтому я весьма прохладно отнёсся к его идее. Дело дошло до того, что мой студент перешёл в наступление, и я даже вынужден был… защищаться:

– А где же ты камеру возьмёшь?.. – вопрошал я. – А как обеспечишь запись с маленькой кассеты на большую? – Но ведь придётся ехать за камерой в другой город…

Но вдруг совершенно неожиданно оказалось: Алексей настолько проникся идеей запечатлеть мой день рождения, что стал просто фанатом съёмочного дела. Оказалось, что его «фанатизм» распространяется лишь на один раз, и единственный этот раз столь подвижнического отношения к видеосъёмкам – и есть мой личный праздник.

Алексей пообещал, что обязательно возьмёт видеокамеру во временное пользование у друзей. Кем являются эти друзья, мне тогда не пришло в голову задуматься. В конце концов я уступил мощному напору, и Назарко стал готовиться к «событию дня рождения», неожиданно ставшему важным и для него. Он прибыл с камерой и снимал всё действо в мельчайших подробностях (см. фото: http://h.ua/story/73565/).

Вечеринка прошла вполне прилично.

– Богатый – не тот, кто много имеет, а тот, кто ни в чём не нуждается… Но есть в мире одна вещь, в которой экземпляры вида homo sapiens нуждались, нуждаются и будут нуждаться, без чего он, экземпляр этот, не может состояться – это друзья. Их совокупность, их сумма – это и есть человек, это и есть собственно личность, – благодарил я пришедших.

– За друзей! За всех вас, кто был со мной в трудную минуту и остался рядом сейчас, когда я отмечаю свой очередной возрастной рубеж! – завершил я своё выступление.

Затем слово взял Шарел. Он говорил долго и витиевато, но горячо и искренне. Я слушал и не знал, куда деть взгляд: мне ещё никогда не приходилось слышать в свой адрес так много хороших слов. Смыслы и значения единиц, из которых состояла его пространная речь, говорили о дружбе, преданности и верности, о подлинных человеческих отношениях, об их исключительной значимости для друга. Обширный текст, состоящий из простых и искренних слов, запомнился мне навсегда, стал достоянием памяти, хранящей самые значимые события истории души. Эта «эксклюзивность» моей персоны в глазах профессора и стала для меня судьбоносной…

Назарко направил на моего друга объектив видеокамеры и фиксировал его на голландце во всё время, пока Шарел говорил, крупным планом запечатлевая каждую деталь мимики профессора, необычайный блеск его глаз, каждый полутон интонаций. Алексей снял весь спич, так увлекший координатора, всё обилие чувств, которые вкладывал тот в свои пожелания в адрес виновника торжества.

Те, кто впоследствии тщательно анализировали запись и планировали кульминационный удар в многоходовой комбинации, не могли пройти мимо того факта, что моя скромная персона занимает в жизни голландца так много места. Это обстоятельство и стало для меня роковым. Организаторов уже поджимало время, уже нужно было спешить: Киев торопил. Церемониться и миндальничать никто не стал: лес рубят – щепки летят.

Вот только о том вечере на память у меня не осталось ничего, одни воспоминания. Каким-то загадочным образом кассета с записью моего дня рождения так и не попала ко мне, как я ни старался её заполучить. Сначала Назарко сказал, что надо переписать с маленькой кассеты на большую. Потом выяснилось, что плёнка унесена хозяином камеры вместе с нею. Затем, после настоятельной просьбы, Алексей заявил, что кассету наконец забрал, но оставил её у А. Мороза. Позже выяснилось, что Мороз, переезжая из одного общежития в другое, где-то её потерял...

Когда планировалась акция по съемке моего дня рождения, заранее предполагалось, что кассета с записью ко мне не попадёт никогда. Назарко под благовидным предлогом был внедрён в число гостей в качестве… оператора СБУ. Это действо интересовало разведку чрезвычайно, так как в одном месте должны были собраться сразу все фигуранты проводимой операции, в первую очередь молодожёны.

Вскоре предстояли решающие акции в отношении голландца, и плёнка нужна была как воздух. С её помощью предполагалось избавить экспертов-психиатров от работы вслепую, от необходимости на ощупь прописывать рецепты эффективного «наезда», основывая выводы о личности Крола лишь на свидетельствах агентов, сведениях наружного наблюдения и данных многочисленных психологических тестов, к тому времени уже суммированных...

* * *

Я зашёл в комнату ясновидящей и осмотрелся. Это была каморка, узкая, как пенал. Напротив двери, в противоположном конце комнаты, было зарешёченное окно, выходившее под лестницу и лишь верхней своей частью возвышавшееся над землёй, – Мимоза снимала «офис» в полуподвале. Окно пропускало в комнатку с низким потолком мало света, поэтому в помещении, свисая на электрокабеле, постоянно горела лампочка без абажура.

Я ожидал увидеть пожилую, лет шестидесяти и почему-то толстую грузинку. Но хозяйка кабинета оказалась женщиной среднего возраста – на вид ей было лет 35. Она была смуглой, с характерными грузинскими чертами лица, среднего роста, скромно одетой. Мимоза сидела за столом вполоборота и молча разглядывала визитёра своими выразительными глазами. Она подвергла меня интенсивному «просвечиванию», длившемуся несколько мгновений, а затем улыбнулась приветливо и как-то светло, будто вспомнив или узнав меня. Все мои предубеждения против неё вместе со скепсисом по поводу абсолютно всех экстрасенсов вмиг улетучились.

Я сел за стол и положил перед собой тетрадь, испросив у Мимозы разрешения записывать. Гадалка почему-то начала с того, что спросила мои фамилию и имя, немало удивив меня. Ещё больше я удивился, когда она записала только что полученные сведения. Мимоза взяла со стола достаточно свежую колоду карт и обратилась ко мне:

– Молчи и слушай. Если что непонятно – переспроси, я плохо говорю по-русски…

Она добавила, почему-то улыбаясь, что, попав в эпицентр боестолкновения между грузинами и абхазами, пережила клиническую смерть и что якобы после этого у неё открылись исключительные способности – видеть прошлое, настоящее и будущее...

Мимоза взяла в руки колоду и крест-накрест ударила ею несколько раз по столу. На столе под стеклом красовалось несколько ликов святых и Богоматери, выполненных типографским способом, мирно сосуществовавших с визитками логопедов и бизнесменов. Гадалка спросила, продолжая держать колоду в руках:

– Какого цвета волосы и глаза у девушки, которую ты любишь? – Она вдруг неожиданно начала с темы, которую я для себя обозначил как тестовую для прояснения вопроса, существуют ли люди с экстрасенсорными способностями или нет.

Она начала именно с этого предмета, хотя существовало множество других, традиционных для мужчин: бизнес, поиски угнанного автомобиля, игра в казино, результат предстоящего матча, карьерный рост, грядущая крупная сделка.

«…волосы у девушки, которую ты любишь… – мысленно повторил я. – Глагол следует употребить в прошедшем времени: любил…»

– Волосы чёрные, глаза серые...

Мимоза, почти не тасуя, быстро и ловко извлекла из колоды бубновую даму. Мне она пояснила, что такому сочетанию цвета волос и глаз – чёрному и серому – соответствует как раз эта карта. Я саркастически отметил, что и интерес у меня в жизни бубновый.

Ясновидящая дала мне карту в руки и предложила мысленно проговаривать то, что я хочу узнать о бывшей избраннице. Пока я выполнял предписание, Мимоза сидела, сосредоточенно вперив взгляд в иконку под стеклом. Очень скоро я вернул ей бубновый символ своего прошлого. Хозяйка снова перетасовала колоду и положила её на стекло прямо поверх иконы Богоматери. Накрыв карты руками и прикрыв глаза, ясновидящая начала произносить какие-то фразы на незнакомом мне языке, очевидно, грузинском. Похоже было, что она молится. Затем Мимоза ещё раз перетасовала колоду и начала её раскладывать, давая мне при этом пояснения:

– Вот видишь, пиковая десятка в окружении четырёх шестёрок… Это означает для тебя дальнюю дорогу, которая принесёт деньги... А вот червовый король – это твой начальник…

Она метала карты умелыми движениями, параллельно продолжая свой рассказ. Я внимательно слушал её и старался записать как можно больше. Из её рассказа следовало, что я купил себе квартиру о «трёх углах». Было совершенно непонятно, что она имеет ввиду: я весьма смутно представлял себе квартиру или любое другое произведение зодчества «о трёх углах» в геометрическом смысле этих слов. Мне пришло в голову воспользоваться её рекомендациями, и я уточнил, что это означает. Гадалка пояснила, что, как она видит, я недавно стал собственником двухкомнатной квартиры с кухней…

«Удивительно!» – мелькнуло в голове: на этот момент я уже почти месяц являлся счастливым обладателем двух комнат в «коммуне», хотя кухни своей у меня не было, я пользовался лишь частью общей кухонной площади. Готовясь изменить свой гражданский статус, я обратился к своим друзьям, преуспевающим бизнесменам, с просьбой одолжить денег на недорогую квартиру в рассрочку. К моему удивлению, они выделили мне 80 процентов стоимости жилья со словами «Заработаешь – отдашь».

Я всё же не придал «квартирному прозрению» гадалки особого значения: «Мало ли… Просто совпадение, случайно угадала…»

Мимоза вещала дальше. Она сообщила вдруг, что у меня с недавних пор новая работа, связанная с большим количеством бумаг. «То-о-очно!» – полушёпотом протянул я: она говорила истинную правду: Проект JEP! Мимоза тем временем продолжала:

– У тебя есть начальник… Он иностранец… Светлый, блондин… У него серые глаза… Он высокий, худой… Работа твоя будет связана с поездками… Далеко… Это называется… дальнее зарубежье… – гадалка говорила так, будто перед её внутренним взором, медленно сменяя друг друга, демонстрировались слайды из моей личной истории.

«Истинно!» – зачарованно прошептал я: она была точна не на 95, не на 98 – на все 100 процентов! В самом деле, уже прошло полтора месяца с тех пор, как Ш. Б. Крол выиграл проект JEP № 10491-98 от 21. 12. 1998. В этом-то проекте я и занимал должность ассистента координатора. Шарел и в самом деле был высоким блондином и, естественно, иностранцем! На мне была вся русскоязычная документация, и её объём впечатлял.

– Тебе нравится девушка из другого города, приезжая… – продолжила Мимоза.

«Да! Оксана ведь – из Тирасполя! Но почему «нравится»? Должно же быть «нравилась»…»

– Она намного моложе тебя…

«Истинно! Разница в возрасте у нас с бывшей избранницей существенная…»

– Она учится… Она… э-э-э… студентка…

«Не просто студентка, а моя студентка!»

– Живёте вы… Ты и эта девушка… в одном… и том же доме…

«Правда! Правда! И ещё раз – правда!» – У меня перехватило дыхание, в глубине души начинала подниматься горячая волна невиданного жгучего доверия к этой великой женщине. Я уже не мог записывать от охватившего меня высочайшего восторга, а просто сидел с широко открытыми глазами и внимал гласу самой судьбы, ловя каждое слово, каждый звук.

– Имя твоей… э-э-э… любимой… начинается на «А»...

– Не на «А», а на «О» – её зовут Оксана, – возразил я как можно мягче, а сам скептически, с чувством какого-то злорадства подумал: «Ага! Попалась!»

Но Мимоза весьма достойно, без малейшей тени колебания, спокойно отпарировала:

– Пишется «О», а произносится «А»!

Она была права, будто у неё перед глазами находилась фонетическая транскрипция имени Оксаны.

– С Оксаной в комнате живут две девушки… Две соседки… Одну из них зовут на «Н»…

«Настя!!! Феноменально! Это же Нас-тя! Нас-тя!» – вдруг начало скандировать сознание, и я стал проваливаться в какую-то бездну, в буддизме называемую «нирвана». Бездну чистого инобытия, где существует только информация в своём чистом первозданном виде.

– …другую – на «И»…

Вторую девушку, соседку моей бывшей студентки, звали… Ира!!! «И-ра!!! И-ра!!!» – мощно вздрагивали самые основания моей личности. Это фантастическое биение шло из глубин космоса, исходило от чего-то истинного и подлинного, что существует всегда, что неизмеримо дольше одной человеческой жизни…

«Соседку моей бывш… Бывшей?! Нет! Нет, конечно! Теперь и отныне – уже не бывшей!»

У меня глаза полезли из орбит. Мимоза не могла знать заранее, сколько человек живёт с Оксаной в комнате. В конце концов, девушка могла жить и с молодым человеком, и с двумя молодыми людьми – Апокалипсис приближался. Жить моя студентка могла и с одной девушкой, и с тремя, четырьмя, или же не жить в общежитии вообще.

– У твоей девушки… У Оксаны… есть кто-то… в штанах.

Уловив мой растерянный взгляд, снова исполненный ревности, как в недавние хаотические времена, ясновидящая (отныне я был уверен: в самом высоком смысле) поспешила меня успокоить:

– Нет, не жених… В родстве у неё кто-то… мужского пола… Брат... Он болеет…

Я только слушал, пребывая в полной прострации от свершающегося на глазах чуда, некоего сверхэпохального действа. Парализованный и шокированный, слушал, не в состоянии громко вдохнуть, затаив дыхание: мне уже было известно от Тамилы Фёдоровны, что её сын серьёзно болен. Иногда мне удавалось выйти из специфического состояния, похожего на транс, и деревянным от волнения голосом переспросить Мимозу (см. фото: http://h.ua/story/73335/, http://h.ua/story/155573/) по поводу иносказаний и неточностей, воздвигнутых языковым барьером.

– Твоя Оксана… приводит к себе… парня… Появляется с ним… везде… Старается быть с ним вокруг дома… в котором вы живёте… Это – для тебя… чтобы ты ревновал...

«Так во-о-от оно что!!! Это всё её стервозность, на которую даже родная мать намекала как на недостаток!» Я вспомнил, как рано утром Оксана вместе со спутником стояла напротив моего окна и дожидалась, когда я раздвину шторы.

– Она любит тебя и уже от тебя не отходит. А с этим парнем у неё ничего нету!

Её слова звучали для меня как глас небес, как обращение ангельского сонма. Того самого, который сопровождал нас с девушкой тёмным зимним вечером, устилая путь снежной первозданной чистотой. Я вдруг остро почувствовал, что снова испытываю те же чувства, что и тогда, и даже сильнее… Всё, что теперь говорила Мимоза, я воспринимал за чистую – чистейшую! – правду. Это была истиннейшая правда из возможных! Большей и высшей истины для меня уже не существовало! Это была истина в самой последней инстанции: правда, только правда и ничего, кроме правды!

Священный страх и трепет охватили меня. Будучи сражённым наповал этой простой женщиной, я уже созрел для того, чтобы с предупредительной угодливостью следовать её советам и за ней самой, как некогда ученики за Христом, потому что «Он сказал им всё». У меня перехватило дыхание от восторга. Я был подавлен и шокирован и медленно лишался способности соображать. «Да и зачем? Зачем анализировать, делать какие-то прогнозы и прояснять перспективы?! Зачем, когда есть Мимоза? Теперь она будет думать, анализировать и делать выводы! Отныне жизнь становится райской, беззаботной и безответственной в самом высоком смысле этого слова! Отныне не нужно заботиться и ломать голову над принятием решений! Ведь это же – назад, в рай! В Эдем!»

Тут же я узнал, что вновь обретённая избранница подходит мне во всех отношениях:

– Оксана уже… не отходит от тебя… У вас будет двое детей… Старший – сын…

Сначала она использовала карты, затем перешла к кофейной гуще. Чёрно-бурая жидкость, образовавшая на донышке чашки бесформенные островки, напоминавшие пятна лунных кратеров, лишь подтвердила ту радужно оптимистическую картину, представленную картами.

Заплетающимся от волнения языком поблагодарил Мимозу и буквально вылетел от неё, сияя от счастья. Я бежал, не чуя ног. Хотелось обнять весь мир: долой проблемы, долой печаль, уныние и грусть! Да здравствует оптимизм и вера в светлое будущее каждого живущего и всего человечества в целом! Да здравствует жизнь!

Я издевательски передразнил себя: «Освобожде-е-ение!» Мной испытывалась невиданная доселе эйфория: если и есть какой-нибудь сногсшибательный наркотик, приводящий человека в счастливое состояние, то он – лишь жалкое подобие, бледная тень той дозы мистического допинга, который я только что получил!

* * *
Морозов выслушал мой рассказ молча, сосредоточенно, ничем не выдав того, что на самом деле происходило в его голове. Я, конечно же, не преминул порекомендовать другу использовать экстраординарные способности потрясшей меня женщины в благородном деле государственной безопасности, например в раскрытии резонансных преступлений – отныне я болел человеколюбием особого типа, которое было сопряжено лишь с одной рекомендацией – к Мимозе! Только к ней!

И хотя к тому времени Вова уже поведал мне, что в штате управления есть экстрасенс, я понимал: кашу маслом не испортишь! К тому же, я считал «моего» экстрасенса самым «экстрасенсорным». В ответ Морозов стал говорить невероятные вещи:

– А ты знаешь, что может сделать экстрасенс со мной и с моей семьёй? Она может такого наколдовать: порчу напустить, сглаз, какой-нибудь вред… Ещё нашлёт на меня какую-то гадость…

На факт повторного обретения мной избранницы Морозов отреагировал:

– Каким ты видишь конструктивное разрешение твоих взаимоотношений с девушкой?

Я недолго думал над поставленным вопросом: «А мне и не надо «видеть» – для этого есть Мимоза! Это она – ясно-видящая! И пророчица уже увидела, что всё и так будет хорошо! И очень скоро!»

Всё же я ответил:

– Ты знаешь, дружище… Очень многое может проясниться, если мы… ну, я и моя «пассия»… будем жить на одной стороне общежития… В одном и том же корпусе…

Мечтать о ближних к моему, третьему, этажах – скажем, четвёртом или пятом, куда бы могли переселить девушку, я не мог: это были престижные этажи, на которых селились сотрудники университета, а также чада нарождающейся украинской элиты.

– В принципе, было бы неплохо, если бы с сентября следующего учебного года моя бывшая студентка поселилась в том же корпусе, что и я. А там посмотрим…

Я знал: переселение студентов в течение семестра было запрещено, поэтому самое раннее, на что я мог рассчитывать, – это сентябрь. Даже с учётом могущественности Вовиного тестя-проректора (мною по умолчанию предполагалось, что именно к нему обратится Морозов для «конструктивного разрешения») я не мог надеяться на переезд О. Л. в неурочный период. По существующим «нормам общежития» даже ректор – да что ректор, сам министр образования! – не смог бы переселить студента посреди учебного года, тем более зимой.

Услышав рассуждение на заданную тему, Вова засветился, как электрическая лампочка. Он стал похож на сытого кота, играющего с мышкой.

– Я посмотрю, что здесь можно сделать… Хотя придётся действовать немного по-другому, – задумчиво произнёс Морозов.

* * *

Спустя несколько недель Вова пришёл ко мне на встречу с папкой, и мы, по уже установившейся традиции, «немедленно выпили». Когда оба уже были навеселе, Морозов вдруг заявил, что у них в СБУ осталась старая, с советских времён ещё, бюрократическая повинность. Она, повинность эта, заключается в следующем: на каждого иностранца, попавшего в поле зрения СБ, требуется составить психологический портрет, заполнив анкету из ста вопросов.

«Где-то я уже слышал о «старой, ещё советской, традиции»… Но где же? Ах, да: просьба Свяжина описать встречу Крола и Муравского. Николай Дмитриевич мотивировал свою просьбу «формальностью, оставшейся ещё с советских времён»…»

Я сразу же решил для себя, что не буду этого делать: «Что-то он мутит… Ведь заявил же недавно: «Крол – не наш коллега», – то есть не является сотрудником иностранной разведки». Да и делать это за спиной у Шарела мне казалось предосудительным. С другой стороны, я сгорал от нетерпения: что же за вопросы включены в эту секретную анкету?

Натолкнувшись на отказ, Вова, тем не менее, не стушевался. Он извлёк из папки перечень на трёх листах. Меня распирало от любопытства, и я стал знакомиться с содержанием. Но ничего наподобие «пожирает ли «объект» маленьких детей?» я не нашёл, хотя в глубине души рассчитывал на нечто подобное: КГБ же как-никак!

– Вот, например, вопрос: «Как такой-то реагирует на неприличные анекдоты?» – зачитывал тем временем Вова, – как бы ты на него ответил?

Я заглянул в листок: под вопросом, ниже него, располагались четыре варианта ответа. По форме это и впрямь был классический психологический тест. Окончательно поверить, что это в самом деле старая советская анкета заставила лишь группа вопросов, посвящённая отношению испытуемого к родине, месту этого понятия в системе ценностей индивида. Я слишком хорошо усвоил из процесса собственного воспитания – в школе, в ПТУ, в техникуме, в армии, – насколько большое значение придавалось официальной советской идеологией этому феномену.

Найдя в списке вопросов понятие «родина», «родная земля», равно как и некоторые другие, идеологически выдержанные, я несколько успокоился: и в самом деле было похоже на советскую бюрократическую повинность, которой нагрузили Морозова.

Я ни сном ни духом не знал, что держу в руках самую редкостную вещь за всю свою историю: мне в руки попала анкета СБУ по вербовке иностранных граждан. Это была инструкция по трансформации человеческой души – разведке предстояло чётко определить, чем именно для «объекта» является родина: голландцу уже готовилась новая родная земля, его уже ожидала филигранная подмена, а также компенсация потерянной отчизны равноценными феноменами из разряда вечных ценностей.

Я не удержался и выбрал правильный ответ из четырёх, прилагавшихся к вопросу об анекдотах, тут же пересказав Морозову несколько из коллекции Крола, которые с натяжкой можно было причислить к разряду «неприличных». Морозов скрепя сердце терпеливо выслушал короткие рассказы и даже натянуто рассмеялся: создавалось впечатление, что Вова сгорает от нетерпения, что его бьёт нервная дрожь, волнами судорог пробегавшая по телу. Я не знал тогда, что такие анекдоты для опытного психолога являются маркером, указывающим на фундаментальный факт: сублимирует ли объект, нуждается ли в женском обществе, и если нуждается, то насколько остро. Указывающим, сколько делений на специальных инфернальных шкалах определяют степень потребности в обществе женщины. А также то, каковы её, женщины, параметры…

Уже очень скоро последовал следующий вопрос, потом ещё один… Дав ответ на первый, я уже не имел морального права возражать против последовавших в обилии вопросов. Морозов лишь успевал делать пометки напротив озвученных мною вариантов ответов. Вскоре процесс увлёк и меня, и я уже полностью закрыл глаза на «вероломство» товарища, к тому же заполнение анкеты напоминало увлекательную игру, что-то наподобие кроссворда.

А тем временем графики на мониторах, холодно мерцая безжизненным светом, отражали динамику каждого значимого параметра в структуре личности Ш. Б. Крола. Ценности, интересы, волевая компонента, потребность в свободе, чувство долга, образ справедливого мироустроения, эмоции, верования, идеалы, самооценка, уровень притязаний, способность прощать, религиозное чувство, реактивность и возбудимость нервной системы, склонность к трансмиссии чужих жизненных ситуаций на свою, сыновний долг, самоидентификация, представления о добре и зле, о благом и порочном деянии, значение дружбы, родной земли – всё это скрупулёзно просчитывалось, обретая форму диаграмм, таблиц и формул, парабол и синусоид. Линия целеполагания сливалась с линией любви, семьи, продолжения рода и превращалась в доминанту всей заморской персоны. В основу грандиозного исследования легли и результаты психологических анкет, взятые не у одного десятка лиц, контактировавших с Кролом.

Данные компьютеров, бесстрастно вычерчивавшие кривые с параметрами структуры личности заезжего голландца, психологических экспертиз, графиков, формул и моделей, показали: перемена мировоззрения, в результате которой голландец вынужден был бы принять предложение от вербовщиков, возможна лишь при условии, что профессор будет чем-то очень сильно напуган. Что он начнёт испытывать животный страх – в поджилках, в самых основаниях личности, с дрожью в костном мозге, во всём своём естестве. Трагедия должна была произойти с кем-то из людей, близких ему.

Трагедии уже не могло не быть…

* * *

Однажды мы с Нельсоном и Нещеретным встретились снова: «адмирал» был действующим маклером, и я должен был увидеться с ним по поводу квартиры для Шарела, а Нещеретный почему-то изъявил желание присутствовать. Но уже спустя пять минут, будто запустив некий механизм и отрегулировав его, друг, вопреки формату встречи, засобирался, якобы вспомнив что-то, и мы уговорились с ним увидеться через три часа. Его уход послужил для Нельсона сигналом…

Я остался тет-а-тет с «Адмиралом». Он не был силён в поддержании непринуждённой беседы, поэтому в простецкой манере сразу перешёл к делу, хотя и попытался придать грядущему мероприятию форму случайного события. Он вдруг сказал, что ему надо подъехать в некое место, и предложил съездить вместе с ним. Деваться было некуда, мне предстояло убить три часа, остававшиеся до встречи с Нещеретным: моё будущее рандеву с ним имело для меня большое значение.

По дороге Евдоклименко поведал, что место, в которое мы направляемся, – приёмная ясновидящей со странным именем Мимоза. Из лаконичного повествования Нельсона явствовало, что тот записан к ней на определённое время на понедельник (была суббота), но вдруг выяснилось, что Игорь-ибн-Анатольевич не сможет прибыть к ней в назначенный час. И вот теперь этот «обязательнейший из смертных» ехал, чтобы… предупредить (!) хозяйку салона о накладке…

«Как странно! Ведь это же Нельсон, величайший в подлунном мире «сквозняк»! Этого просто не может быть! Что-то здесь не так… Ну и ну! Но, может быть, он исправляется?»

Евдоклименко, помимо всего прочего, рассказал, что Мимоза – очень эффективная ясновидящая: он успел побывать у многих экстрасенсов, но эта – самая «мощная». Улучив момент и снова выдержав многозначительную паузу, как бы невзначай, Нельсон предложил… мне вместо него посетить гадалку, воспользовавшись его очередью и предварительной записью. Немного поразмыслив, я согласился…

* * *
Через некоторое время мы с Морозовым встретились и, как всегда, «немедленно выпили», но Вова всё чего-то не договаривал. Не договаривал всю первую часть рандеву. К делу он приступил лишь спустя некоторое время. Друг начал с рассказа, что до начальства стали доходить – и неоднократно! – слухи о том, что я много говорю. И что из-за этого у Морозова возникли неприятности, ему установили жесточайший режим, а у него ребёнок. Я и сам чувствовал за собой грешок: мне в самом деле нравилось поговорить об эволюции врагов (КГБ) в друзей (СБУ), о нюансах деятельности этой спецслужбы: изложение такого рода сведений поднимало меня в глазах собеседников.

– …Поэтому… жизнь моя стала невыносимой… – Он замолчал.

Интонации друга свидетельствовали о горечи и крайней печали. Казалось, ком подкатил к его горлу и он сейчас уронит скупую мужскую слезу. «Вы видели когда-нибудь плачущего большевика? – мелькнуло в сознании, – к тому же офицера?..» Ситуация была неординарной: мне нечасто приходилось портить жизнь людям, нужно было искупать провинность. Я произнёс, вытаскивая на свет Божий слова покаяния:

– Вова, сейчас во мне говорит… не выпитый алкоголь… а простое понимание… Я сознаю вину... Обещаю тебе… впредь ни слова не скажу никому… Кому бы то ни было… о наших встречах… Этого вы от меня никогда не добьётесь, господин Гадюкин! – процитировал я детский фильм, пытаясь разрядить обстановку и свести всё к шутке.

Но Вова не спешил веселиться. Я же продолжал развивать мысль:

– Ну хочешь, я пойду к твоим начальникам и возьму вину на себя, тем более, что так оно и есть. – Мной овладело сильное желание покаяния перед другом, по моей вине оказавшимся в сложном положении.

– Поздно пить боржоми! – ответствовал Морозов: это было его любимое высказывание. – Если хочешь вытянуть и в самом деле поганую («поганый» – излюбленное словцо Морозова) ситуацию…

– Хочу! – перебил я.

– Ситуацию можно изменить, если ты дашь подписку, – тогда с меня снимут все обвинения… – друг произнёс фразу равнодушным, слишком равнодушным голосом. Казалось, он весь сжался в ожидании моей реакции.

– Конечно! Всё, что угодно! – в азарте выпалил я. Выпалил – и осёкся.

«Что я наделал?! Дал обещание – значит…» Я замолчал, обдумывая ситуацию, но вдруг заговорил Морозов, не давая мне опомниться. Он говорил горячо и живо, благодарил как за уже свершившийся факт и выражал свою признательность. Неожиданно друг предложил пойти ко мне в общежитие. По дороге он купил бутылку водки, чего раньше не делал никогда:

– Это – чтоб отметить подписку…

По дороге я твёрдо решил, что если текст будет какой-то уж слишком «подлый», то не буду подписывать, а если нейтральный – подпишу: «В конце концов, меня не убудет…»

Морозов предъявил вахтеру журналистское удостоверение, мы поднялись ко мне. В комнате он преобразился: тон стал официальным, от просительных интонаций не осталось следа. Казалось, сейчас он говорит на микрофон.

Я поставил вопрос ребром: лишь от содержания документа зависит напишу я его или нет. Вова предложил было текст, который упоминал и о «всемерном содействии», и о «регулярном донесении». Я поразился богатству форм сотрудничества моих сограждан с политической полицией страны. Всё же я отказался давать обещания столь усердного служения отечеству. Пришла очередь Морозова делать паузу. Он надолго замолчал, видно было, что Вова что-то усиленно обдумывает и что он жутко разочарован.

– Ну хорошо, – выдавил друг, – напишем такой текст: «Обязуюсь хранить в тайне информацию, полученную от сотрудников Службы безопасности Украины».

Множественное число глагола «напишем» резануло слух. Я с легкостью написал текст объёмом в одно предложение и подписал его, хотя какое-то чувство тревоги не давало покоя. Где-то в уголках сознания жило понимание некой преемственности между КГБ и СБУ, а во времена КГБ такая подписка была сродни договору о продаже души дьяволу…

* * *
К оценкам личностей Нещеретный подходил неординарно: он исповедовал фонетический принцип, поэтому решающим фактором в акте оценивания человеческих персон для него являлась благозвучность/неблагозвучность их имён:

– Плисюк… Пли-сюк… Нет, нет и ещё раз нет!!! Ну разве может нормальный человек носить такую фамилию! Ты вслушайся: «Пли-сссссс-юк!» Какая-то плесень в ней слышится, сыростью от неё так и прёт. Фу-у, гадость какая!

Нещеретному и Желтову очень нравилось то, как их хитросплетённая деятельность сказывается на ничего не подозревающих предпринимателях. Музыкантам казалось, что они, подобно древним жрецам или героям любимых мультиков, какими-то своими магическими пассами наводят на владельца «Люка» порчу, сглаз, проклятие.

– Как этот люмпен, этот торгаш, этот продавец сосисок посмел использовать дворянскую фамилию?! Смерд! Смерд! Смерд! – кричал Нещеретный, эпатируя публику, и слово «смерд» в его исполнении звучало как «смерть».

Такая хитроумная деятельность, по мнению мошенников, сильно походила на магию: уколол муляж какого-либо человека в ногу – у прототипа заболела нога. В глаз – у оригинала вытек этот орган зрения. А уж если в сердце…

Сергей Иванович Каверин осенью 1999 года, доведённый до последней черты различными проверками и вымогательством проверяющих, пришёл в налоговую милицию Приморского района Одессы. Там он извлёк из пакета припасённую заранее пластиковую бутылку с бензином и вылил её на себя. Затем чиркнул зажигалкой – и навсегда остался в сознании выживших очевидцев этой трагедии живым факелом…

Спасти его не успели. Пламя мгновенно перекинулось на пластиковые стены, подвесные потолки и прочие легко воспламеняющиеся предметы офиса. Вместе с жертвой мошеннического произвола заживо сгорели ещё пятеро сотрудников ведомства.

Преступление вызвало сильнейший резонанс в стране. В обилии созданные следственные группы, как приезжие, так и местные, расследовали громкое криминальное деяние и установили буквально все без исключения нюансы, детали, штрихи и обстоятельства совершённого злодейства. Вся картина преступления была выписана с точностью до минуты, скрупулёзно и полностью установлена вся его объективная сторона. Многочисленные члены следственной группы создали полную и исчерпывающую характеристику личности С. И. Каверина и к концу следствия знали его лучше, чем родных детей. И лишь одного не смогла установить ни одна группа: мотив столь дикого даже для коррумпированной Украины преступления.

Никто ничего не мог понять: ведь на многочисленные предприятия города проверяющие приходили достаточно часто, и не всегда эти проверки заканчивались удовлетворительно для проверяемых, но никто до сих пор не убивал себя в знак протеста!.. О подлинных мотивах самоубийства знали лишь Нещеретный да Желтов. Знала об этом и ещё одна группа лиц – офицеры УСБУ…

Службе безопасности Украины стоило огромных усилий переквалифицировать страшное событие из теракта в «самоубийство, повлёкшее тяжкие последствия», хотя технически такая переквалификация оказалась делом несложным: прокурор, осуществлявший руководство следствием, был завербован КГБ ещё во время прохождения воинской службы в рядах СА, судья – на четвёртом курсе университета, а опер МВД – когда в составе делегации от родного колхоза ездил в турпоездку по ГДР…

После этого случая Желтов и Нещеретный долго ещё, садясь за стол, чтобы выпить, одну из рюмок поднимали «за Каверина Сергея Ивановича – царство ему небесное… Пусть земля ему будет пухом…» Таким образом, коллекция крылатых выражений музыкантов пополнилась ещё одним фразеологическим оборотом.

Нещеретный с напарником сильно испугались, занервничали и запили, стараясь забыть произошедшее и готовясь отойти от дел. Но задача, главная для тех, кто до сих пор лишь снисходительно смотрел на мошеннические шалости своих подопечных, не была выполнена: «объект» так и не поучаствовал в их «акциях» и не попал на правоохранительный крючок. Самосожжение Каверина поставило на волосок от краха всю операцию по созданию «условий гарантированного поведения» лиц, причастных к операции вербовки. Поэтому «люди с обратной стороны Луны» дали команду агентам: «Действовать, но уже по-другому!» И именно поэтому спустя всего лишь несколько недель «группа Нещеретного» снова приступила к «работе». Теперь им вдруг срочно понадобился водитель…

* * *
Как мне и предписывал Нельсон, в понедельник я пришёл к Мимозе задолго до оговорённого времени. Взял с собой записную книжку, специально купленную для этого похода: я собирался конспектировать общение с ясновидящей. Для меня это был в первую очередь эксперимент. Как и водится у естествоиспытателей, это должен был быть эксперимент на самом себе...

Я с опаской вошёл во двор, и вскоре был поглощён чёрным зевом мрачного полуподвала. Извилистые коридоры наконец привели меня в тупик, представлявший собою маленькую комнату, в которой за небольшим столом сидела женщина лет шестидесяти и бросала карты. Она была невысокой, с мелкими «индейскими» чертами лица, донельзя выбеленными волосами и со странным кукольным именем Ляля. В этой комнатушке размером три на три вдоль стен были расставлены пластмассовые кресла, в которых сидело человек восемь посетителей.

Мимоза принимала в комнатушке за дверью, обитой выкрашенной белой краской жестью и выходившей в очень узкий коридор. На его стене, как раз напротив двери, была прикреплена бумажка с отксеренным текстом: «Стоять в проходе категорически запрещено!» Кто-то надписал слово и стрелкой указал, в какое место автор приписки рекомендует его вставить, дабы получить «на выходе» фразу «стоять в заднем проходе категорически запрещено!» Доморощенный Моор висел здесь многие месяцы – никто так и не удосужился заняться восстановлением его первозданности.

Бывалые люди поясняли, что стоять не разрешают не потому, что проход и в самом деле узкий и разминуться в нём сложно. Подразумевалось, что биологические поля клиента, пребывавшего у ясновидицы «в работе», и человека, стоящего близко к двери её офиса, смешивались. Происходило это якобы из-за того, что для биополей-де не существует преград, таких как стены, двери, перегородки – поля эти пересекались, вступали во взаимодействие и создавали «помехи» для реципиента.

Вскоре и я уселся в освободившееся кресло и стал украдкой рассматривать своих друзей по несчастью. «Друзья», все до единого, оказались «подругами»: вдоль стены сидели одни женщины. Дамы были в основном молодые, хотя границы этой молодости простирались достаточно далеко: от восемнадцати до тридцати пяти. Среди посетительниц ясновидящей категория «женщина богатая» была представлена исчерпывающе. По своему социальному статусу присутствовавшие здесь дивы, как правило, были «дамами просто обеспеченными». Другую категорию, менее многочисленную, составляли «дамы, обеспеченные во всех отношениях». В основном это были русские, украинки, молдаванки, но очень часто встречались и кавказские женщины.

О том, что кто-то покидает Мимозу, страждущих извещал скрип несмазанных дверных петель. Наконец скрежет позвал в дорогу и меня. Я встал неподалёку от двери, но не там, где строго запрещал стоять плакат со специфическим содержанием, а немного в стороне. Женщина, находившаяся у Мимозы, пробыла у неё стандартные двадцать минут. Наконец дверь отворилась, и теперь – для меня.

* * *
Мой брат к тому времени насовсем вернулся из Гагаузии. Теперь единственным источником существования для него был частный извоз. В тот период я лишь догадывался, что «бизнес», которым занимается Нещеретный, не совсем честный. К тому времени Игорь уже успел прославиться на весь город. Случилось это после того, как по заданию верхушки правоохранителей Одессы, пребывавшей в конфликте с мэром, мой друг летал в Вену и брал компрометирующее градоначальника интервью у криминального авторитета по кличке Ангел. За интервью Нещеретный получил пять тысяч долларов США, а по возвращении несколько месяцев жил на конспиративной квартире.

В один прекрасный момент, совершенно неожиданно, Игорь предложил заработать на «реструктуризации» уже не мне, а моему брату. Однажды друг попросил его повезти их с Желтовым в Николаевку, райцентр Одесской области, где на маслозаводе начали изготавливать твёрдые сыры. Мошенники сумели расположить к себе директора Александра Григорьевича, в силу очевидных ассоциаций тут же получившего кличку Лукашенко, и заключить с ним договор на поставку крупной партии сыра.

Мой брат был приглашён в качестве водителя, и Нещеретный заплатил ему по-царски: родственник лишился дара речи от невиданной щедрости моего друга. Увы, он тогда не знал одного: невиданная щедрость не была обусловлена личными качествами Игоря. Решение о выделении фантастической суммы принималось за пределами видимого мира, на «обратной стороне Луны». Это был крючок: за три-четыре часа поездки он заработал столько, сколько зарабатывал за неделю, занимаясь частным извозом.

Криминальный дуэт вдруг стал приглашать брата с его автомобилем в каждую поездку для получения товара «на реализацию». Сначала новый водитель выполнял поручения друзей-мошенников по заключению договоров на аренду складов, найма секретарей и грузовиков. Но всё шло по нарастающей, и следующим этапом вовлечения его в деятельность «по реструктуризации» стало получение товара, который решено было хранить на заводе «Продмаш». Нещеретный в свойственной ему манере тут же переиначил отчество директора завода «Гранитович» в «Базальтович».

К сожалению, я жил в общежитии и брата видел реже, чем Нещеретного…

* * *
Я зашёл в комнату ясновидящей и осмотрелся. Это была каморка, узкая, как пенал. Напротив двери, в противоположном конце комнаты, было зарешёченное окно, выходившее под лестницу и лишь верхней своей частью возвышавшееся над землёй, – Мимоза снимала «офис» в полуподвале. Окно пропускало в комнатку с низким потолком мало света, поэтому в помещении, свисая на электрокабеле, постоянно горела лампочка без абажура.

Я ожидал увидеть пожилую, лет шестидесяти и почему-то толстую грузинку. Но хозяйка кабинета оказалась женщиной среднего возраста – на вид ей было лет 35 (см фото: http://h.ua/story/73104/). Она была смуглой, с характерными грузинскими чертами лица, среднего роста, скромно одетой. Мимоза сидела за столом вполоборота и молча разглядывала визитёра своими выразительными глазами. Она подвергла меня интенсивному «просвечиванию», длившемуся несколько мгновений, а затем улыбнулась приветливо и как-то светло, будто вспомнив или узнав меня. Все мои предубеждения против неё вместе со скепсисом по поводу абсолютно всех экстрасенсов вмиг улетучились.

Я сел за стол и положил перед собой тетрадь, испросив у Мимозы разрешения записывать. Гадалка почему-то начала с того, что спросила мои фамилию и имя, немало удивив меня. Ещё больше я удивился, когда она записала только что полученные сведения. Мимоза взяла со стола достаточно свежую колоду карт и обратилась ко мне:

– Молчи и слушай. Если что непонятно – переспроси, я плохо говорю по-русски…

* * *
продолжение седует

В феврале я организовал встречу своего родственника Саши Ефимчука, приёмного сына моего двоюродного брата, с Морозовым. Племянник служил… в СБУ прапорщиком-связистом, ему было около 27 лет. Сухопарый и подвижный, по месту службы он получил кличку Живчик. Саша мечтал стать офицером СБУ.

Племянник нашёлся неожиданно, вдруг, хотя последние лет десять не искал со мной встречи, и лишь изредка до меня доносились вести о родственнике. По последним известиям, которым, впрочем, было года три от роду, Саша служил в СБ в звании прапорщика.

Племянник ворвался в мою тихую размеренную жизнь не с пустыми руками. Уже очень скоро родственник «просто так» подарил мне… ящик рыбных консервов, который якобы получил на службе в качестве продовольственного пайка. Все без исключения цензоры и сторожевые псы сознания восприняли этот факт однозначно: «Саша – свой!» Восприняли так, как и было задумано его организаторами. Лишь позже выяснилось: в СБУ сотрудникам не давали никаких продовольственных пайков…

Вскоре после появления племянник попросил меня познакомить его… с Морозовым:

– Это может мне пригодиться в продвижении по службе… – пояснил Саша. – Сам я не смогу с ним познакомиться: между офицерами и прапорщиками существует дистанция огромного размера...

Я с энтузиазмом принялся за организацию мероприятия, и уже скоро всё было готово для знакомства. В тот день для старшего лейтенанта СБУ Морозова почему-то не составило проблемы в самый разгар рабочего дня уйти со службы с целью… попить пива с друзьями. Он проделал путь в несколько километров и потратил два часа на выслушивание просьб, которые заведомо были не в его компетенции. Саша, завидев подходящего к нам офицера, сразу же произнёс:

– А я его знаю, он всегда фотографирует на мероприятиях управления. Он и меня однажды заснял, когда я стал чемпионом по лёгкой атлетике. Тогда я даже у «Альфы» выиграл…

Уже втроём мы некоторое время пообщались на ничего не значащие темы, и лишь затем я обратился к Морозову по поводу устройства племянника. Вова надолго замолчал – казалось, он задумался, собираясь с мыслями. Затем он выдал такое, чего я долго не мог хоть мало-мальски осмыслить. Друг неожиданно обратился к родственнику, пристально вперившись в него немигающим многозначительным взглядом: таким партнёры по карточной игре сигнализируют друг другу нечто, таким взглядом пытаются предостеречь от неверного хода:

– Саша! Ну кому ты нужен в «конторе»? Ты муфлон, у тебя мозгов не хватит стать офицером!!!

За столом повисла тишина. Родственник слушал, при этом как-то странно улыбаясь, и это была весьма необычная улыбка: казалось, он не может поверить, что услышал эту фразу от человека, с которым в дружеской компании пьёт пиво. Я тоже не мог.

Всё это было в высшей степени странно, и я пришёл к выводу: «Ведь так не бывает…» Во время той судьбоносной встречи я абсолютно не придал значения простому факту, что словцо «муфлон» в молодёжной субкультуре перестало выполнять свои бранные функции лет двадцать назад. Морозов же по каким-то специфическим законам нейрофизиологии весьма некстати извлёк его из запасников памяти, и прозвучало оно более чем искусственно. Словцо представляло собой крошечный, по ошибке озвученный фрагмент какой-то конструкции, секретной и конспиративной. Фраза, явно искусственная, была призвана убедить меня в том, что лейтенант Морозов весьма негативно относится к моему родственнику.

Саша никак не мог забыть обидных слов Морозова, и при последующих встречах каждый раз возвращался и возвращался к факту оскорбления. Казалось, племянник все не может успокоиться:

– Представляешь: он меня муфлоном обозвал! Козёл! Мудак! – Родственник всякий раз явно перебарщивал в обращении к самобытной фольклорной лексике, и я, ввиду полного отсутствия «разведывательной» квалификации, списывал этот феномен на глубину оскорбления, нанесённого ранимой душе прапорщика. Процесс дезинформирования меня имел двусторонний характер: в тандеме с племянником виртуозно работал старший лейтенант СБУ Морозов:

– Ты посуди: какой офицер из твоего родственника! Он двух слов связать не может! А эта его еврейская внешность, эти глаза навыкате?! Нет, никогда ему не быть опером!

Друг и родственник работали в паре, как два рудокопа из детской задачки, копавшие тоннель навстречу друг другу, только программу для них писал математик, программист высочайшей квалификации...

* * *

Вопрос с ремонтом «проектного» помещения не продвигался вовсе, застыв на нулевой отметке, и я вынужден был обратиться к В. В. Реуту. Тот встретил меня на редкость радушно и даже угостил кофе, а затем предложил:

– А не придти ли тебе ко мне вместе с Кролом? Поговорим, порешаем вопросы, заодно познакомишь нас…

Я нашёл предложение конструктивным и тут же позвонил голландцу. Договорились на завтра. В назначенный час мы с Шарелом переступили порог кабинета. В противоположном конце вытянутого, как пенал, помещения стоял стол, и там за компьютером восседал хозяин кабинета. У самой же двери, слева от входа, за столом с ещё одним компьютером сидел… сидел…

Я, переступив порог, автоматически посмотрел влево – и…

Не то чтобы я обомлел, нет. Я просто очень сильно удивился: слева от меня за IВМ-совместимым ПК, сосредоточенно уставившись в монитор, восседал подполковник СБУ, политический разведчик Николай Дмитриевич Свяжин. В момент нашего появления, в те первые секунды, в которые мы с голландцем оказались внутри помещения, офицер спецслужбы напряжённо, слишком напряжённо всматривался в монитор. Мне стало ясно: это знак для меня. Императив, которого нельзя ослушаться.

Мне стоило больших усилий совладать с собой и не выразить своего удивления. Я промолчал, не осознавая почему. Что-то подсказало: так надо.

В тот самый первый раз я и голландец общались с Реутом долго, очень долго, а Свяжин всё это время оставался рядом, напряжённо вслушиваясь в речь голландца и бросая на того молниеносные оценивающие взгляды, какими совсем недавно «друг» и создатель Нещеретного полковник КГБ СССР Ю.А. Милевич сканировал меня самого…

* * *

Я был уязвим для разведки с традиционной для человека обыкновенного стороны: я считал, что родственные отношения – такой вид социальной связи, который из-за своей первичности по умолчанию характеризуется взаимностью. Родственника «они» начали использовать сразу же после внедрения в моё окружение...

Очень скоро племянник позвонил и предложил встретиться. На этот раз он повёл меня не в привычном направлении, а в противоположном, руководствуясь какой-то неведомой мне логикой. Странный пируэт Саша пояснил тем, что, дескать, «именно там в продаже есть редкий сорт пива», в заключение приведя самый весомый аргумент: «Я угощаю!»

Мы с родственником двигались одной из центральных улиц. Был гололёд. Огибая двух мужчин, я подумал, что это какие-то наглецы или новые русские: «Ведь они полностью перекрыли проход для остальных… Вот народ пошёл, совсем совесть потерял!» Двое рослых мужчин почему-то выбрали для беседы посыпанную песком узкую дорожку, расчищенную в снегу посреди тротуара. Тут я услышал Сашин возглас:

– О, наши стоят!

Я оторвал взгляд от скользкой стёжки, посмотрел на двух странных собеседников – в Сашиной терминологии «наших» – и оторопел: один из них был не кто иной, как… Виктор Николаевич Муравский!

Услышанное мною осмысливалось долго. «А как же «рейтинг выше, чем у Москвы», «люди самого Ржебышевского», рекомендации Свяжина? Неужели это был спектакль?» У меня не было оснований усомниться в правдивости племянника, но тем не менее спросил:

– С чего ты взял, что это «ваши»?

Родственник оказался готовым и к этому вопросу, казалось, он ждал его: этот мой вопрос и был целью всей акции «Наши стоят». Саша сообщил, что служит в подразделении связи и часто бывает в кабинетах офицеров СБУ, проводит телефонные линии, устанавливает аппараты, ремонтирует их. Поэтому многих сотрудников управления знает в лицо.

По замыслу организаторов, я должен был отбросить прочь все догадки и на их место впустить ясное, предельно чёткое и достоверное знание: «Муравский – офицер СБУ». И – главное: я должен был сделать это знание достоянием своего голландского друга. Тот должен был отдавать себе отчёт: за поддержкой в устранении конкурента по проекту он уже обратился к СБУ, уже получил от неё помощь. Что он уже должен. А долг платежом красен...

Уже очень скоро я поступил так, как и предполагали инициаторы этого спектакля: я сообщил о невероятном факте своему голландскому другу. Кто-то решил, что пора приучать профессора из Нидерландов к мысли, что контакт с СБУ – вещь не такая уж и страшная, а местами даже приятная. Теперь оставалось лишь создать условия, чтобы голландец снова обратился к всемогущему Муравскому. Сознательно обратился к «конторе»...

На этот же период приходятся и изменения в поведении голландской возлюбленной. Она вдруг поведала человечеству, которое внимало ей ушами двух своих лучших представителей, то есть моими и Крола, презанимательнейший рассказ. Как-то в компании с влюблёнными я посетил фешенебельное кафе, претендующее на изысканность обслуживания. В качестве иллюстрации неожиданных реакций клиентов на подобную экстравагантность общепита Наташа рассказала следующее: её знакомый вместе со своей женой посетил японский ресторан. Официант поставил перед ними на стол странные сосуды с непонятным блюдом под совершенно прозрачным соусом, напоминавшим… простую воду.

Супруга попыталась при помощи ножа и вилки вкусить от неведомого яства из Страны восходящего солнца, но – увы! Все попытки оказались тщетными. Настойчивость дамы в корне пресёк вовремя подоспевший официант. Он пояснил упорствующей женщине, что два «блюда под соусом» – это всего лишь сосуды с тёплой водой для умывания рук, а разноцветная пара предметов – это… национальные японские салфетки.

Рассказ как рассказ, если бы не одна деталь: Наташин знакомый, посещавший японское заведение, был… полковником КГБ. Наташа завершила свой рассказ. Взгляд её неопределённого цвета глаз оставался незамутнёно чистым: sancta simplicitas.

Голландская пассия явно переусердствовала в своём намерении ввести в сознание жениха такой «простой и человечный» образ офицера зловещей спецслужбы: своё незамысловатое повествование она повторила ещё несколько раз с интервалом в пару недель. Такая частота наводила на мысль: «Сроки поджимают, и кто-то очень спешит с инъекциями в сознание доктора Крола»…

* * *

Я продолжал встречаться с Нещеретным, с его окружением. Однажды мы с другом сидели в баре, и с нами был Нельсон, он же Игорь Анатольевич Евдоклименко. Мы общались, убивая время и ведя разговоры на самые общие темы, касаясь всего на свете: от вопроса кем был «товарищ Освальдо Дортикос» до внешности новой барменши.

И. А. Евдоклименко вызывал ассоциации со словом «широкополый» и сильно походил на новенькую, с иголочки ковбойскую шляпу. Со шляпой всё было в порядке, а вот ковбой, скрывавшийся под ней, был личностью философической, ироничной и даже весёлой, наделённой к тому же романтическим шармом героя-одиночки. Впрочем, юмор североамериканского пастуха был несколько однобоким и упрощённым и сводился к тому, чтобы палить из револьвера над ухом у лошади, несущей седока: лошадь несла.

Нещеретный вышел по делам, и мы с Евдоклименко остались с глазу на глаз. Игорь почему-то вдруг замолчал. Он стал держать паузу, которая затянулась надолго: мой собеседник, по-видимому, собирался с какими-то неординарными мыслями, обуявшими его. Я уловил это и уже сам сидел в ожидании рождения эпохального высказывания.

Наконец, решившись на отчаянный шаг, мой визави позвал:

– Фёдорович!

Я уже и так был в полной боевой готовности:

– Да… – меня заинтриговало то, что предчувствия сбываются.

Нельсон выждал ещё секунд десять, доведя меня, как ему казалось, до состояния исступлённого любопытства, а затем произнёс внушительно, с интонациями доверительности в голосе:

– А я – майор!..

– ???!!! – я на мгновение лишился дара речи.

– Майор СБУ! – Нельсон уже не скупился на детали, решившись эффектным мазком завершить дорогую его сердцу конструкцию.

«Но ведь это же неправда, – подумал я, – ведь это никакой не майор, это всего лишь Нельсон! Хотя, может быть, он – народный майор…»

Увы! Я тогда ещё не знал, что обычных граждан моей страны просто подмывает представляться сотрудниками СБУ, как только они, сотрудники этой спецслужбы, вступили с ними в контакт… В тот момент мне не под силу было оценить те масштабы, которые обрёл в нашем обществе институт «народных» лейтенантов, майоров и полковников, – агентов-осведомителей политической полиции страны, СБУ.

Но Игорь Анатольевич ничего не подозревал о моём внутреннем диалоге. Он снова начал тянуть паузу, совершенно неоправданно предвкушая, что я сейчас брошусь ему на шею со слезами умиления по поводу услышанного. Не дождавшись никакой реакции, а уловив лишь недоверие, лёгкой дымкой повисшее в воздухе, мой собеседник не поверил своим напрягшимся в сладостном томлении органам чувств и решил усилить «шокирующий эффект» приведением ещё более значимых деталей:

– А Нещеретный ещё выше! Он вообще – подполковник!

Нужно было видеть преобразившееся лицо «маленького человека», созерцать, сколько достоинства вдруг начало сквозить в его поведении! Подобно тому, как цифра номинала казначейского билета базируется на достоинстве золота, хранящегося в подвалах Гохрана, точно так распиравшее Нельсона самодовольство зиждилось на зловещих подвалах самой Лубянки, а также на его личном знакомстве с Дзержинским, Берия и Андроповым.

Игорь Анатольевич Евдоклименко славился наличием целого сонма весьма специфических качеств и, в первую очередь, своей крайней неорганизованностью: с кем бы Нельсон ни договаривался о чём бы то ни было – всегда подводил, не приходя на встречу вовсе или же являясь в лучшем случае через час. История ещё не знала эпизода, чтобы он пришёл вовремя: Евдоклименко был патологически безалаберным человеком.

Вскоре вернулся Нещеретный. Вдруг Нельсон произнёс фразу, которая первоначально ничем не привлекла моего внимания и прошла почти незамеченной мимо «сторожевых псов» сознания. Лишь гораздо позже, анализируя необъяснимые события, начавшие вдруг происходить вокруг меня, я извлёк из запасников это неосторожное высказывание Нельсона. «Адмирал» по обыкновению оправдывающимся тоном произнёс:

– О, Игорь, чуть не забыл… Снова те эсбэушники звонили… Я снова к ним не попал… Проспал… Ну, ты знаешь… Но теперь я договорился с ними на три, и у меня скоро встреча. – Игорь Анатольевич отнюдь не был Цицероном, и слово «встреча» в его исполнении звучало как «встлеца».

Нельсон покинул нас: какой-то невиданный стимул заставил его быть пунктуальным в исполнении своих договорённостей с сотрудниками СБУ…

* * *

Самой любимой фирмой мошенников и, соответственно, «изделием в резине» – печатью – была реально существовавшая фирма «Люк», производившая мясопродукты в вакуумной упаковке. Когда-то, на заре своего мошеннического бизнеса, в году 1995-м или 96-м, Нещеретный и Желтов «кинули» и эту фирму. С тех пор в их арсенале и пребывала печать предприятия с красивым именем «Люк».

Нещеретному, привыкшему эпатировать публику антисемитской риторикой и уже порядком вошедшему в роль, весьма импонировали литературная фамилия и классически славянские имя и отчество собственника предприятия: имея фальшивую печать, он с удовольствием представлялся своим жертвам Сергеем Ивановичем Кавериным (так звали подлинного учредителя фирмы «Люк»).

После каждой мошеннической операции, проводившейся от имени этого предприятия, последствия для «оригинала» бывали весьма специфическими и всегда выражались в жёстком «наезде» оперативников УБЭПа, налоговой инспекции, налоговой милиции, УБОПа на подлинную фирму: потерпевшие всегда жаловались, что их обманул именно «негодяй Каверин», собственник такой-то фирмы.

В доказательство оправданности своих претензий к «Люку» жертвы демонстрировали правоохранителям договоры, накладные, расписки, заверенные печатью и штампом именно этого предприятия со всеми его реквизитами, классификационными и идентификационными кодами, налоговым номером, юридическим адресом.

После каждого обращения жертв в правоохранительные органы, последние скопом накидывались на «изощрённого, коварного и особо опасного преступника» С. И. Каверина, переворачивая всё вверх дном и поражаясь изворотливости отпетого мошенника, успевшего спрятать все концы в воду. Каждый раз, приступая к проведению оперативно-разыскного мероприятия, силовики азартно, с энтузиазмом потирали руки: «На этот раз не уйдёт!» Большинство «прессовавших» предпринимателя милиционеров пребывали в полной уверенности: «Каверин – мошенник, дерзко обманывающий партнёров и вовремя скрывающий улики. Пора остановить беспредельщика!»

Настоящему Каверину не единожды приходилось слышать одну и ту же, с небольшими вариациями, фразу:

– Слушай, ты, подонок Каверин! Таких, как ты, я отлавливал пачками! Я – опер, слышишь! О-пер! Я вашего брата за версту вижу, нюхом чую, из-под земли достаю… Ты от меня не уйдёшь! Костьми лягу, но докажу, что это ты – именно ты! – «кидаешь» честных предпринимателей! Сегодня нам просто не повезло, мы опоздали, ты успел спрятать улики… Суши сухари, подонок! – изобличить особо опасного расхитителя коллективной собственности силовики почитали чуть ли не священным долгом…

Жалобы жертв «беспредельщика» из фирмы «Люк» всё продолжали поступать, и с регулярностью раз-два в месяц ложились на столы правоохранителей разного уровня, географии и ведомственной принадлежности. Силовики поняли: Каверин обнаглел донельзя.

С этим нужно было что-то делать…

* * *

http://h.ua/story/72872/

В феврале я организовал встречу своего родственника Саши Ефимчука, приёмного сына моего двоюродного брата, с Морозовым. Племянник служил… в СБУ прапорщиком-связистом, ему было около 27 лет. Сухопарый и подвижный, по месту службы он получил кличку Живчик. Саша мечтал стать офицером СБУ.

Племянник нашёлся неожиданно, вдруг, хотя последние лет десять не искал со мной встречи, и лишь изредка до меня доносились вести о родственнике. По последним известиям, которым, впрочем, было года три от роду, Саша служил в СБ в звании прапорщика.

Племянник ворвался в мою тихую размеренную жизнь не с пустыми руками. Уже очень скоро родственник «просто так» подарил мне… ящик рыбных консервов, который якобы получил на службе в качестве продовольственного пайка. Все без исключения цензоры и сторожевые псы сознания восприняли этот факт однозначно: «Саша – свой!» Восприняли так, как и было задумано его организаторами. Лишь позже выяснилось: в СБУ сотрудникам не давали никаких продовольственных пайков…

Вскоре после появления племянник попросил меня познакомить его… с Морозовым:

– Это может мне пригодиться в продвижении по службе… – пояснил Саша. – Сам я не смогу с ним познакомиться: между офицерами и прапорщиками существует дистанция огромного размера...

Я с энтузиазмом принялся за организацию мероприятия, и уже скоро всё было готово для знакомства. В тот день для старшего лейтенанта СБУ Морозова почему-то не составило проблемы в самый разгар рабочего дня уйти со службы с целью… попить пива с друзьями. Он проделал путь в несколько километров и потратил два часа на выслушивание просьб, которые заведомо были не в его компетенции. Саша, завидев подходящего к нам офицера, сразу же произнёс:

– А я его знаю, он всегда фотографирует на мероприятиях управления. Он и меня однажды заснял, когда я стал чемпионом по лёгкой атлетике. Тогда я даже у «Альфы» выиграл…

Уже втроём мы некоторое время пообщались на ничего не значащие темы, и лишь затем я обратился к Морозову по поводу устройства племянника. Вова надолго замолчал – казалось, он задумался, собираясь с мыслями. Затем он выдал такое, чего я долго не мог хоть мало-мальски осмыслить. Друг неожиданно обратился к родственнику, пристально вперившись в него немигающим многозначительным взглядом: таким партнёры по карточной игре сигнализируют друг другу нечто, таким взглядом пытаются предостеречь от неверного хода:

– Саша! Ну кому ты нужен в «конторе»? Ты муфлон, у тебя мозгов не хватит стать офицером!!!

За столом повисла тишина. Родственник слушал, при этом как-то странно улыбаясь, и это была весьма необычная улыбка: казалось, он не может поверить, что услышал эту фразу от человека, с которым в дружеской компании пьёт пиво. Я тоже не мог.

Всё это было в высшей степени странно, и я пришёл к выводу: «Ведь так не бывает…» Во время той судьбоносной встречи я абсолютно не придал значения простому факту, что словцо «муфлон» в молодёжной субкультуре перестало выполнять свои бранные функции лет двадцать назад. Морозов же по каким-то специфическим законам нейрофизиологии весьма некстати извлёк его из запасников памяти, и прозвучало оно более чем искусственно. Словцо представляло собой крошечный, по ошибке озвученный фрагмент какой-то конструкции, секретной и конспиративной. Фраза, явно искусственная, была призвана убедить меня в том, что лейтенант Морозов весьма негативно относится к моему родственнику.

Саша никак не мог забыть обидных слов Морозова, и при последующих встречах каждый раз возвращался и возвращался к факту оскорбления. Казалось, племянник все не может успокоиться:

– Представляешь: он меня муфлоном обозвал! Козёл! Мудак! – Родственник всякий раз явно перебарщивал в обращении к самобытной фольклорной лексике, и я, ввиду полного отсутствия «разведывательной» квалификации, списывал этот феномен на глубину оскорбления, нанесённого ранимой душе прапорщика. Процесс дезинформирования меня имел двусторонний характер: в тандеме с племянником виртуозно работал старший лейтенант СБУ Морозов:

– Ты посуди: какой офицер из твоего родственника! Он двух слов связать не может! А эта его еврейская внешность, эти глаза навыкате?! Нет, никогда ему не быть опером!

Друг и родственник работали в паре, как два рудокопа из детской задачки, копавшие тоннель навстречу друг другу, только программу для них писал математик, программист высочайшей квалификации...

* * *

Вопрос с ремонтом «проектного» помещения не продвигался вовсе, застыв на нулевой отметке, и я вынужден был обратиться к В. В. Реуту. Тот встретил меня на редкость радушно и даже угостил кофе, а затем предложил:

– А не придти ли тебе ко мне вместе с Кролом? Поговорим, порешаем вопросы, заодно познакомишь нас…

Я нашёл предложение конструктивным и тут же позвонил голландцу. Договорились на завтра. В назначенный час мы с Шарелом переступили порог кабинета. В противоположном конце вытянутого, как пенал, помещения стоял стол, и там за компьютером восседал хозяин кабинета. У самой же двери, слева от входа, за столом с ещё одним компьютером сидел… сидел…

Я, переступив порог, автоматически посмотрел влево – и…

Не то чтобы я обомлел, нет. Я просто очень сильно удивился: слева от меня за IВМ-совместимым ПК, сосредоточенно уставившись в монитор, восседал подполковник СБУ, политический разведчик Николай Дмитриевич Свяжин. В момент нашего появления, в те первые секунды, в которые мы с голландцем оказались внутри помещения, офицер спецслужбы напряжённо, слишком напряжённо всматривался в монитор. Мне стало ясно: это знак для меня. Императив, которого нельзя ослушаться.

Мне стоило больших усилий совладать с собой и не выразить своего удивления. Я промолчал, не осознавая почему. Что-то подсказало: так надо.

В тот самый первый раз я и голландец общались с Реутом долго, очень долго, а Свяжин всё это время оставался рядом, напряжённо вслушиваясь в речь голландца и бросая на того молниеносные оценивающие взгляды, какими совсем недавно «друг» и создатель Нещеретного полковник КГБ СССР Ю.А. Милевич сканировал меня самого…

* * *

Я был уязвим для разведки с традиционной для человека обыкновенного стороны: я считал, что родственные отношения – такой вид социальной связи, который из-за своей первичности по умолчанию характеризуется взаимностью. Родственника (см. фото: http://h.ua/story/72872/) «они» начали использовать сразу же после внедрения в моё окружение...

Очень скоро племянник позвонил и предложил встретиться. На этот раз он повёл меня не в привычном направлении, а в противоположном, руководствуясь какой-то неведомой мне логикой. Странный пируэт Саша пояснил тем, что, дескать, «именно там в продаже есть редкий сорт пива», в заключение приведя самый весомый аргумент: «Я угощаю!»

Мы с родственником двигались одной из центральных улиц. Был гололёд. Огибая двух мужчин, я подумал, что это какие-то наглецы или новые русские: «Ведь они полностью перекрыли проход для остальных… Вот народ пошёл, совсем совесть потерял!» Двое рослых мужчин почему-то выбрали для беседы посыпанную песком узкую дорожку, расчищенную в снегу посреди тротуара. Тут я услышал Сашин возглас:

– О, наши стоят!

Я оторвал взгляд от скользкой стёжки, посмотрел на двух странных собеседников – в Сашиной терминологии «наших» – и оторопел: один из них был не кто иной, как… Виктор Николаевич Муравский!

Услышанное мною осмысливалось долго. «А как же «рейтинг выше, чем у Москвы», «люди самого Ржебышевского», рекомендации Свяжина? Неужели это был спектакль?» У меня не было оснований усомниться в правдивости племянника, но тем не менее спросил:

– С чего ты взял, что это «ваши»?

Родственник оказался готовым и к этому вопросу, казалось, он ждал его: этот мой вопрос и был целью всей акции «Наши стоят». Саша сообщил, что служит в подразделении связи и часто бывает в кабинетах офицеров СБУ, проводит телефонные линии, устанавливает аппараты, ремонтирует их. Поэтому многих сотрудников управления знает в лицо.

По замыслу организаторов, я должен был отбросить прочь все догадки и на их место впустить ясное, предельно чёткое и достоверное знание: «Муравский – офицер СБУ». И – главное: я должен был сделать это знание достоянием своего голландского друга. Тот должен был отдавать себе отчёт: за поддержкой в устранении конкурента по проекту он уже обратился к СБУ, уже получил от неё помощь. Что он уже должен. А долг платежом красен...

Уже очень скоро я поступил так, как и предполагали инициаторы этого спектакля: я сообщил о невероятном факте своему голландскому другу. Кто-то решил, что пора приучать профессора из Нидерландов к мысли, что контакт с СБУ – вещь не такая уж и страшная, а местами даже приятная. Теперь оставалось лишь создать условия, чтобы голландец снова обратился к всемогущему Муравскому. Сознательно обратился к «конторе»...

На этот же период приходятся и изменения в поведении голландской возлюбленной. Она вдруг поведала человечеству, которое внимало ей ушами двух своих лучших представителей, то есть моими и Крола, презанимательнейший рассказ. Как-то в компании с влюблёнными я посетил фешенебельное кафе, претендующее на изысканность обслуживания. В качестве иллюстрации неожиданных реакций клиентов на подобную экстравагантность общепита Наташа рассказала следующее: её знакомый вместе со своей женой посетил японский ресторан. Официант поставил перед ними на стол странные сосуды с непонятным блюдом под совершенно прозрачным соусом, напоминавшим… простую воду.

Супруга попыталась при помощи ножа и вилки вкусить от неведомого яства из Страны восходящего солнца, но – увы! Все попытки оказались тщетными. Настойчивость дамы в корне пресёк вовремя подоспевший официант. Он пояснил упорствующей женщине, что два «блюда под соусом» – это всего лишь сосуды с тёплой водой для умывания рук, а разноцветная пара предметов – это… национальные японские салфетки.

Рассказ как рассказ, если бы не одна деталь: Наташин знакомый, посещавший японское заведение, был… полковником КГБ. Наташа завершила свой рассказ. Взгляд её неопределённого цвета глаз оставался незамутнёно чистым: sancta simplicitas.

Голландская пассия явно переусердствовала в своём намерении ввести в сознание жениха такой «простой и человечный» образ офицера зловещей спецслужбы: своё незамысловатое повествование она повторила ещё несколько раз с интервалом в пару недель. Такая частота наводила на мысль: «Сроки поджимают, и кто-то очень спешит с инъекциями в сознание доктора Крола»…

* * *

Я продолжал встречаться с Нещеретным, с его окружением. Однажды мы с другом сидели в баре, и с нами был Нельсон, он же Игорь Анатольевич Евдоклименко. Мы общались, убивая время и ведя разговоры на самые общие темы, касаясь всего на свете: от вопроса кем был «товарищ Освальдо Дортикос» до внешности новой барменши.

И. А. Евдоклименко вызывал ассоциации со словом «широкополый» и сильно походил на новенькую, с иголочки ковбойскую шляпу. Со шляпой всё было в порядке, а вот ковбой, скрывавшийся под ней, был личностью философической, ироничной и даже весёлой, наделённой к тому же романтическим шармом героя-одиночки. Впрочем, юмор североамериканского пастуха был несколько однобоким и упрощённым и сводился к тому, чтобы палить из револьвера над ухом у лошади, несущей седока: лошадь несла.

Нещеретный вышел по делам, и мы с Евдоклименко остались с глазу на глаз. Игорь почему-то вдруг замолчал. Он стал держать паузу, которая затянулась надолго: мой собеседник, по-видимому, собирался с какими-то неординарными мыслями, обуявшими его. Я уловил это и уже сам сидел в ожидании рождения эпохального высказывания.

Наконец, решившись на отчаянный шаг, мой визави позвал:

– Фёдорович!

Я уже и так был в полной боевой готовности:

– Да… – меня заинтриговало то, что предчувствия сбываются.

Нельсон выждал ещё секунд десять, доведя меня, как ему казалось, до состояния исступлённого любопытства, а затем произнёс внушительно, с интонациями доверительности в голосе:

– А я – майор!..

– ???!!! – я на мгновение лишился дара речи.

– Майор СБУ! – Нельсон уже не скупился на детали, решившись эффектным мазком завершить дорогую его сердцу конструкцию.

«Но ведь это же неправда, – подумал я, – ведь это никакой не майор, это всего лишь Нельсон! Хотя, может быть, он – народный майор…»

Увы! Я тогда ещё не знал, что обычных граждан моей страны просто подмывает представляться сотрудниками СБУ, как только они, сотрудники этой спецслужбы, вступили с ними в контакт… В тот момент мне не под силу было оценить те масштабы, которые обрёл в нашем обществе институт «народных» лейтенантов, майоров и полковников, – агентов-осведомителей политической полиции страны, СБУ.

Но Игорь Анатольевич ничего не подозревал о моём внутреннем диалоге. Он снова начал тянуть паузу, совершенно неоправданно предвкушая, что я сейчас брошусь ему на шею со слезами умиления по поводу услышанного. Не дождавшись никакой реакции, а уловив лишь недоверие, лёгкой дымкой повисшее в воздухе, мой собеседник не поверил своим напрягшимся в сладостном томлении органам чувств и решил усилить «шокирующий эффект» приведением ещё более значимых деталей:

– А Нещеретный ещё выше! Он вообще – подполковник!

Нужно было видеть преобразившееся лицо «маленького человека», созерцать, сколько достоинства вдруг начало сквозить в его поведении! Подобно тому, как цифра номинала казначейского билета базируется на достоинстве золота, хранящегося в подвалах Гохрана, точно так распиравшее Нельсона самодовольство зиждилось на зловещих подвалах самой Лубянки, а также на его личном знакомстве с Дзержинским, Берия и Андроповым.

Игорь Анатольевич Евдоклименко славился наличием целого сонма весьма специфических качеств и, в первую очередь, своей крайней неорганизованностью: с кем бы Нельсон ни договаривался о чём бы то ни было – всегда подводил, не приходя на встречу вовсе или же являясь в лучшем случае через час. История ещё не знала эпизода, чтобы он пришёл вовремя: Евдоклименко был патологически безалаберным человеком.

Вскоре вернулся Нещеретный. Вдруг Нельсон произнёс фразу, которая первоначально ничем не привлекла моего внимания и прошла почти незамеченной мимо «сторожевых псов» сознания. Лишь гораздо позже, анализируя необъяснимые события, начавшие вдруг происходить вокруг меня, я извлёк из запасников это неосторожное высказывание Нельсона. «Адмирал» по обыкновению оправдывающимся тоном произнёс:

– О, Игорь, чуть не забыл… Снова те эсбэушники звонили… Я снова к ним не попал… Проспал… Ну, ты знаешь… Но теперь я договорился с ними на три, и у меня скоро встреча. – Игорь Анатольевич отнюдь не был Цицероном, и слово «встреча» в его исполнении звучало как «встлеца».

Нельсон покинул нас: какой-то невиданный стимул заставил его быть пунктуальным в исполнении своих договорённостей с сотрудниками СБУ…

* * *

Самой любимой фирмой мошенников и, соответственно, «изделием в резине» – печатью – была реально существовавшая фирма «Люк», производившая мясопродукты в вакуумной упаковке. Когда-то, на заре своего мошеннического бизнеса, в году 1995-м или 96-м, Нещеретный и Желтов «кинули» и эту фирму. С тех пор в их арсенале и пребывала печать предприятия с красивым именем «Люк».

Нещеретному, привыкшему эпатировать публику антисемитской риторикой и уже порядком вошедшему в роль, весьма импонировали литературная фамилия и классически славянские имя и отчество собственника предприятия: имея фальшивую печать, он с удовольствием представлялся своим жертвам Сергеем Ивановичем Кавериным (так звали подлинного учредителя фирмы «Люк»).

После каждой мошеннической операции, проводившейся от имени этого предприятия, последствия для «оригинала» бывали весьма специфическими и всегда выражались в жёстком «наезде» оперативников УБЭПа, налоговой инспекции, налоговой милиции, УБОПа на подлинную фирму: потерпевшие всегда жаловались, что их обманул именно «негодяй Каверин», собственник такой-то фирмы.

В доказательство оправданности своих претензий к «Люку» жертвы демонстрировали правоохранителям договоры, накладные, расписки, заверенные печатью и штампом именно этого предприятия со всеми его реквизитами, классификационными и идентификационными кодами, налоговым номером, юридическим адресом.

После каждого обращения жертв в правоохранительные органы, последние скопом накидывались на «изощрённого, коварного и особо опасного преступника» С. И. Каверина, переворачивая всё вверх дном и поражаясь изворотливости отпетого мошенника, успевшего спрятать все концы в воду. Каждый раз, приступая к проведению оперативно-разыскного мероприятия, силовики азартно, с энтузиазмом потирали руки: «На этот раз не уйдёт!» Большинство «прессовавших» предпринимателя милиционеров пребывали в полной уверенности: «Каверин – мошенник, дерзко обманывающий партнёров и вовремя скрывающий улики. Пора остановить беспредельщика!»

Настоящему Каверину не единожды приходилось слышать одну и ту же, с небольшими вариациями, фразу:

– Слушай, ты, подонок Каверин! Таких, как ты, я отлавливал пачками! Я – опер, слышишь! О-пер! Я вашего брата за версту вижу, нюхом чую, из-под земли достаю… Ты от меня не уйдёшь! Костьми лягу, но докажу, что это ты – именно ты! – «кидаешь» честных предпринимателей! Сегодня нам просто не повезло, мы опоздали, ты успел спрятать улики… Суши сухари, подонок! – изобличить особо опасного расхитителя коллективной собственности силовики почитали чуть ли не священным долгом…

Жалобы жертв «беспредельщика» из фирмы «Люк» всё продолжали поступать, и с регулярностью раз-два в месяц ложились на столы правоохранителей разного уровня, географии и ведомственной принадлежности. Силовики поняли: Каверин обнаглел донельзя.

С этим нужно было что-то делать…

* * *

Вскоре я был у Игоря. Мы сели к столу и выполнили все новогодние ритуалы: проводили старый год, затем стоя выпили шампанского под речи украинского и российского президентов. Еда была обильной – по-видимому, накануне Игорь вкупе с Желтовым кого-то «кинул». К половине четвёртого я заметил, что за столом установилась сонная атмосфера и что меня просто терпят. Пора было уходить.

И я пошёл куда глаза глядят. Впереди по курсу бурлила жизнь. Весёлые ватаги, компании и группы сновали взад-вперёд, были слышны пьяные возгласы и радостные крики, смех, всеобщая радость – всё это казалось коллективным безумием, каким-то групповым помешательством: «Какая радость, какой праздник, если всё так плохо?!» Плохо, потому что всё разлетелось в прах и дым...

Я явственно представил себе процесс умирания. Строчки, всплывшие из глубин сознания, непрестанно сверлили мозг:

Всё пепел, призрак, пыль и дым,

Исчезнет всё, как вихрь пыльный,

И перед смертью мы стоим

И безоружны, и бессильны.

Рука могучего слаба,

Бессильны царские веленья.

Прими усопшего раба

В свои небесные селенья...

Я шёл по улице нетрезвый – больше от свалившегося на меня несчастья, чем от вина. Зашёл в одно кафе, посидел. Во втором уселся за столик, посмотрел на публику. В каком-то из последующих питейных заведений засел надолго и, отводя душу, смотрел телевизор. Вскоре вышел на улицу, в сереющее и грязное наваждение утреннего марева.

Я не вошёл в общежитие сразу, а обошёл его с другой стороны, с той, с которой я обычно смотрел на заветное окно. В неверном свете наступавшего утра возвышавшаяся надо мной громада девятиэтажки выглядела мрачно и угрюмо, символизируя произошедшую накануне катастрофу, а я у её подножия казался себе ещё более беспомощным. На сером фоне побелённых стен зловеще чернели глазницы окон, скрывая в себе какую-то враждебную мне субстанцию, грозную и жестокую. Во всём огромном здании – ни огонька, ни одной живой души. Казалось, какой-то внезапный мор опустошил его и в округе вовсю пахло смертью.

Фантасмагория!

Вошёл внутрь. На вахте дремала вчерашняя вахтёрша. Мне её было жаль: ей выпало дежурить в новогоднюю ночь. Всегда в минуты ощущения беды я ловил себя на мысли, что мне особенно жалко сирых и убогих, всех обиженных судьбой: инвалидов, нищих, детей-попрошаек, проституток, бабушек, бездомных собак, кошек, насекомых – всё живое. Поэтические образы в воспалённом мозгу всплывали непредсказуемо и немотивированно, как баннеры в интернет-окне:

Жаль мне себя немного,

Жалко бездомных собак.

Эта кривая дорога

Меня привела в кабак…

Зайдя в общежитие и сказав вахтёру, что меня ждут в компании, пошёл на «юридическую» сторону. Я медленно поднимался по лестнице. В здании стояла мёртвая тишина, не было слышно ни звука, и это наводило на мысли о кораблях-призраках, загадочным и зловещим образом покинутых командой. За маленькими окнами лестницы начинало сереть утро, тени дверных проёмов скрывали каких-то фантастических существ, каких-то фольклорных тварей – будто я находился не в жилище правоведов, где в воздухе должна была витать некая квинтэссенция рационалистического подхода к явлениям действительности, а в волшебном сказочном лесу, полном опасностей:

Вдоль дороги лес густой

С бабами-ягами,

А в конце дороги той

Плаха с топорами.

Разочарование происходящим, выводами из реконструируемой действительности, пошатнувшаяся вера в Провидение диктовали продолжение:

И ни церковь, и ни кабак –

Ничего не свято!

Нет, ребята… Всё – не так!

Всё – не так, ребята!

Как-то неосознанно я прошёлся по седьмому этажу, затем по девятому и лишь после спустился на восьмой. Меня влекла туда непреодолимая сила: слишком свежим оставалось чувство всеохватывающего оптимизма, который накануне вселяли в меня немотивированные приглашения Мороза. Я был преподавателем, и мои производственные отношения со студентом не были столь дружескими, чтоб он запросто мог пригласить меня на встречу Нового года. Что-то другое побудило его сделать это предложение. «Или кто-то», – пришёл я к выводу. Существовала какая-то неизъяснимая тайна, которую я, сам того не осознавая, сейчас шёл прояснять.

Нигде ни души. Я подошёл к Оксаниному блоку, прислушался: тишина. Осторожно толкнул первую дверь – та медленно стала открываться. В коридоре блока было темно. Я протиснулся внутрь, затем поочерёдно подошёл к дверям комнат, прислушался – нигде ни звука: ни радио, оставленного на сон грядущий, под которое любили засыпать студенты, ни голосов, ни храпа или сопения спящих.

Тогда я постучал – сначала в одну, а затем в другую двери. Такая идея могла прийти только в нетрезвую голову. Нетрезвую, в первую очередь, от сильнейшего гнёта, от контраста между полюсами недавней надежды и нынешним её крушением. Никто не откликнулся. Вывод, промелькнувший в затуманенном мозгу, был однозначным: никого нет дома. Я постоял, осмысливая ситуацию: мне вдруг остро захотелось попасть за заветную дверь – там меня ждала разгадка...

Включив свет в коридоре блока и безрезультатно промучавшись минут пятнадцать в попытках «цивилизованного» взлома двери, я вышел из себя и, забывшись, начал наносить удары ногой. Та с каждым «прикосновением» поддавалась всё больше, постепенно отходя от первоначального положения. Я нанёс ещё несколько кульминационных ударов – настолько сильный азарт меня охватил – и дверь с шумом осыпающейся штукатурки и треском разлетающегося в щепки наличника отворилась.

Даже в полумраке комнаты бросался в глаза порядок, поддерживавшийся в ней. Чувство гордости за избранницу, смешанное с горечью утраты, промелькнуло в сознании. Присев на заветную кровать, я посидел так несколько минут, приходя в себя и собирая воедино обрывки мрачных ощущений, представлений и восприятий. От напряжения мысли одна безумнее другой двоились, троились, множились, как эхо в ущелье.

Затем я как-то непроизвольно стал осматривать вещи О. Л. В тумбочке аккуратной стопкой были сложены блокноты, записная книжка, студенческий, проездной и читательский билеты. Тут же обнаружилась годичной давности квитанция из киевского пункта обмена валюты (тогда я придумал эту поездку в столицу для тестирования «объекта», мать отпустила дочку...). Там же находился проездной талон с необычным оттиском компостера из троллейбуса, доставившего нас в Лавру, и мандат с её именем с какого-то предвыборного мероприятия, которое мы с Оксаной посетили. Все три бланка лежали особняком, на специально выделенном месте, напоминавшем пьедестал обелиска, посвящённого значимым и дорогим событиям. Я оказался не в состоянии осознать, что эти три листика из дешевой желтоватой бумаги – не что иное, как реликвии, оставленные сентиментальной девушкой в память о самых значимых событиях жизни…

Среди многочисленных фотографий я обнаружил несколько снимков с минувшего дня рождения, где вокруг «моей» корзины с цветами фотографировалась именинница со своими гостями. Нигде не было фото моего соперника – ни в компании, ни отдельно, ни с Оксаной… В ежедневнике О. Л. мной была обнаружена запись: «Зайти завтра к преподавателю философии!!!», то есть ко мне. Эта запись была единственной на весь блокнот, и этот факт наводил на мысль, что в своём ежедневнике девушка зафиксировала нечто неимоверно важное для себя. Фразу венчали три восклицательных знака…

На прощание поправил кровать, на которой сидел и на которой оставалась вмятина – как будто стёр из памяти остатки следов недавнего пребывания в ней девушки.

Вся эта история стала для меня зацепкой. Зацепкой для сознания, стремящегося любой ценой избавиться от невероятного давления несбывшихся мечтаний, разлетевшихся в прах смелых жизненных конструкций. «Теперь эта зацепка должна послужить великому делу освобождения из цепких когтей прошлого», – убеждал я себя: будущее снова внушало оптимизм, но оптимизм уже несколько иного свойства, более осторожный и взвешенный.

Вечером я отметил собственное освобождение, повторяя про себя: «Век живи – век учись! Учись разбираться в людях!»

* * *
Чувство свободы безраздельно завладело мной, было хорошо, и это чувство представляло собой впечатляющий контраст с недавним наваждением. Конечно же, я поделился своей радостью с Морозовым. На этот раз Вовку мой рассказ заинтересовал неимоверно. Он снова и снова возвращался к подробностям акции «заветная дверь». Мы, обсудив, казалось, абсолютно все детали шокировавшего меня самого события, начинали говорить о каких-то посторонних вещах, но Морозов, снова вспомнив что-то, опять и опять возвращался к моим переживаниям в ту памятную ночь.

Ситуация интересовала его целиком, в комплексе, и меня несказанно удивило, что друг настолько скрупулёзно интересуется движущими мотивами моего нестандартного поступка. Морозов исподволь, ненавязчиво подводил меня к описанию мыслей и чувств, бурливших в моей голове в тот «ледниковый» период. Особенно его интересовали доводы, приведшие меня к совершению неординарного поступка, и он снова возвращался к сцене обнаружения мной фатальной записи в журнале.

Я закрыл тему О. Л., бывшая избранница уже не интересовала меня. Не хотелось возвращаться к этой теме, но для Морозова я сделал исключение: друг всё-таки…

* * *
В состоянии лёгкой эйфории прошло несколько дней нового, 1999 года. Однажды утром я вышел из дому пораньше, дабы ни с кем не встретиться: я всё ещё остро переживал собственный неординарный поступок, направленный против целостности двери бывшей избранницы, и мне казалось, что всё общежитие знает об этом. Поэтому, спустившись до двери в вестибюль, я постоял, вслушиваясь в тишину: ни малейшего шороха, звука, топота ног или стука каблуков не было слышно. Тишина и в самом деле была мёртвой: студенты отпраздновали от души, на всю катушку. Всё население общежития было «в руинах»: несколько дней народ «гудел», продолжая отмечать наступление Нового года.

Я быстро проскочил вестибюль и, перенося тяжесть тела с каблука на носок, тихо вышел из здания. Когда я шёл вдоль общежития, то не увидел ни души, не услышал ни звука, ни в одном из окон не было ни огонька, ни малейшего признака жизни. Она, жизнь, напоминала о себе лишь картинно вмёрзшими в лёд использованными презервативами, в обилии валявшимися у подножия девятиэтажки, которые, судя по виду, накануне побывали в нещадной эксплуатации. Экземпляры проверенного электроникой изделия выбрасывались прямо в форточку непосредственно после акта общения, и эти жёлтые и розовые лоскутья скорее наводили на мысль о неудачном эпизоде в биографии феномена по имени «жизнь».

Накануне вечером прошёл мокрый снег с дождём, ночью ударил мороз, поэтому на улице всё покрывал лёд, было очень скользко. Я шёл быстро, очень быстро: интуиция подсказывала мне, что после моего хулиганского поступка кем-то может быть предпринята попытка пообщаться со мной. И я догадывался – кем. Я получил избавление от невиданной депрессии, фантасмагории, кошмара, в который превратилось моё повседневное существование. Меня приводила в дрожь мысль, что всё может повториться, и я как огня боялся встречи с бывшей избранницей. Делая по застывшей воде осторожные шаги, перераставшие в экстремальнейшие па и фантастические пируэты, я выжимал из своего вестибулярного аппарата всё, на что только был способен.

Но вдруг, уже отойдя от ступеней крыльца метров на двадцать, я услышал позади стук каблуков, которого по абсолютно всем признакам не могло быть. Но… – он был! Стук этот, какой-то странный, аритмичный, как одноимённая сердечная болезнь, торопливый и прерывистый, постоянно сбивался с ритма: некто у меня за спиной, старающийся идти как можно быстрее, оступался и спотыкался, но при этом не отставал.

«Только этого не хватало!» – подумал я и прибавил ходу, хотя прибавлять уже было некуда. Завернул за угол – стук не отставал. Я отдавал себе отчёт, что эту дробь производят тонкие и высокие каблуки женских сапог. Миновал торец общежития – стук сзади не утихал. Меня догнать было невозможно ни мужчине, ни женщине, – если, конечно, не бежать – ни старому, ни молодому, ни на низких каблуках, ни, тем более, на высоких.

Стук каблуков стал чаще – это был почти бег. Я уже слышал неровное дыхание моего преследователя, который горячо дышал там, сзади, почти в затылок. Ещё раз подтвердил слово, данное самому себе: не оборачиваться! Делая вид, что ничего не слышу, я проследовал своей дорогой как ни в чём не бывало. И тут, совершенно неожиданно, услышал за спиной, на расстоянии метров пяти шум и слабый вздох, какую-то возню.

Стук прекратился, внезапно оборвавшись... Некто, пытавшийся меня догнать, поскользнулся и упал. «Упала!» – поправился я и продолжил путь, не оборачиваясь.

Я так и не узнал, что мой преследователь хотел мне сказать в то морозное январское утро, но не очень переживал по этому поводу. Свалившаяся на меня фантастическая лёгкость компенсировала отгадку самых больших и невероятных тайн...

* * *
В середине января вахтёр сообщила мне, что в общежитие приезжал какой-то иностранец и просил ему перезвонить. Что я тут же и сделал: иностранцем, как я и предвидел, оказался Крол. Тот попросил завтра быть в главном корпусе ОГУ.

В назначенный час я уже стоял у входа в альма-матер. Прибыл голландец и сообщил, что предстоит совещание у ректора по поводу выигранного нами Проекта. Мы поднялись в приёмную академика В. А. Смынтыны. Там уже собралось много народу, в основном директора институтов и деканы факультетов. Все они прибыли на совещание, посвящённое началу проекта Joint European Project, № 10491-98. Мы сидели в огромном, похожем на зал торжественных событий, помещении и смиренно ожидали хозяина кабинета со скромной табличкой «Ректор» на заветной двери.

Цель Проекта была следующей. На деньги ЕС за три года необходимо было подготовить специалистов для создаваемых в рамках JEP кафедр евроведения и европейского права. В стажировке должны были принять участие двадцать четыре человека.

Наконец пришёл ректор. В. А. Смынтына открыл настежь дверь кабинета, встал у входа и сделал руками приглашающий жест: «Прошу!» Я постарался войти последним в этой чреде мэтров, столпов и светочей университетской науки. Но моим планам не суждено было сбыться: в приёмную впопыхах вбежал помощник ректора по финансовым вопросам В. В. Реут. Он-то и стал замыкающим в чреде лиц, гуськом исчезавших за обитой дерматином высокой дверью. Я не единожды видел Реута в компании со Свяжиным и как-то спросил об этом Морозова. Тот нехотя ответил, что они однокурсники и до сих пор дружат. В кабинет ректора Виктор Всеволодович вошёл последним, задержавшись возле хозяина и о чём-то коротко пошептавшись с ним.

Я занял место в самом конце потрясающего воображение стола, размерами напоминавшего взлётную полосу аэродрома, за которым заканчивали рассаживаться человек двадцать университетской элиты. Во главе стола восседал ректор. Вошедшему последним Реуту он почему-то придержал место рядом с собой, неожиданно попросив только что усевшегося там декана пересесть. Математический физик занял место справа от академика, прямо напротив Крола, хотя помощник по финансовым вопросам отнюдь не был вторым лицом в университетской иерархии (см. фото: http://h.ua/story/72677/).

«Как странно!» – отметил я несообразность в очень жёстком ранжире мест и должностей. Слева от ректора сидел Шарел Бастиан. Он повернулся в мою сторону, отыскал меня взглядом, ободряюще улыбнулся и подмигнул. Ректор взял слово, и все смолкли. Из его краткого спича следовало: доктор Крол завоевал для ОГУ право участвовать в Объединённом европейском проекте.

Затем слово взял Шарел. Голландец кратко изложил основные параметры проекта. Через минут пятнадцать профессор умолк. Тут же посыпались вопросы: общие, уточняющие, наводящие... Каждый старался высказаться, многие вступали в диалог, остальные желающие терпеливо ждали своей очереди. Говорили все, кое-кто даже шутил.

Говорили и задавали вопросы все, за исключением Реута. Удивительно похожий на французского актёра Пьера Ришара, обычно подвижный и говорливый, сейчас по неизвестным причинам он сидел почему-то молча, не задав ни единого вопроса. Такое поведение ректорского помощника вступало в разительный контраст с его обычной манерой держаться, загадочное молчание Реута сразу бросалось в глаза. Лишь приехавший в отпуск Морозов просветил меня, что Виктор Всеволодович по заданию Киевского управления СБУ фиксировал на плёнку всё мероприятие…

Ректор обнадёжил собравшихся, что под Проект выделит помещение. Шарел, ни с кем не вступая в дискуссии, подождал меня, и мы покинули высокое собрание, направившись в ближайшее кафе, где по горячим следам приступили к разбору полётов. Этим первым «заседанием» мы заложили традицию, которую затем свято блюли на протяжении всего совместного пребывания в Проекте № 10491-98: Крол задавал вопросы, я же отвечал на них, объясняя, что именно думаю по поводу того или иного факта, детали, оттенка интонации, нюанса.

* * *
Морозов стажировался в Киеве, и вместо него на рандеву приходило его «начальство». Во время очередной встречи мы с подполковником зашли в кафе. Николай Дмитриевич невероятно спешил: нужно было готовить отчёт за прошедший календарный год. Офицер был краток, сконцентрировавшись на самом главном. Он не стал спрашивать меня ни о моём здоровье, ни о здоровье родных, как то предписывает речевой этикет, хотя мы и не виделись около полугода.

Разведчик извлёк блокнот и раскрыл его. Записная книжка была новой, нетронутой, являя собой символ – свежий лист, белый и чистый, как первый девственный снег. Я знал: на эту страницу сейчас лягут строчки со значимой для Проекта, а значит и для государства, информацией. Новый блокнот означал необычайную важность сведений, для которых он был предназначен. Сведений государственной важности, которые офицер почерпнёт не где-нибудь, а именно у меня!

База данных находилась в оперативном ведении у отсутствовавшего Морозова, поэтому подполковник решил получить доступ к самому главному, – к точкам опоры, имея которые, можно было запустить маховик секретной операции. Точкам опоры, с помощью которых, согласно Архимеду, можно сдвинуть землю, сдвинуть мир. СБУ мир не только сдвинула – она его перевернула.

Не теряя ни секунды, он двинулся к цели, ради которой отложил все дела.

– С кем ты дружишь и на ком собираешься жениться?

– ???!!!

Я даже не сразу понял вопрос – настолько он пребывал в вопиющем противоречии с принятыми традициями, с этикетом общения. Одно я знал точно: «Так не общаются!» Поражённый, я замешкался с ответом. Николай Дмитриевич нетерпеливо заёрзал на стуле и тут же повторил вопрос:

– С кем ты дружишь и на ком собираешься жениться? – он снова молча вопросительно уставился на меня своим рентгеновским взглядом, нетерпеливо застыв в ожидании.

Вопрос настолько застиг меня врасплох, что, двигаясь, словно по рельсам, я в качестве наречённой представил подполковнику бывшую избранницу, даже не называя её по имени. Поведал о девушке, о том, что собираюсь на ней жениться: пусть и у меня будет как у людей…

Я почему-то чувствовал какую-то потребность говорить и говорить на эту тему. Но Свяжин перебил меня новым вопросом:

– С кем ты дружишь?

Я тут же с восторгом начал рассказывать об Игоре Нещеретном, пытаясь внушить собеседнику, насколько это замечательный человек.

– На ком, ты говоришь, собираешься жениться?

"Но ведь я не называл её имени! Ну да ладно... Какие мелочи..."

– Её зовут Оксана Караган!

«Ок-са-на Ка-ра-ган» – Свяжин был не очень силён писать, слова выползали из-под его пера как-то рывками, по слогам. «Ок-са-на Ка-ра-ган» – на чистую страницу легло имя девушки. Легли её образ, её жизнь, её судьба…

– Люди остаются прежними, Олег… Ничто не меняется в мире: как было всё тысячи лет назад – таким и остаётся… – негромко и как бы адресуясь к самому себе, проговорил офицер, обращаясь к собственному символу веры…

* * *

продолжение следует

В начале декабря встал вопрос встречи Нового года. Шарел приглашал поехать вместе с ним и Наташей в Карпаты. Но вдруг ко мне зачастил мой бывший студент и помощник Александр Мороз (см. фото http://h.ua/story/72535/) и начал интересоваться, где я встречаю Новый год. Каждый свой визит он завершал словами: «Я лично – в общежитии! Давайте с нами!» Мне виделась – хотелось видеть – некая тайная цель в его расспросах. Я рассматривал такой интерес со стороны Оксаниного одногруппника символически: мне хорошо помнилось, как он всегда искренне восхищался девушкой, и эти его излияния предназначались именно для меня. Из-за систематичности подобных высказываний у меня сложилось впечатление, что говорит он это преднамеренно, исходя из благородных и высоких целей.

Поэтому я невольно видел в его настойчивых приглашениях некий подтекст, который в очередной раз дарил мне надежду: «Наверное, Мороз решил применить радикальные методы. Он организовал вечеринку, в том числе и для того, чтобы мы с Оксаной встретились и в новогоднюю ночь наладили отношения…»

Поэтому я всячески тянул с окончательным ответом Кролу: очень хотелось в Карпаты, но дела сердечные были важнее. Вскоре я принял окончательное решение – Новый год буду встречать в общежитии...

* * *
В один из заключительных дней года Мороз был у меня: мы оговаривали детали новогоднего празднества, он должен был зайти за мной после обеда, 31-го. Вдруг раздался стук в дверь. Открываю: Крол. «Лицо голландской национальности» настойчиво попросило меня взять документ и отнести вахтёру, ибо внизу осталась ждать «Наташья». Шарел с придыханием повторял, пока я рылся в поисках аспирантского удостоверения:

– Быстрей! Быстрей! – его голландская прыть и вдруг пробившийся азарт заставляли думать, что внизу смирённо ожидает Её Величество королева Нидерландов Беатрикс II…

Вскоре Шарел извлёк плитку шоколада, бутылку шампанского и обратился ко мне с напыщенной речью, намеренно окрашенной им в панегирические тона:

– Олег Фёдорович! Я вас поздравляю! Отныне вы – официальный сотрудник Объединённого европейского проекта за номером 10491-98!

Произнося окончание фразы, он подглядывал в какую-то бумажку (см. фото http://h.ua/story/72535/).
Я не знал, радоваться или печалиться: наконец-то пробил мой звёздный час! Вот оно, событие, ради которого стоило... – дальше следовали проблемы давние и свежие, большие и не очень, как решённые, так и нерешённые…

Шарел снова предложил встречать Новый год вместе в Карпатах: ситуация весьма располагала к строительству совместных планов. Планов для… четверых!.. – в турне ехала Лена, «подруга и однокурсница» Наташи Бодровой…

Я вежливо, но твёрдо отказался, так как решил: отмечать праздник буду в общежитии – только здесь у меня появится шанс. Шанс в новый год быть вместе с дорогим человеком…

* * *

РЕКОНСТРУКЦИЯ

Нейролингвистическое программирование (НЛП) – методика изменения сознания. Нейро- – означает отношение к мышлению, к процессам, протекающим в нервной системе и формирующим поведение, а также к нейрологическим процессам в сфере восприятия – зрения, слуха, тактильных ощущений, вкуса и обоняния. Лингвистический – означает использование языковых моделей. Программирование – указывает на способ коррекции и организации мышления объекта. Предполагает использование вербальных формул для моделирования в сознании действительности с заранее заданными параметрами.

(Большой толковый психологический словарь)

Офицер СБУ удобнее устроился в кресле. Он приехал на дачу заблаговременно. Теперь можно было расслабиться и настроиться на работу. Аппаратура была отлажена, оставалось привести в соответствующее состояние и себя: процедура предполагала способность чувствовать партнёра. Вернее, партнёршу…

Офицер потянулся в кресле. Он умел быть профессионально нежным, и высоко ценил своё умение. «Вот ведь как! А мог оказаться в лагерях Мордовии, куда сам отправил не одного клиента». Он ни о чём не жалел: та, самая первая, положившая начало его невероятной карьере, по всем параметрам была с приставкой «супер». После неё «так много всяких и невсяких было», и по службе, и вне службы, но та, «рискованная и преступная», до сих пор будоражила воображение, возбуждала…

Сейчас начнутся «практические занятия». Это был предлог, которым обычно завлекали девушку, будущего агента, на конспиративную дачу. Оставалось лишь придумать «упражнение для развития воображения». Для начала пусть представит… Ну-у… Езда на мотоцикле… Сойдёт… «Ты чувствуешь, как ветер развевает волосы, холодит тело… Ты в переполненном трамвае. Всюду тела, тела, тела… Прижимаются…» – он снова потянулся. Надо выбрать основную модель, чтоб потом – никаких шансов. Впрочем, он и так знал, что шансов избежать «процедуры» – никаких. Но что же ей предложить для решающего «тестирования»? Пляж? «И солнечные лучи, словно ласковые руки?..» Эта модель применялась слишком часто, стала неинтересной.

«Тогда, может, утреннее пробуждение? Ты слышишь стук дождевых капель о стекло… Горячий поток от вентилятора, направленный…» Нет… Тоже неинтересно…

Лучше душ. «Горячие и жаркие… как дыхание партнёра, струи… омывают твоё тело… Приятная теплота… разливается… разливается по всем членам… Ты чувствуешь… как горячая волна… медленно опускается… по телу… и концентрируется…»

Офицер потянулся и почувствовал, что привычно возбуждается.

«Да, как хорошо всё получилось…» На закате советской империи он стал вхож в одно семейство, и главным мотивом, привлёкшим его туда, была дочь хозяев. Девятиклассница имела ангельское личико, обрамлённое белокурыми волосами и умопомрачительную фигуру с классическими пропорциями. Ради неё можно было рискнуть…

Он теперь ни о чём не жалел, хотя был на волосок от гибели. Родители девушки проведали о первом специфическом опыте дочери. Скандал, служебное расследование, дело. Перед ним реально замаячили сибирские просторы. Лишь распад СССР спас его. Стало не до него, о нём забыли. Но забыли не все: на самом высоком уровне решили использовать его «одну, но пламенную страсть» по прямому назначению, во благо родины, так стремительно уменьшившейся в размерах. В начале 1990-х уже проводились первые эксперименты в свежеобразованной СБУ по использованию новой, недавно изобретённой психологической методики.

Вначале, когда процедура была ещё неотработанной, в великом деле «гарантирования поведения» возникали осложнения, особенно на стадии предъявления «объекту» специфической продукции, то есть результатов съёмок. Проблемой, и весьма серьёзной, стали реакции девушек на просмотры, когда они начинали смотреть и слушать «жёсткую эротику», а потом вдруг в главной героине узнавали… самоё себя…

«Продукцию» предъявляли уже другие сотрудники. Они рассказывали, как в первые секунды «прозрения» от животного ужаса у новоиспечённых «порнозвёзд» расширялись зрачки, их начинала бить крупная дрожь, перехватывало дыхание, многие впадали в прострацию. Затем «героиня», несколько осмыслив услышанное и увиденное, начинала биться в истерике. Бывали случаи, когда девица падала в обморок, и её потом приходилось откачивать.

Некоторые впадали в прострацию надолго, и эти случаи были самыми тяжёлыми: «прострационно» замолчавшие могли затем совершить абсолютно непредсказуемые поступки. Одна такая «видеозвезда» предприняла попытку броситься под трамвай. Другая пыталась отравиться – вовремя откачали. Ещё одна просто объявила голодовку, не пила и не ела дня четыре, исхудала, как узник концлагеря… Пришлось помучиться…

После психологической реабилитации девушки выпускались в мир вполне работоспособными и готовыми начать с чистого листа свои трудовые, научные, политические, правоохранительные и семейные биографии. Они становились чистыми и незапятнанными, как новорожденные младенцы – благо, существует медицинская операция, позволяющая начать с чистого листа и сексуальную жизнь.

Кто знает, куда забросит девушку оперативная судьба… Может, женой молодого и перспективного иностранца станет… Или под крышу какого-либо отечественного ведомства выполнять миссию… Нам нужны гарантии… Мы имеем дело лишь с гарантированным поведением…

Послышался скрип половицы, шум весьма неуверенных шагов, металлический писк дверных петель. И лишь после продолжительной паузы офицер услышал за спиной уже знакомое по записям несмелое «Здравствуйте…»

* * *

31 декабря я проснулся в некотором волнении, в предвкушении радикальных событий, которые сегодня изменят мою жизнь самым коренным и действенным образом. Хмурое и пасмурное январское утро внушало невиданный оптимизм и надежду: день только начинался. День, который – я знал! – принесёт мне освобождение и долгожданную встречу. Мне казалось, что сейчас я – я один! – могу сквозь километровую толщу мрачных снеговых туч созерцать небесную лазурь и золотой диск солнца, только что поднявшийся над горизонтом. Он освящал и благословлял начинающийся день и душевные чаяния живущих на земле людей…

В это утро мой мысленный взор, подобно мощному лазеру, вспарывал окутавшую планету мощную оболочку депрессивных состояний, негативных эмоций, нездоровой кармы, разочарований, отчаянья, зла и несбывшихся надежд. Я не находил себе места: слишком медленно тянулись минуты до желанной встречи. Чтобы как-то убить время, начал придумывать себе разные задания: помыл посуду, сделал уборку, расставил по местам свой небогатый общежитский скарб.

Мороза не было…

Попробовал что-то читать, но типографские значки никак не складывались в осмысленные единицы информации, в значения слов и смыслы высказываний. Разморозил холодильник, убрал в санузле. Ещё раз переставил предметы у себя в комнате: пусть новый, счастливый период жизни хоть частично символизирует нехитрая перестановка…

Мороз всё не приходил…

Я принял душ, побрился, приготовил пакет со спиртным и конфетами, – взнос в общий котёл того стола, за которым мне предстоит встретить новый – в самом замечательном смысле этого слова! – год. Я знал: это будет самая желанная компания из возможных…

Ожидая своего студента, никуда не выходил, отчаянно боясь разминуться с ним. На улице постепенно начали сгущаться сумерки, на душе становилось как-то неуютно, тревожно, свет медленно мерк, и это астрономическое явление каким-то мистическим образом стало трансформироваться в состояние моего сознания.

Незаметно для себя я начал затравленно расхаживать по комнате из угла в угол. Делать я уже ничего не мог. Наконец, обессиленный, улёгся на диван и уставился в потолок.

Мороз всё не шёл…

В этот момент по телевизору начали показ замечательно подходившего к моей ситуации фильма «Бедная Саша». По сюжету картины ночным пустынным городом мчался огромный внедорожник, и бешеная езда сопровождалась специфической песней, слова которой



Я приду к тебе на помощь,

Я с тобой, пока ты дышишь.

Было так всегда, ты помнишь, –

Будет так всегда, ты слышишь!



и периодические модуляции мелодии наполняли душу каким-то зловещим чувством прощания, расставания, разрыва, невосполнимой утраты, гибели чего-то желанного, дорогого. Исполнительница проговаривала слова речитативом, в талантливо написанной мелодии слышалась угроза лирическому герою, какая-то тоска, грусть, безысходность – словом, беда. Это настроение невольно передавалось моему сознанию, на душе стало невыносимо тоскливо. А за пределами общежития периодически раздавались радостные возгласы гуляющих компаний, и это лишь подчёркивало и оттеняло подтачивающую сознание тоску. Слова песни о помощи в преддверии Нового года навевали ностальгию по прошлому, какой-то сплин, сентиментально-расслабленное настроение. Вдруг на меня нахлынул острейший приступ одиночества.

Быстро оделся, спустился вниз. Было уже около десяти. В общежитии не было видно и слышно ни единого человека. Я набрался смелости, подошёл к вахтёру: в глубине души я очень боялся, что ответ на вопрос, который собирался задать, будет положительным…

Вахтёром в новогоднюю ночь была женщина интеллигентного вида, лет шестидесяти, следившая за своей внешностью, красившая волосы и носившая очки. Я попросил у неё журнал регистрации посетителей, мотивируя просьбу тем, что жду человека, который мне нужен по важному делу – «денежному», намекнул я. А должник упорно не идёт ко мне, хотя часто, «как я слышал», бывает на другой стороне общежития. Я, конечно же, имел в виду вдруг появившегося у меня соперника. История, рассказанная вахтёру, была типичной, поэтому она не заподозрила ничего и спокойно дала мне журнал.

Я стоял у окошка вахтенной комнаты и листал внушительный фолиант. Было невыносимо стыдно, казалось, десятки пар глаз наблюдают за мной из самых потайных и укромных углов, какие-то невидимые существа следят за мной – демоны, бесы, джины, домовые, кобольды и гномы, которыми просто кишело в этот вечер родное общежитие. И каждый наблюдающий знает: я пал так низко, что дошёл до слежения за соперником. Кожа моя, казалось, горела по всей поверхности, подскочило давление, стучало в висках.

В последний день старого года чрево нашего общежития проглотило, а затем выплюнуло особенно много гостей. Я затуманенным взглядом просматривал журнал – фамилия за фамилией. По мере продвижения к концу списка отлегало от сердца, на душе становилось всё светлей, всё радостней: искомой фамилии нигде не было!

И тут я дошёл до последней фамилии в списке. «Нет-нет! Не может быть! Не может…» Мне не верилось, и я перечитал ещё раз. Витиеватые линии букв, оставленные шариковой ручкой, подобно ленточному червю-паразиту, сегмент за сегментом вползали в воспалённое сознание. Да… Это была та самая фамилия…

Почему-то померк свет. Я несколько секунд смотрел перед собой ничего не видя. Затем запинающимся голосом, больше мимикой и жестами, спросил вахтёра о последнем посетителе: дескать, его-то я и ищу. Женщина ответила, что тот прошёл на восьмой этаж, пробыл там около часа и затем ушёл с девушкой.

Тьма сгустилась снова. Я понял: все надежды рухнули. Все приготовления ни к чему, все жертвы тщетны, все ожидания напрасны, все перспективы исчезли, всё, что имело смысл и значение, – лишилось их в мгновение.

Ничего не видя перед собой и никого уже не дожидаясь – ни здесь, в общежитии, ни в жизни вообще, я быстро накинул пальто и вышел в ночь. Позвонил давней подруге Наташе Рудой. Никто не снял трубку. Зато Нещеретный был дома и тут же пригласил встречать Новый год…

* * *

Поезд с «германскими» стажёрами прибывал в Одессу в 11:30. Я приехал на вокзал загодя, так как переживал по поводу реакции Оксаны на мой приход, – мы с ней расстались не лучшим образом, а придти встречать её было демонстрацией самых серьёзных намерений. Поезд медленно вполз в расположение вокзала и монументально застыл у перрона. Я укрылся за его оградкой и множеством встречающих, сновавших взад-вперёд – я опасался: а вдруг девушку придёт встречать какой-нибудь молодой человек или такового она привезёт с собой…

Вскоре из вагона показалась группа барышень, среди которых я увидел и Оксану. Большинство её спутниц, взяв свои сумки и чемоданы, ушли, остались только О. Л. и какая-то девушка с ней. Я оттолкнулся от приютившего меня перронного заборчика, как ныряльщик перед прыжком в воду. Всё было как в замедленной съёмке, как в свете стробоскопа, действительность дробилась на мельчайшие фрагменты, поступавшие в мозг хаотично и спонтанно, складываясь в невероятную фантастическую картину.

Не успев опомниться, я уже стоял перед О. Л., материализовавшись из ниоткуда. Она даже не сразу поняла это. Первое слово, которое моментально всплыло в моём сознании в ответ на её реакцию, было – «радость». Оксана вдруг расцвела, вспыхнув внутренним торжеством, и это была даже не улыбка, а спонтанная реакция всего её естества. Девушка вся растаяла, эмоции проявились искренне и непосредственно, будто и не было у нас гнетущих разногласий. Она лишь спросила:

– Вы встречаете или… просто так?! – это уже была рационалистическая конструкция: ей было важно знать – именно ли она стала единственным мотивом моего явления «из ниоткуда».

– Встречаю... – сказал я правду, и девушка зарделась от удовольствия.

В общежитии мою спутницу известили, что звонила мать и что будет звонить снова. Оксана осталась ждать, а я ненадолго поднялся к себе. Когда же спустился обратно, О. Л. как раз позвали к телефону. Приветствия, радость в голосе после месячной разлуки. Девушка заливалась, как какая-то лесная птица. Длилось это несколько секунд. И вдруг – пауза. Что-то говорила мать, а Оксана напряжённо слушала.

Я лишь отдал себе отчёт, что О. Л. вдруг вспыхнула кумачом и почему-то опасливо посмотрела по сторонам, будто боясь, что какую-то очень важную и желанную новость услышит кто-то ещё. И что этот кто-то станет причастен какому-то великому секрету, – тайне, которую она не может доверить никому. То была тайна, для которой являлось смертельно опасным быть доверенной ещё кому-либо под солнцем…

Её взгляд вдруг натолкнулся на меня, и Оксана почему-то смутилась ещё больше, как будто я поймал её на горячем, в момент совершения преступления. Затем О. Л., прервав свою собеседницу, громко произнесла в трубку, так чтобы и окружающие могли слышать: «Разберёмся!» Ей казалось, что их услышат, если мать будет и дальше пересказывать ей некую феноменальную весть, не удержавшись и не сумев подождать даже двух часов, оставшихся до встречи с дочерью.

У меня в голове мелькнула укоризненная мысль по отношению к Тамиле Фёдоровне: ведь обещала же… Обещала не говорить дочери о моём приезде к ним. Я знал: только что мать рассказала дочери о моём визите. Рассказала о моём сватовстве…

* * *
Спустя несколько дней в коридоре университета я столкнулся со своей приятельницей Светой, переводившейся на юридический факультет. Девушка выглядела весьма озабоченной: ей предстояло ликвидировать внушительную академразницу. Завидев меня, она сразу спросила:

– Олег Фёдорович, вы не могли бы мне помочь с литературой по религиоведению?

– Не просто могу, а могу немедленно! Такая литература есть, и уже чудесным образам приготовлена: я видел сегодня вещий сон! – Я имел в виду книги, недавно приготовленные для Оксаны.

Мы тут же отправились ко мне. К тому моменту общежитие уже гудело по поводу нашего с О. Л. романа, и даже до нас, катализаторов общественного интереса, стали долетать осколки страстей и ажиотажа, возникших по поводу зарождения специфических отношений между преподавателем и студенткой.

Литература была готова, поэтому посещение моей «кельи» заняло минут семь: я понимал, что рискую, приведя красивую девушку к себе домой на глазах у всего общежития, поэтому постарался быть максимально лаконичным в своём гостеприимстве.

Сложившаяся на данный момент ситуация предполагала радикальные изменения в наших с Оксаной отношениях, и изменения эти логически вытекали из нашей встречи на вокзале, из содержания моей поездки к ней домой. Я чувствовал приближавшиеся радикальные перемены в жизни, которые неизменно повлекут за собой и изменение моего гражданского состояния. Мной прогнозировались революционные перемены и в психологическом состоянии О. Л.: всё говорило о том, что приедет она из дому с чёткими установками на перемену своего гражданского статуса. Моё сватовство прошло успешно, а мать девушки сдержала слово и дала дочери рекомендации, позволения и разрешения.

Я понимал: именно поэтому Оксана тянет с визитом, так как знает, что это будет последний её визит в качестве просто гостьи, бывшей студентки, обычной знакомой. Отныне первый же её приход ко мне неизбежно должен был положить начало новым отношениям, рождению нового статуса – статуса невесты.

Спустившись вниз и выйдя из общежития, мы со Светой дошли до его угла и повернули за жилой корпус: как раз здесь я предполагал расстаться с ней. Но вдруг нечто за пределами сознания заставило меня внутренне сжаться. К своему ужасу я увидел, что мне навстречу идут четыре девушки: три неизвестных девицы и… Четвёртой была Оксана…

Мы со спутницей просто налетели на девичий квартет, как автомобиль на железобетонное препятствие. Я был в сопровождении более чем интересной дамы, и курс нашего движения недвусмысленно говорил: мы вышли от меня… Я жил один, и вопрос, чем мы с ней там занимались, решался каждым из видевших нас совершенно индивидуально.

Я столкнулся с избранницей лоб в лоб, нас разделяли лишь метров двадцать, поэтому вся встреча заняла лишь несколько секунд. Оксана улыбнулась – и это снова была скорее спонтанная реакция её организма на моё появление, чем контролируемый психикой акт. Она не замечала ничего, не осознала даже, что я не один: девушка видела только меня… Оксана шла мне навстречу и помимо собственной воли сияла, светясь вспыхнувшей радостью. В другое время она бы постеснялась искренне проявлять свои чувства, но только не сейчас! Она не стыдилась предстать передо мной с интимным выражением на лице. Только что она побывала дома и так много узнала о подробностях моего визита… О том, что речь шла о нашем браке…

Но тут её взгляд, её подсознание подсказали: вокруг что-то не так, произошло нечто, чего не могло быть ни при каких обстоятельствах! Какая-то девица идёт рядом со мной, которой не должно существовать в природе!..

Улыбка девушки вдруг каким-то непостижимым и почти мистическим образом стала деформироваться, счастливое выражение лица убывало как-то частями, порциями, по мере осознания ею всего увиденного. Всё это напоминало терпящий крушение лайнер, только что ударившийся о землю при посадке и двигающийся по инерции к страшному финалу, фонтанируя во все стороны предсмертными искрами. И от него уже начали отлетать детали...

Улыбка исчезала на моих глазах, как какая-то конструкция из легкоплавкого материала под воздействием открытого пламени, а затем стала вдруг оплывать, как свеча, превращаясь в бесформенную гримасу, неожиданно принявшую тёмно-серый оттенок.

Будущее вместе со своим символом рушилось у меня на глазах, как нью-йоркские башни-близнецы. Импульсы, посылаемые мозгом, заставили мышцы лица девушки стягиваться, сжиматься и сморщиваться в какую-то посмертную маску невыразимого страдания, обиды и разочарования.

Счастливое выражение лица О. Л., вспыхнув в одночасье, погасло, рассыпавшись, как пепел от скомканной и сожжённой кем-то газеты. Мне стало совсем не по себе. Мы с Оксаной разминулись, и я облегчённо вздохнул – такое напряжение и такая энергетика были сконцентрированы в этой встрече, длившейся всего секунд пять...

* * *
Игорь Михайлович Тукаченко, некогда познакомивший меня с Морозовым, был человеком не просто необычным, а необычным во всех отношениях. Ещё будучи юношей бледным со взором горящим, пытаясь сориентироваться в мире, будущий философ понял, что сделать это он решительно не в состоянии, и какие-то смутные предчувствия стали терзать его душу: он оказался личностью совершенно дезориентированной. Но зато он заметил, что при выборе будущего дела жизни его сердце замирает при мысли о специальностях «педагог», «ортопед» и «педиатр». Или, на худой конец, «мастер педикюра». Выведя некую закономерность, Игорь Михайлович вдруг заметил, что безумно любит читать энциклопедии.

Игорь стал безусловным приверженцем крепкой мужской дружбы, ибо был пед. Или гом, личность, дезориентированная в отношении сексуальных полюсов человечества (Игорь Михайлович мечтал также стать гомеопатом). Качество, которое в речи некоторой части населения (состоящей, по старой классификации, из деклассированных элементов) закрепилось за словом «гом», в неординарной личности Игоря достигло невиданной концентрации, – такой, что к нему вполне были применимы греческие слова, обозначающие кратность: килогом, мегагом или гигагом.

Мы, его однокашники, были просто шокированы, когда узнали, что человек со столь нетрадиционными взглядами на жизнь стал… батюшкой. Лицо с незаконченным медицинским образованием, православный священник и аспирант-философ, эта глыба по имени Игорь Михайлович Тукаченко начал слыть идеологом «голубого» движения, и в городской общине своих приверженцев был известен как Лапа, Зая и Машенька. Будучи человеком последовательным, отец Игорь шёл до конца, и даже глаголы прошедшего времени в отношении самоё себя употреблял в женском роде: «Я пошла… Я поехала…»

Господин Тукаченко не был лишён поэтического дара, и молва приписывала ему строчки:


Я никогда не звал мужчину братом,

Хотя любил не менее двухсот.

Искал я в них полуденных красот,

Особенно я нежен был к мулатам…


Утверждалось при этом, что свои «творения» о. Игорь подписывал псевдонимом «Педро Гомес». Восхищённая молва приписывала отцу Игорю также и утверждение, что подавляющее большинство авторов-творцов человечества были, естественно, гомосексуалистами, и лишь злобная кучка гетеросексуалов переиначила и извратила изначально, в оригинале, «голубые» шедевры. Строчки Пушкина «в оригинале», по Тукаченко, звучали так:


Я помню чудное мгновенье,

Передо мной… явился ты.


Строчки же С. А. Есенина в интерпретации батюшки звучали ещё более интригующе:


Многим ты садился на колени,

А теперь сидишь вот у меня…


Морозов, однокурсник Тукаченко, в бытность нашу студентами однажды очень удивлялся, когда Игорь, подкравшись сзади, «представляешь, похлопал меня пониже спины. И похлопал как-то уж совсем необычно… Я бы сказал, не похлопал, а…» Морозов осёкся, густо покраснев…

Периодически, когда в моей преподавательской работе нужна была консультация православного священника, я обращался к другому своему знакомому – о. Сергию (Чурбе). Но и к о. Сергию я не обратился бы с просьбой отпустить грехи.

Отец Сергий Чурба – личность феерическая. Иногда мне казалось, что его экзотический образ перекочевал в реальную жизнь с рисунков Кукрыниксов. Нас свела судьба в те времена, когда я был изгнан из родного собрания. Сергей Петрович был одним из тех немногочисленных лиц, которые предложили мне свою дружбу. Именно поэтому, из чувства благодарности, я изо всех сил старался не замечать изъянов, буйно цветших в неординарной личности батюшки. Как-то Петрович похвастал:

– Ты знаешь, у меня такая неделя была, така-ая… По две в день – разных. У меня просто карандаш стёрся! – речь шла о сексуальных утехах.

О. Сергию очень нравилось, когда его хвалили, но даже он со своей неуёмной любовью к лести не поверил бы тому, кто сказал бы, что у батюшки талант диктора Левитана: слово «разных» он произносил как «жазных».

Если о. Игорь был просто психически нездоровым, то о. Сергий являл собой экземпляр человека неистово развращённого. У Сергея Петровича, как и у Игоря Михайловича, была одна, но пламенная страсть, только лишь с другим знаком: если Михалыч был полный пассив, «минусик», то Петрович был его полной противоположностью: он был «плюсик». Гиперсексуальность в его тщедушном теле зиждилась в столь концентрированном виде, что это был «плюс», «плюсище» (см. фото в http://h.ua/story/72438/ ).

Как-то в компании с батюшкой я прохаживался улицами Одессы, и мне посчастливилось прослушать его лекцию минут на тридцать о том, а) какие у него были женщины; б) какой бывает женская грудь по форме; в) какую лично форму он, о. Сергий, предпочитает...

– Больше всего я люблю «мажакасы» (маракасы). Ещё мне нравится «жакета» (ракета). О-ой, ну, там… «уши спаниеля»… Это на кжайняк (крайняк)…

Рассказ священника сопровождался оживлённой жестикуляцией. Язык жестов батюшки был настолько выразительным и красноречивым, что даже сторонний наблюдатель, не слыша ни единого слова, мог определить, о чём речь.

Мы шагали по Большой Арнаутской, и я, затаив дыхание, изумлённо слушал новоиспечённого Карла Линнея с его невиданной классификацией. Мне виделось, как на дланях священника, исцелованных прихожанами, покоятся две огромных арбузных ягоды, выращенные где-нибудь в Астраханской губернии, полосатые, как американский флаг. Эти два увесистых плода, «встроенные» в жердеобразное тело батюшки, жутко диссонировали с его донельзя худым торсом. Подчиняясь законам гравитации, эластичные арбузы подпрыгивали в такт его шагам, ритмично двигаясь вверх-вниз, подобно поршням двигателя внутреннего сгорания, приводящего в движение средней величины тепловоз.

Казалось, ещё немного, и «маракасы», превосходящие масу своего носителя в разы, увлекут тело батюшки, и оно (тело) энергично задвигается вослед воображаемым железам, отрывая его от грешной земли. Чтобы через мгновение снова опустить на поверхность планеты. И когда каплеобразная железа уже снова двигалась вверх, тело, похожее на карандаш, ещё только приземлялось… В тот незабвенный вечер презанимательнейшее духовное лицо произнесло фразу, которая затем стала крылатой, – потому как была «клинической»:

– Самое меньшее, что меня может удовлетворить – это хороший четвёртый жазмеж (размер)!

Однажды о. Сергий обратился к Игорю Нещеретному с просьбой:

– У тебя вот мама в консерватории работает… Помоги мне найти певчих в церковный хож (хор)... Только одно условие: неважно, как они поют – главное, чтоб у них пэжэдок (передок) был!

По этой ключевой фразе в узком кругу посвящённых батюшка Чурба получил прозвище «Отец Передок», и эта кличка была присвоена ему в пику «антиподу» – о. Игорю. По длительном размышлении о религиозном феномене по имени «о. Сергий» на меня нахлынуло вдохновение, позже вылившееся в поэтические строчки:


С грехом я борюсь непрестанно,

Бегу я греховных химер, –

Так дайте ж мне, братья и сестры,

Хороший – четвёртый – размер!

* * *
В моей личной действительности наступили радикальные перемены, ворвавшиеся в неё однажды на рассвете. В тот день я поднялся по обыкновению в 6:00 и, подойдя к окну, одну за другой раздвинул шторы… Обычно безлюдный в ранний час пустырь перед общежитием в это утро не был пустым. У входа на территорию студгородка маячили две фигуры, два человека стояли неподалёку и… смотрели на здание.

«Ну, мало ли…»

Я уже собрался было отойти от окна, как вдруг нечто привлекло моё внимание в этой паре, что-то смутно знакомое. Навёл резкость: я был со сна и не мог воспринимать предметы достаточно отчётливо. Ещё раз протёр глаза: в метрах шестидесяти от общежития стояла моя бывшая студентка и… какой-то молодой человек с ней…

Он был почти лысым, с маленькой головой и своими очертаниями напоминал корпус карманного фонарика со снятым рефлектором, над которым возвышается лишь одна лампочка. Они стояли у входа на прилегающую территорию и чего-то ждали.

Я приблизил лицо к стеклу, и моё появление в окне послужило неким сигналом для молодых людей. В этот момент пара, как по команде, взялась за руки и двинулась по дорожке в направлении к зданию. Молодые люди не спеша, очень медленно прошли по тропинке и скрылись за углом общежития. Увиденное заставило меня волноваться, и волноваться очень сильно…

* * *
Я начал сильно переживать по поводу появления у меня соперника, хотя и не был уверен в его подлинности: как-то уж больно кстати он подвернулся, как-то немотивированно, словно материализовавшись из воздуха. Нынешняя ситуация могла быть также и чем-то наподобие «акции возмездия» со стороны О. Л. «Это реальный соперник или же всего лишь месть?» – терялся я в догадках. Проверить их я мог лишь при помощи одного человека – Морозова, но Вова не смог развеять моих сомнений…

Под каким-то предлогом я попросил у вахтёра общежития журнал посетителей. В фолианте сначала обнаружил целую группу лиц, приходивших в комнату к моей бывшей студентке. Я выяснил, что эту же комнату регулярно посещает некто Чигаленко…

Морозов готовился к отъезду в Киев на повышение квалификации. Накануне его отбытия мы снова встретились, и я пересказал Вове жалобу Крола на одного строптивого функционера ОГУ, саботировавшего нашу с Шарелом работу. Мой друг задумался ненадолго, а затем я услышал:

– Посылай всех на х…! За тобой стоит Крол… Этого более чем достаточно… А Аппатову я устрою автомобильную катастрофу!

Видя моё подавленное состояние, он произнёс:

– А мы поступим вот как… Мне тебя просто жалко… Я не могу смотреть, как ты мучаешься… Поэтому чем смогу, тем помогу… Я по своим каналам узнаю, что же это за соперник такой у тебя завёлся. Обращусь в «адреску»…

К тому времени я уже знал, что «адреска» – это закрытое адресное бюро, в котором собраны данные на сотрудников правоохранительных органов: милиции, прокуратуры, судов, таможни, налоговой инспекции, МЧС, СБУ. К моему удивлению, друг сообщил, что «соперник» не числится не только в общедоступном адресном бюро, но даже и в закрытом, где были собраны данные с самой высокой степенью секретности…

* * *

Вскоре появился повод напомнить избраннице о себе, и представлял он собой день, в который не так давно появилась на свет О. Л. Караган. Я решил: подарок от меня будет анонимным, цветов будет корзина, а цветами этими будут розы…

В одном из салонов заказал яркую, презентабельную и «уютную» корзину с цветами, магазин же осуществлял и доставку. Указав адрес, имя именинницы и время, я строго-настрого наказал рассыльному не называть моего имени, не описывать обстоятельств получения заказа и не давать никаких моих примет (см. фото в http://h.ua/story/72438/ ).

На следующий день я снова пришёл в салон и попросил описать вручение. Рассыльный поведал, что подарок привёз вовремя, полным ходом шли приготовления, и в комнате кроме виновницы торжества находилось ещё несколько девушек. По словам нарочного, Оксана настойчиво и азартно начала допрашивать его, её интересовал лишь один вопрос: кто же является «источником» этой красоты. Девушка просила, заклинала и упрашивала, дабы курьер рассказал, кто именно послал корзину живого великолепия. Именинница вцепилась в парня, стараясь выудить информацию, и бедняга чуть было не сломался.

Тут кто-то из присутствовавших девушек произнёс, лукаво поглядывая на хозяйку: «Это Олег!», и все, радостно улыбаясь и хитровато подмигивая смущённой виновнице, начали повторять: «Это Олег! Это Олег!», дразня и подзадоривая именинницу.

Я отметил, что, оказывается, Оксана называет меня «за глаза» не Олег Фёдорович, как того требовала университетская субординация, а почти по-родственному: «Олег»…

* * *

Я не знал, где сейчас живёт Оксана, поэтому попросил Титомира найти место её обитания. Путём логических выкладок, строительным материалом для которых послужили установки, заданные ясновидящей, я вывел гипотезу: она живёт у своей тётки. В задачи Титомира входило лишь подтвердить её, гипотезы, истинность.

С Морозовым мы теперь виделись нечасто, но сейчас я вынужден был искать встречи с ним и просить совета. Я знал по собственному опыту: поговоришь с другом – и полегчает, он подскажет и посоветует, поддержит и ободрит. В тот день мы расположились в традиционном нашем баре. Но на этот раз моё общение с другом оказалось совершенно иным, нежели сотни раз до этого...

Спустя всего лишь десять минут после начала беседы я вдруг уловил нечто: со мной что-то происходит, свершается что-то такое, чего я ещё ни разу в жизни не испытывал. Моё сознание небывалым образом поплыло, заколыхалось, разом исказив такую привычную и апробированную действительность: так колышется отражение в зеркале водной глади от вдруг набежавшей волны. В мгновение ока всё в нём стало каким-то непрочным, зыбким и текучим, в его пределах исчезло стабильное, постоянное, основательное. Ни малейшего островка, на который можно было бы встать, теперь не существовало.

«Совещательный зал сознания» вдруг покрыл мощный массив мрака, всё померкло, и лишь неверный свет колышущегося пламени запредельной свечи делал предметы ещё более призрачными. Вещи в невесть откуда взявшихся кривых зеркалах, подобно эху в горах, отражались и множились, дробясь до бесконечности. Связи и последовательности реалий вдруг разом нарушились, и феномены стали пульсировать, то принимая гипертрофированные размеры, то вдруг становясь какими-то микроскопически незначительными, уносясь в бесконечность, уменьшаясь, как в сновидениях шизофреника. Но вскоре выкристаллизовался какой-то стержень, и это было странно, очень странно…

Что-то произошло…

Вову я знал как самого себя. Но сегодня со мной общался и взаимодействовал как бы не совсем Морозов, это был другой человек – родной и близкий. Настолько родной и настолько близкий, что мне стало казаться: он – такой же, как я. Он во всём похож на меня («или я – на него?»). Теперь именно он, его мнение, его психика и его «я» внутри моего сознания стало тем стержнем, тем прочным основанием, за которое можно зацепиться, благодаря которому можно выстоять в неожиданно текучем его содержимом. И он, образ друга, не был инородным для психики – это была органическая часть её.

Что-то произошло…

Вова больше слушал, я же говорил, говорил, говорил: меня прорвало. Накопилось столько наболевших проблем, и я спешил услышать оценку: правильно ли я поступил, верное ли принял решение, адекватно ли оценил то или иное явление. Вова изредка прерывал мои излияния хорошо выверенными тирадами. Я слушал его, и на душе становилось легко и покойно. Я продолжал, а Морозов слушал, не перебивая. Он весь превратился в слух и выглядел настолько внимательным, что, казалось, наше совместное обращение к моим проблемам вызвало у нас подобие унисона в биологических ритмах.

Что-то произошло…

Ответы моего друга поражали глубиной и простотой. Я поймал себя на мысли: мне не верится, что мой собеседник – Вова Морозов, что этого человека я знаю целых двенадцать лет. Изумление моё нарастало. Мне вдруг увиделось в человеке, сидевшем напротив, нечто сверхъестественное. На меня вдруг нахлынуло чувство благоговения, и я ощутил потребность быть благодарным. Моё сознание отметило, как вкрадчивый голос Морозова вдруг внёс в него мысль, моментально пропущенную всеми внутренними цензорами как свою собственную. Мысль эта была очень простой: «Всё, что было раньше, – это другая жизнь, прошлая! С этого момента – всё новое!» Он, голос этот, отныне мог отдавать мне команды – команды от моего собственного имени.

Что-то произошло…

Я заметил, что мой рассудок обратился к философскому наследию человечества, пытаясь отыскать нечто, не поддающееся формулированию. Мне доводилось погружаться в тексты Платона, Декарта и Гегеля, я восхищался творчеством этих мыслителей, считая каждого из них рубежом в развитии философской мысли. Но теперь этому пришёл конец.

«Да, некогда существовали авторитеты, но они остались где-то там, в далёком прошлом, в той, другой жизни, – до озарения. Да, именно его я сейчас переживаю – озарение! Что значат Платон, Декарт и Аристотель вместе взятые, перед воссиявшим вдруг атлантом, всемогущим сказочным джинном, столпом и утверждением истины, кладезем познания человеческого! Что значат они, эти пигмеи прошлого, перед сверкнувшей вдруг, как молния, мудростью офицера разведки!»

Что-то произошло…

Ком встал у меня в горле, перехватило дыхание, спёрло в груди. Я задыхался от восторга, я не мог выдавить ни слова. Мои физиологически предъявленные реакции превзошли самые смелые ожидания собеседника: он, кажется, сам растерялся, видя мою совершенно неадекватную реакцию на действительность, возникшую внутри меня. Глядя на себя как бы со стороны, я вдруг заметил, что вот прямо сейчас я почему-то заискивающе улыбаюсь, произнося первое, что сумел выдать на-гора осколок остававшегося у меня рассудка:

– Вова! … … … – Я задыхался. – Не зря… тебе… – лихорадочно хватая воздух, я подбирал слова, но ничего путного не шло в голову, – …не зря тебе… …капитана дали!!! ... … …

Морозов, кажется, и сам растерялся от увиденного и с трудом нашёлся:

– Ну, ты знаешь… – Вова долго подыскивал подходящее продолжение для достаточно универсального зачина, но чего-то оригинального найти так и не сумел, поэтому завершил достаточно банально. – …ты знаешь… …дурное дело нехитрое… Как говорил мой сослуживец, обмывая очередную звёздочку…

«Теперь можно расслабиться!» – решил свежеиспечённый капитан. И он расслабился, самодовольно откинувшись в кресле: сеанс «спиритизма» завершился, и завершился успешно. Друг покачивался на волнах релаксации, самонадеянно упустив из виду факт, что собеседник пребывает в специфическом состоянии между реальным и ирреальным мирами, и его сознание, интуиция и внутреннее зрение обострены до предела.

Возмездие настигло друга в виде совершенно безобидной фразы. Имея рядом с собой величайшего из людей, я решил воспользоваться счастливым случаем и обратился к самому сокровенному, к тому, чего не говорят никому ни при каких обстоятельствах, даже самому себе. Совершенно невпопад я выпалил:

– А знаешь, Вова… – у меня снова перехватило дыхание от восторга. – Я просто уверен, я знаю: Оксана, даже если она и ходит к этому молодому человеку… ну, начпроду, ты знаешь… Так вот: она не имеет с ним интимных отношений!

Даже не выдержав стандартной паузы для подбора лексики, Вова выпалил:

– Да-а, целка железобетонная! – Он на какое-то мгновение заколебался, балансируя на тончайшей струне между «да» и «нет». Друг взвешивал: «Продолжить мысль – не продолжать. Говорить – не говорить».

Но тут его взгляд сфокусировался на моём лице окончательно. Выражение физиономии собеседника, свидетельствовавшее о крайней растерянности её владельца, привлекло, наконец, его внимание. Морозов осёкся. Осёкся прежде, чем до меня дошёл смысл сказанного. Суть ситуации он понял раньше, чем я. До меня медленно доходило значение услышанного и, по мере осознания прозвучавших слов, сумерки начали рассеиваться – они рассеивались в сознании, вдруг подвергшемся невиданной доселе анестезии...

«Что он говорит? Что это значит?» – мелькнуло в затуманенном рассудке.

Что-то поняв по моему лицу, Вова схватился за первое, что пришло в голову. Он ответил поспешно, слишком поспешно:

– Ну, ты знаешь… Это… судя… по фотографии… – Морозов снова тщательно подыскивал надлежащую лексику, способную спасти ситуацию.

Я не стал уточнять, как столь специфические выводы можно сделать по не очень удачному снимку размером 3х4 сантиметра, да к тому же четырёхлетней давности. Ситуацию спас Титомир, пришедший на встречу со мной. Он подошёл к ограде кафе, и я передал ему телефон Оксаниной родственницы. Мой «агент» в этот раз был тщательно выбрит, причёсан, одет с иголочки и при этом как-то странно улыбался… Морозов заметил, что «агент» выглядит весьма солидно и импозантно. Мне тогда не могло прийти в голову, что разведчик видит моего «осведомителя» далеко не впервые…

Я уходил с этого странного места не в себе, пребывая в состоянии странного опьянения: слишком уж неподготовленной оказалась моя ослабленная психика к таким инфернальным трюкам, через который я только что прошёл. Я всё ещё находился под впечатлением, которое обрушилось на меня, пронзив рассудок до самого основания.

Что-то произошло…

Это была моя первая встреча с методом нейролингвистического программирования – НЛП. И я не знал этого…

* * *

Титомир позвонил через несколько дней. Андрей сообщал, что всё сделал, хотя это было непросто, сопряжено с определёнными трудностями и известными проблемами, что в помощь он привлёк свою знакомую и что...

«Что за детализация?! Что за масса подробностей?! Как-то странно это выглядит... Может, нас пишут неведомые спецслужбисы, и Андрей, зная об этому, расстарался вовсю? Иначе с чего бы это?..» Я прервал словесный поток, заодно отмечая, что сейчас в телефонном разговоре звучал голос не обиженного судьбой убогого аутсайдера, а слышалась чёткая, рубленая, по-военному упорядоченная речь со стальными интонациями. Я прервал его:

– Короче, Андрей!.. Нашёл?!!

– Нашёл! – Титомир отчего-то выдержал паузу, наверное, чтобы выслушать чью-то подсказку. – Она живёт у своей тётки.

Я уже не слушал дальше. Я ликовал, торжествовал, пребывал на седьмом небе, витал в эмпиреях и испытывал настоящий кайф. «Вот оно! Я нашёл её… Вычислил! Я! Ясновидящая права: она не живёт с этим парнем! Это всё затеяно ею только для того, чтобы разыграть меня, отомстить! Мимоза права – как в зеркало смотрела, всю правду мне сказала: что было, что есть и что будет! Мне же ведь уже начало казаться, что – всё: конец, крах. Но – нет! Всё теперь ясно и понятно!»

Я не знал тогда ещё, что это – финальный аккорд в феноменальной чреде зловещих приготовлений...

* * *

После звонка Титомира, подтвердившего мои «теоретические» изыскания, я на радостях начал обзванивать друзей: Нещеретного, Морозова, Крола. Мне не сиделось дома от обрушившейся на меня лёгкости, хотелось поделиться с близкими свалившимся на меня счастьем: стыдно быть счастливым в одиночку!

Первый находился в ванной. «Перезвони через минут сорок», – порекомендовала мать Нещеретного. Морозова дома просто не оказалось. На месте был только Шарел. «Какие замечательные у меня друзья! – думалось, – и с проблемами к ним, и с победами! Потому как – настоящие, проверенные! Но насколько же приятнее идти к ним не с бедой, а с достижениями: я был почти сломан, раздавлен, стёрт – и вдруг оказалось, что всё обошлось, что я напрасно переживал, преувеличивал и культивировал страхи!»

Крол-Добровы пригласили меня к себе сразу же: им было скучно. Меня несло, я говорил без умолку, не переставая, Шарел же с супругой смеялись, весело переглядываясь и перемигиваясь: «Что с ним происходит? Что-то невероятное!» Наташа, выбрав момент между приступами собственного смеха, спросила:

– Олег! Что случилось?!

– Просто всё хорошо. Всё – оч-чень хо-ро-шо! Жизнь прекрасна! Светит солнце, поют птицы: земля полна жизни! Да здравствует жизнь!!!

А через день грянула свадьба…

* * *

В ту памятную субботу я весь день был дома, стирал-убирал, а часа в четыре отправился в магазин. На вахте меня подозвала вахтёр, по иронии судьбы та самая, которая в канун нового года сообщила, что избранница ушла «в ночь» с молодым человеком.

– Вам звонил мужчина и просил передать: «Девушка вышла замуж. В 11.00 была роспись во Дворце бракосочетаний, а свадьба будет на Фонтанской дороге, 11».

Я как-то на автомате поблагодарил и почему-то очень медленно начал двигаться к выходу. До меня никак не доходило: «О чём это она? Какая свадьба? Чья?» Постепенно, капля за каплей, песчинка за песчинкой, по молекуле, по атому в моё сознание просачивался весь зловещий смысл услышанного: «Девушка… Одиннадцать… Регистрация... Замуж… Конец… Пропасть… Крах…»

Впал в оцепенение: «Кажется, это называется ступор». Я двигался механически, как робот, моё «я» сгинуло, меня не стало. Среди дымящихся руин сновала тень, подобие человека. Земля начала уходить из-под ног, и я стал проваливаться в какие-то воздушные ямы. Всё вдруг стало хлипким, непрочным и хрупким, дома струились, как дым и уносились в пространство, действительность рассыпалась в прах. Информационный вирус, введённый в моё сознание, дождался своего часа. Реальность, как картинка на экране монитора, поражаемая каким-то мощным и изощрённым электронным червём, исчезала ячейка за ячейкой, строка за строкой, снизу вверх. Сначала вирус поглотил землю, опору всего сущего, и я двигался, ступая, как по воде. Затем, строчка за строчкой, стали исчезать дома, деревья, люди, машины, магазины, кварталы, улицы. В уголке сознания мелькнуло: «Может, тварь хоть небесную твердь пощадит?!» Но, пожрав верхушки самых высоких деревьев, монстр перекинулся выше. Строка за строкой в небытие канули небеса.

Наступил конец, апокалипсис, галлюцинация... Остатки действительности, кончавшиеся сразу за границами моего сознания, качались медленно и плавно. «Или что-то с моим вестибулярным аппаратом?..» Затем наступил провал. Не помню, где я был и сколько времени прошло… Наконец я вернулся в себя и заметил, что возвращаюсь в общежитие. На ступеньках, ведущих на террасу, пришёл в сознание, немного очнувшись. Проходя через вахту, заметил, что глаза вахтёра нацелены на меня, как дула пары огромных пистолетов. Бездна с жутким ожиданием и надеждой заглядывала мне в вежды посредством глаз «роковой» женщины, чёрных и влажных, как спелые маслины, ставших вдруг чудовищно огромными. Она смотрела на меня почему-то со страхом, что-то в моём облике, в выражении лица испугало её.

В голове промелькнули сюжеты из книги Раймонда Моуди «Жизнь после жизни», в которой речь шла о людях, переживших клиническую смерть, как они, выйдя из тела, созерцали собственную плоть, покоящуюся на операционном столе. Я смотрел на себя «и окрестности» с высоты потолка, ощущая прохладную шероховатость его побелки (я почемуто боялся испачкаться известью) и видел, как поравнялся с окошком вахты, замешкался под странным, обжигающим взглядом дежурной, а затем, как лунатик, нащупал проход и сделал несколько шагов. Остановился на несколько секунд, о чём-то раздумывая. «Наверное, это и есть небытие. Впереди – пустота…»

* * *

Утро… Не совсем соображаю, где я, что со мной. Выйдя на улицу, замечаю, что уже не рано. Ноги сами несут меня по адресу – Фонтанская дорога, 11. Прихожу к кафе, где была свадьба. Брожу вокруг здания. Ко мне бросается, появившись из ниоткуда, охранник.

– Была здесь свадьба вчера? – спрашиваю.

– Не было здесь никакой свадьбы, – отвечает.

Хотя страж не весьма учтив, мне абсолютно не хочется выяснять мотивы его некорректности. Ухожу прочь. Вскоре обнаруживаю себя движущимся к проходной военного училища, находящегося неподалёку. Контрольно-пропускных пунктов было несколько, меня понесло наугад, к ближайшему, и вскоре я уже медленно поднимался по ступенькам КПП (фото см.: http://h.ua/story/157080/, это украинский перевод, - прим. авт.). Сам того не сознавая, я шёл опровергать факты внешнего мира, вступившие в противоречие с фактами действительности, виртуозно созданной в моём сознании Мимозой со товарищи. Вокруг пусто, ни души: в институте сухопутных войск каникулы, лишь двое дневальных встречают редких визитёров. Завидев меня ещё издали, один из них вышел из комнаты и занял позицию в узком проходе вахты, преграждая мне путь. Когда до турникета оставалось шага три, курсанты, дежурившие в то памятное воскресенье, переглянулись. Один из них вдруг улыбнулся, почему-то весело и озорно, и обратился к другому:

– Это он!

Я лишь как-то на автомате отметил, что дневальный даже минимальной попытки конспирироваться не предпринял, а говорит обо мне открытым текстом, как о неодушевлённом предмете.

Они переглянулись снова, и улыбчивый, по-видимому, старший, пошёл мне навстречу, всё ещё не подавив до конца озорной улыбки:

– Здравствуйте! Вы к кому?

Я пришёл на контрольно-пропускной пункт совершенно спонтанно, ноги сами принесли меня туда. Пришлось на ходу импровизировать:

– М-моя… племянница… Оксана… – язык не поворачивался произнести слова горькой правды, во рту мгновенно пересохло, – вышла замуж… за вашего офицера… – я через силу произнёс фамилию.

– Да, точно, – ответил старший. – Сегодня они здесь… много фотографировались, а сейчас уехали…

Я молча развернулся, слыша, как дневальные что-то оживлённо и весело обсуждают у меня за спиной.

Событие, произошедшее накануне, стало для меня чем-то наподобие тире, которые соединяют даты рождения людей и их ухода из жизни. Тире, которые в обилии встречаются на надгробьях и памятниках, похожие на телефонные гудки навсегда прервавшегося разговора…

* * *

продолжение следует

В один прекрасный миг я постиг одну очень простую истину: надо определяться. Я попросил Оксану зайти ко мне на следующий день, а к приходу гостьи стал готовиться задолго: разговор предстоял серьёзный, в жанре «расставить точки над «i». Весь день пребывая в нетерпеливом ожидании, я чутко реагировал на малейший шум, скрип, стук в дверь. О. Л. пришла немного раньше.

В качестве вводной я избрал разговор «ни о чём», но эта специфическая тема себя быстро исчерпала. Воцарилась долгая неловкая пауза, повиснув под потолком, как меч античного грека, и висело это оружие только над моей головой. Девушке каким-то образом передалось возбуждённое состояние моей психики, и она снова стала молчаливой и задумчивой, как во время памятного снегопада.

Тянуть далее было нельзя, и я в нескольких словах кратко изложил ей информацию о сути своих чувствований к ней…

Установилась звенящая тишина. Мой «объект» замер, изменившись в лице, оно вдруг стало совершенно белым. Настолько белым, что я испугался. Как бы исподволь, с каким-то замедлением, словно пребывая в трансе, я стал замечать нечто. Прожектор сознания, вдруг резко сузившийся до размеров луча, выхватил из реальности чрезвычайно напрягшееся лицо гостьи. Оно вдруг сильно вытянулось. Тонкая кожа, неожиданно ставшая почти прозрачной, теперь особенным образом обтягивала лицевые мышцы, и каждый мускул внезапно выделился рельефно, как на каком-то медицинском муляже, по которому изучают анатомию.

Боковым зрением я заметил, что тело её стало вздрагивать – сначала как-то нерегулярно и слабо, а затем всё сильнее. Организм находившегося рядом со мной человека мощно вибрировал в такт сердечному биению, резонируя внутренним импульсам, только левая часть почему-то начала пульсировать раньше и намного сильнее, чем правая. Какой-то древний страх зашевелился на самом дне души, я поймал себя на мысли, что боюсь за девушку, за её здоровье: никогда в жизни я не видел, чтобы кто-то так сильно дрожал.

Реакция была невиданно-неслыханной, о такой я даже и не читал нигде, не говоря уже о том, чтобы встречать в реальной жизни. «Но что же значит всё это, почему она так бурно реагировала? Какие чувства могут заставить человека дрожать с такой невероятной для живых организмов амплитудой?»

Ответ, который я знал от сотворения мира, зародился у самых оснований сознания, где-то в самых его недрах, забрезжил, подобно заре, внушая оптимизм и веру в судьбу…

* * *

Привычный ход событий неожиданно был прерван приятным известием: Морозов вдруг предложил мне работу. Легенда была такова: подруга жены предложила Вове должность… замдиректора института ОГУ! Но поди ж ты, незадача – у офицера СБУ уже была работа, а одноклассница супруги не знала об этом, хотя Морозов к тому времени прослужил в «конторе» четыре года. Движимый подлинным человеколюбием, эту невесть откуда взявшуюся в конце года вакансию Вова предложил мне, хотя прекрасно знал, что я и так работаю…

Приняв всё за чистую монету, я с энтузиазмом взялся за процесс трудоустройства. Морозов оставил мне «ключ» к решению проблемы: он дал номер телефона «подруги семьи». «Одноклассница жены Морозова» оказалась не кем иным, как… Я долго не мог поверить совпадению, но факт есть факт: «другом семьи Морозовых» оказалась… Наташа, та самая аспирантка, в компании с которой Крол встретил новый 1998 год!

Увы! Моей квалификации не хватило на то, дабы распознать в странном приёме на работу акцию ведомства, в котором служил Морозов. Акцию по созданию благоприятной среды для Крола и аспирантки Наташи. Мне суждено было подкрепить зарождающиеся отношения, сцементировать. Без меня что-то не получалось в их становлении.

Вскоре я уже звонил по телефону «от Морозова». По какому-то невероятному человеколюбию Наташа приняла меня как родного. Девушка выглядела достаточно привлекательной, разве что её имидж несколько портил излишне острый, похожий на клюв хищной птицы нос. Только извивающиеся локоны портили всё впечатление, произведённое ею в момент знакомства, так как придавали образу какую-то синтетическую кукольность, почему-то неосознанно напрягавшую. Меня не покидало чувство, что девушка просто списана с киношной Мальвины, куклы из сказочного театра Карабаса.

В моём трудоустройстве всё прошло как по маслу. В своей жизни я не встречал ещё более странных условий работы, тем более в должности замдиректора целого института! Мои обязанности состояли… ни из чего! Лишь однажды директор Светлана Ивановна попросила меня дать рекламу института в СМИ… Я каждый день ходил на работу, и самый близкий контакт у меня установился, конечно же, с Наташей. Из всех работавших в институте сотрудников она одна уделяла мне много, очень много своего времени.

Наташа поведала мне, что является аспиранткой, пишет диссертацию в каком-то столичном НИИ на тему: «Психологическая реабилитация лиц, перенёсших пластическую операцию». В беседах с ней постепенно всплыло имя Крола. Ничтоже сумняшеся, в знак признательности за трудоустройство, я пообещал Наташе поговорить с Шарелом по поводу включения её в наш проект…

Моё девственно чистое сознание лишь констатировало странность и необычность такого события в жизни собственного носителя, как феноменальный поворот в карьере, и фиксировало наличие собственного – пока приятного – удивления по этому поводу…

* * *

Однажды по приходе на работу на кафедру РКИ я нашёл записку: «Олег! Срочно позвони! Николай». Спросил у сотрудников, каким образом на мой стол попало это послание, но никто ничего не знал. Я долго ломал голову: что же это за Николай такой?
Постепенно, по таким признакам, как отсутствие фамилии, номера телефона адресанта, а также по очень неровным и нечётким строчкам, своими «шипами» напоминавшим какое-то средневековое орудие убийства, я вычислил: «Николай» – не кто иной, как подполковник Н. Д. Свяжин. Я тут же позвонил. Свяжин предложил встретиться.

Вскоре выяснился и мотив, побудивший офицера искать встречи – наша заявка на участие в полноценном проекте JEP. Услышав такой вопрос, я невольно посмотрел на Николая Дмитриевича с интересом: «Ясновидящий, что ли?!» Он «совершенно случайно» попал не в бровь, а в глаз: наш с голландцем именитый конкурент – головная боль, превратившая повседневность Крола в ад. Я, ничего не утаивая, рассказал, что документы будут рассматриваться в ноябре в Турине, что больше всего Шарел переживает из-за появления у нас такого конкурента, как Киево-Могилянская академия. Перед этим именитым соперником наши шансы просто меркли.

Свяжин тут же ответил, что с этим вопросом обратится к Муравскому, «а уж для такого могущественного человека нет ничего невозможного!»

– Виктор Николаевич поможет вам выиграть у Киево-Могилянской академии, это точно. Ты только сведи его с голландцем, познакомь их…

Воодушевлённый, я тут же побежал к Кролу и сообщил, что с ним хочет познакомиться «сам Муравский», о котором я не единожды рассказывал Шарелу. Голландец с радостью согласился. Я тут же позвонил «экономисту новой формации» на мобильный. Трубку сняли немедленно, будто всё время пребывали в напряжённейшем ожидании звонка. Встречу собеседник назначил в ОГУ.

* * *

Мы с Виктором Николаевичем стояли у входа в университет, ожидая голландца. Ситуация сама подтолкнула переброситься несколькими фразами. В соответствие со статусом мне надлежало больше слушать, чем говорить, что я и поспешил реализовать.

– Да-а, сколько девушек! – мечтательно протянул экономист. Глаза Меркурия засветились каким-то синим пламенем. – На любой вкус! – Муравский заворожено рассматривал лица, причёски, фигуры, бюсты, musculus gluteus’ы пониже спины. Тут же, будто вспомнив что-то и поняв, что сказал не то, он продолжил:

– К сожалению, моральный облик этих девиц оставляет желать лучшего… Ей бы женой стать, матерью, детей рожать, а она ни на что не способна, кроме как м…т делать, – произнёс он искренне. Для поименования единственного навыка одесских студенток чиновник использовал сексологический термин, своим звучанием напоминавший любимую надпись сапёров «Мин нет». Я изумлённо слушал, стараясь не смотреть в глаза собеседнику: «Интересно, а дочь у него есть?..»

Наконец появился голландец, и мы уселись за столик университетского кафе. Я не принимал участия в разговоре, лишь внимательно слушал. Содержание общения было стандартным для первой встречи: речь шла о том, кто где учился, кто какой путь прошёл перед тем, как оказаться здесь. Я с удивлением узнал, что Муравский по образованию связист и что когда-то в Москве он долгое время изучал португальский язык: его готовили для поездки… в Анголу – «защищать молодую африканскую демократию». Я слушал и дивился: что-то подобное Морозов рассказывал о Свяжине...

Шарел периодически отвечал рассказом, по своей структуре аналогичным только что услышанному. Наконец жанр «преамбула» себя исчерпал и на повестке дня встал вопрос о нашем маститом конкуренте. Крол в двух словах изложил ситуацию, в последнее время так портившей ему жизнь. Но вдруг оказалось, что Муравский уже не имеет времени, дабы вникать в детали: «Сейчас я спешу: иностранная делегация… Вы позвоните, мы встретимся и всё решим – обязательно! Моя визитка…»

В моей голове плыл туман, я чего-то не понимал: друг и однокурсник Свяжина, связист, волонтёр в Анголе – и вдруг сотрудник международного отдела мэрии...

* * *

Вскоре наши с Оксаной отношения, после очередной ссоры, снова наладились. В преддверии моего дня рождения сгорела какая-то деталь в холодильнике, и купленный для мероприятия сок я оставил на хранение у снова зачастившей ко мне девушки.

Первым, раньше времени, пришёл мой самый старый и верный друг Игорь Нещеретный. Шарел прибыл вместе с двумя спутницами – аспиранткой Наташей и её подругой Леной, которая некогда «случайно» познакомилась с голландцем в поезде в процессе его курсирования из Киева в Одессу и обратно. Такие случайные (по мнению наивного голландца) встречи происходили несколько раз: девушка также курсировала по аналогичному с Кроловым маршруту, якобы по работе... К моему удивлению, она так же, как и Оксана, была родом из Приднестровья… Все трое естественным образом влились в наш коллектив. Спонтанно образовывались дуэты и трио по интересам, мои гости успешно закрепляли знакомство на практике (см. фото 12).

Нещеретный, заядлый курильщик, часто выходил перекурить и каждый раз вынужден был тревожить по этому поводу Наташу. Я опасался, что возникнет конфликт у «голландской» спутницы с моим другом, но всё обошлось, к финалу застолья у Наташи с Игорем установились тёплые, дружеские отношения.

Оксану, одетую в красивое синее платье, я усадил рядом с собой слева. Как только я поворачивал голову к девушке, лицо её таяло в улыбке, как снег под лучами полуденного солнца. Мой взгляд превратился в подобие «физиологического» выключателя. Этот феномен настолько пришёлся мне по душе, что я начал смело экспериментировать с ним, и связь эта работала безотказно, хотя я и прибегал к акции «включение улыбки» неоправданно часто…

* * *
«Счастливая любовь» настигла Крола подобно бумерангу, попадающему в цель неотвратимо. Особенно если бумеранг неземной любви пущен в цель опытной безжалостной рукой. Я так и не успел поговорить с Шарелом о включении Наташи в список участников проекта по разделу «психология». Меня самого отыскал разъярённый Крол и с прямотой римлянина спросил, пристально вперившись мне в глаза своим немигающим птичьим взглядом, тщательно проговаривая согласные звуки:

– Альек! Ходят слюх-х-хи, что ты… за моййей спиной… решаешь вопросы… о включении... некотор-р-рьих аспир-р-ранток... в число… участников проекта?!! – Крол был «страшен в гневе», по крайней мере, таковым он сейчас пытался предъявить себя миру, а усиленное грассирование имитировало грозный рык рассвирепевшего самца.

Доктор Крол выдержал долгую, очень долгую паузу, наслаждаясь чувством растерянности, охватившим меня. Понаслаждавшись и соблюдя педагогическую технологию, почерпнутую им, скорее всего, у родителей, он продолжил.

– …Ты говоришь… тебье в Ильичьёвске… работу предлагальи?..

Я ошарашено уставился на друга, пытаясь вникнуть в смысл его слов, и тут же хотел напомнить ему, что он трижды поручал мне составить списки кандидатов в проект, но «лицо голландской национальности» резко развернулось на каблуках и пошло прочь, оставив меня осмысливать услышанное. Это была угроза, и угроза нешуточная... Лишь через время Крол постепенно успокоился, сменив гнев на милость…

А вот Вова Морозов успокоиться не мог долго. Мой пересказ этого эпизода «специфически голландской» угрозы почему-то звучал для офицера СБУ радостно, как бравурная музыка мажорного марша. Марша Мендельсона…

* * *

После получения столь лестной должности замдиректора (я всегда помнил, что отец у меня – сильно пьющий тракторист, а мать – домохозяйка с четырьмя классами образования), я, преисполненный благодарности, вызвонил Морозова. Мы снова встретились и немедленно выпили. Почему-то Вова ни с того ни с сего, как бы оправдываясь, с какими-то извинительными интонациями начал рассказывать, как он договаривался с Наташей о моём трудоустройстве. Лишь позже в моём сознании возникло сравнение, что вёл себя Морозов как вор, на котором шапка горит. По словам друга, чтобы трудоустроить меня, он… «наехал» на Н. А. Бодрову…

– Захожу я, значит, к ней (к Бодровой. – Прим. авт.) на работу, достаю удостоверение офицера Службы безопасности и говорю, что в трудоустройстве Олега (то есть меня) заинтересовано государство Украина...

Я смотрел на Вову широко открытыми глазами: «Какой интерес?! Какое государство?! Белка, что ли? Или крыша съехала?!» Это была фикция, за всем этим скрывалась какая-то порочная логика, уловить которую я никак не мог…

Крол всё же успел порадоваться обретённому мной положению в университетской иерархии: «Теперь твой новый статус будет очень хорошо смотреться в нашем проекте!»

А через два месяца меня… уволили.

Я так и не понял, что же всё это «трудоустройство» означало. Лишь какие-то дискомфортные мысли вызывал тот факт, что Наташа возникла в стенах злополучного института за неделю до моего появления там и покинула его стены через неделю после моего увольнения…

Уже очень скоро Вова поразил меня ещё раз: он начал рассуждать о вещах, о которых, насколько я знал своего друга, ему рассуждать было совершенно несвойственно:

– Я слышал, Наташа… Ну-у, одноклассница моей Ленки, ты знаешь… У них с твоим голландцем роман наметился. Говорят, там всё серьёзно… Наташа без ума от твоего друга… Вроде там чувства с её стороны… Как ты смотришь на всю эту историю?

– Ты знаешь, дружище… Истории как таковой для меня и нет… У меня своя история… Моя Оксана в Германию едет! Вот так-то… – В этом месте я горестно вздохнул. – Слушай, а по своей линии ты не мог бы… сделать так… чтоб она… ну-у… не поехала?..

Последняя фраза вырвалась как-то мимо воли, я и сам не знал, почему произнёс её. Мой многократно проверенный друг как-то странно, очень странно посмотрел на меня, весь при этом встрепенувшись, а затем, выдержав паузу, медленно проговорил:

– Я не могу вот так, сразу, дать тебе ответ… Мне надо с начальством посоветоваться… Перезвони мне через пару дней…

* * *

Вскоре Крол получил большой конверт из Брюсселя. Почтовое отправление содержало сообщение о предварительных результатах рассмотрения заявок на участие в конкурсе Tempus. Голландец в нетерпении вскрыл бумажный прямоугольник, и, по мере поглощения им не столь уж и объёмного текста, на его лице, как на фотонегативе, всё явственней проступало… величайшее изумление. О таком выражении физиономии принято говорить: «Глаза полезли на лоб».

Официальный документ Европейского союза гласил, что наш самый главный и именитый конкурент, наистарейшее учебное заведение страны, гордость отечественной науки Киево-Могилянская академия, оказывается, поддерживает кандидатуру… Одесского госуниверситета (!) на участие в европейском проекте! Продолжение было ещё более ошеломляющим: Киево-Могилянская академия свою кандидатуру… снимает! Снимает… в нашу пользу!

Изумлению голландца не было предела. Сей «феномен», помимо всего прочего, означал, что предложение Муравского о встрече Крол принял, и они встречались, но Шарел по непонятным причинам не счёл нужным уведомить меня об этом.

* * *

Когда на меня свалилось счастье (как выяснилось позже – несчастье) в виде невиданных мною до сих пор эмоций по поводу собственной студентки, я не мог не поделиться этим с Морозовым. Вова был единственным, с кем я мог совершенно свободно обсуждать столь интимную тему: когда-то и он выговаривался мне о своих, по преимуществу односторонних, чувствах к однокурснице (см. фото).
Сначала друг реагировал на мои рассказы лишь молчаливым одобрением, просто принимая к сведению сей факт. Иногда он из вежливости задавал наводящие вопросы, призванные продемонстрировать солидарность. До сих пор в подобных беседах никогда не звучала фамилия моей пассии. Слыша же от меня постоянно лишь имя «Оксана», Морозов на автомате приписывал ей происхождение, которое по законам ассоциативного мышления связывалось с этим именем: оно вызывало ассоциации с селом, с глубинкой, с украинской культурой с лёгким националистическим оттенком.

Но вскоре после моего невероятного карьерного взлёта наступил перелом в таком благостно-равнодушном отношении друга к носительнице моего большого чувства. Теперь для встреч со мной Морозов с лёгкостью отпрашивался с работы, и у меня постепенно сложилось устойчивое впечатление: не спецслужба, а богадельня какая-то! Мы «заседали» с Вовой в каком-либо заведении, и я, по обыкновению, не сдерживал переполнявших меня эмоций и повествовал другу о свалившейся наконец на меня удаче: я знал, что иногда бывают в жизни судьбоносные встречи и что далеко не каждого смертного судьба одаривает такой отметиной.

Первой реакцией Морозова была искренняя радость по тому поводу, что я отыскал свою затерявшуюся среди человеческого быта, лиц и тел половину: именно так я живописал ему встречу с девушкой, описал как некий экзистенциальный акт, перст самой Судьбы. Из вежливости, друг спросил нехотя и лениво:

– Где учится?

– На юрфаке! – гордо произнёс я.

Взгляд Морозова несколько оживился, казалось, ему тоже начал передаваться энтузиазм по поводу моей избранницы, которым я был заряжён до предела. На лице собеседника значение за значением отражались мысли: «Правовед… Юрист… Право… Государство… Управление… Элита… А живёт в общежитии… Немного странно…»

– Откуда она?

– Из Приднестровья…

Взгляд Морозова лениво забегал, зрачки несколько увеличили скорость броуновского движения, отражая понятие «теплее» из детской игры: «Чем чёрт не шутит: из Приднестровья – и на юрфаке... Что-то здесь есть… Но под признаки понятия «житель Приднестровья» подпадает так много лиц…»

– Как фамилия? – Морозов вперил в меня взгляд, весь превратившись в ожидание.

Томление моего друга длилось очень недолго и скоро было вознаграждено: я мгновенно выплеснул наружу информацию о предмете моей гордости:

– Караган!!!

Ничего не происходило лишь мгновение. Вова только какую-то долю секунды осмысливал полученные сведения. Затем зрачки Морозова заметались, выписывая невообразимые зигзаги, дуги и замысловатые траектории, как метеориты в бездонную августовскую ночь. В голове друга происходили грандиозные тектонические сдвиги, сшибались материки, исчезали Гондваны и погружались Атлантиды, откалывались острова, вспыхивали вулканические гряды и нарождались горные массивы.

Я зачарованно всматривался в процесс рождения новой действительности. Я знал с достоверностью, с какой люди знают «я – это я»: зарождающаяся действительность дружественна мне.

Офицер спецслужбы взвешивал какие-то неведомые мне аргументы и возражения, за и против, гнал прочь доводы морали и нравственности, оценивал оперативную информацию, прогноз ситуации, детали и нюансы. Две чаши весов взметались высоко вверх и ниспадали до бездонных глубин бытия, и на этих чашах были две человеческие судьбы. Наконец Морозов пришёл к какому-то выводу. Он весь напрягся и, обращаясь ко мне, отрывисто, командным тоном отчеканил:

– Брось её! – голос его стал почему-то глухим и надтреснутым от волнения.

Я изумлённо всматривался в друга. Я не раз слышал от него, что в СБУ существует жёсткое противостояние между различными ведомствами этой спецслужбы, а его подразделение при любой коллизии оставалась вне конкуренции как самое приоритетное. И вдруг… Непонятно… Ведь кто может позариться на человека и его окружение, если этому человеку захочет помочь самое важное подразделение спецслужбы? Видать, кто-то очень могущественный, с кем не совладать даже самому приоритетному подразделению во всей иерархической пирамиде СБУ, мог посягнуть на мой «объект»…

Я совершенно не понимал, что всё это значит. Наконец я выдавил первое, что пришло в голову. Я, всё ещё неспособный следить за собственной речью, пролепетал:

– Да… Нет же… Ещё чего не хватало… Чтобы кто-то указывал мне в этом вопросе!..

Ясно было: Морозов что-то знал, чего не знал я. Он владел какой-то информацией о моей избраннице, которой не имел я.

«Что же смутило его в простой скромной девушке из приднестровского села? Неужели фамилия?» – клубилось в голове и вовсю отражалось на моём лице.

Услышав мой отказ «бросить её», Морозов надолго замолчал, задумавшись. Наконец после длительной паузы он произнёс:

– Что, не можешь? Клинит? Ну, тогда – да… держись за неё!

Он так и произнёс: «клинит», и от всей фразы повеяло психиатрией, клиническими случаями и чем-то ещё, мне неведомым...

* * *

Во время очередной встречи расспросы Морозова об Оксане носили более углублённый и систематизированный характер и больше напоминали анкетирование. Такой интерес я объяснял глубиной наших дружеских отношений: интересуется – значит сопереживает!

Во время последующих встреч моего друга в гражданке Караган интересовало буквально всё. Ненавязчиво, как он думал, в ткань наших бесед вплетались вопросы, каков состав Оксаниной семьи, кем работает мать, отец. Его интересовало, сколько лет брату, каков характер девушки и каковы его особенности, какую литературу любит читать, какую музыку слушать. Не ускользнул от внимания Морозова и вопрос о том, кто ещё живёт с Оксаной в комнате, как зовут этих девушек, из каких они городов…

Об одной из них, Насте Андреге, с которой Оксана была особенно дружна, старший лейтенант расспрашивал более углублённо: из какой семьи, кем работают родители, куда собирается поступать младший брат, – почти такой же набор вопросов, который был задан и в отношении самой Оксаны.

В процессе наших встреч Морозов снова и снова возвращался к излюбленной своей теме, над которой то пытался иронизировать, то делать какие-то замечания. Делать с единственной целью – вызывать к жизни мои суждения и умозаключения по поводу увлечения Оксаны детективами: я уже успел поведать другу, что именно Сименона девушка предпочитала другим авторам. Я с головой окунулся в дискуссию, охотно рассуждая о преимуществах моих любимых авторов детективного жанра перед французом. Моё сознание, озадаченное неординарным поведением друга, стало искать объяснение такому странному интересу к личности моей избранницы. И нашло…

«Это же личностная алхимия! – догадался я, как бы со стороны с восхищением наблюдая за магическим процессом. – Побратим Вова колдует над моими непростыми взаимоотношениями с О. Л. и – я уверен! – вскоре последует этап превращения! Превращения изматывающей стихии раздоров в тихую заводь семейного счастья!»

Затаив дыхание, я наблюдал, как офицер некогда зловещей организации, вставшей на путь служения людям, применяет эзотерические знания своего рыцарского ордена. Я со священным трепетом взирал, как Морозов, подобно древнему языческому жрецу, берёт «коренья неведомых трав, листья одному ему известных растений», укладывает всё это в котёл благородного секретного замысла – и...

«Сейчас, уже скоро, мой друг сварит эту убийственную для всяческих распрей гремучую смесь по пусть и не таким древним, но зато эффективным рецептам мастеров из НКВД!»

Я жаждал чуда – и «чудо», увы, произошло...

* * *
продолжение следует

В один прекрасный октябрьский вечер раздался стук в дверь. Я открыл – на пороге стояла О. Л. Караган. «Я за учебниками... В ответ на ваше приглашение», – не преминула подчеркнуть гостья. Я отметил, что моё внутреннее возбуждение растёт с каждой её новой репликой: именно такой я Её и представлял! Но в глубине души рядом с этой мыслью гнездилась другая: «Этого просто не может быть! Слишком просто всё получается… Слишком обыденно и ординарно…»
Однажды Морозов вызвал меня с работы и сообщил, что «начальство» желает со мной побеседовать: беседа предстоит долгая, поэтому будет проходить в гостинице «Чёрное море». Мы прошли мимо вахтёров отеля, которые ринулись было преградить нам дорогу, но, повинуясь неуловимому жесту моего спутника, отступили. Вскоре мы входили в один из номеров посередине коридора, Свяжин уже поджидал нас.

Мы пили кофе, и «начальство» минут сорок задавало вопросы по выигранному Шарелом предпроекту. Кое в чём шефу ассистировал Морозов, помогая формулировать мысль, кое-где уточняя, задавая наводящие вопросы: Вова, к удивлению, владел темой в полном объёме. Постепенно разговор перекинулся на персону Шарела и длился ещё минут сорок. Там же, в гостинице, Николай Дмитриевич заявил, что понимает всю важность проекта для Украины, поэтому желает нам с Кролом помочь.

– Только не говори голландцу, что помощь эта исходит от нас: иностранцы всё ещё негативно реагируют на нашу службу, связывая её с советским прошлым…

Помощь подполковника госбезопасности должна была заключаться в следующем: у него был то ли друг, то ли однокурсник, который работал в отделе внешнеэкономических связей мэрии, под началом «самого Ржебышевского». По словам Свяжина, в этом отделе трудились экономисты новой формации: «Они добились для Одессы индекса надёжности финансирования выше, чем даже у Москвы и Санкт-Петербурга!»

– Ты, Олег, позвони через неделю, я познакомлю тебя с моим товарищем. Мало ли какие вопросы могут возникнуть у вас с голландцем…

Я покидал отель в необычайном воодушевлении. Я летел! Голова моя, в полном соответствии с классиком, кружилась от успеха: «Рейтинг – выше, чем у Москвы! Помощь в реализации проекта! Важно для Украины! Отдел самого Ржебышевского!» Хотя я весьма смутно представлял кто это...

* * *
Время почти остановилось – оно ползло со скоростью улитки, накурившейся марихуаны, мне же не терпелось поскорее включиться в работу, перспективы которой столь грандиозно обрисовал Свяжин. Наконец кое-как прошли эти семь дней, я позвонил подполковнику, мы встретились. Минут десять проговорили ни о чём. Тут рядом остановился новенький, с иголочки «Ниссан» с номерами на «900», – признак принадлежности к горисполкомовской «конюшне».

– Вот и он, – произнёс Свяжин ничего не выражающим голосом.

Из машины вышел квадратный мужчина лет сорока. В манере держаться, в его осанке просматривалась какая-то специфическая выправка, он был коротко стрижен, а в ёжике чёрных волос и в пышных усах пробивалась благородная седина. «Медведь» подошёл, поздоровался. Николай Дмитриевич представил нас друг другу.

– Виктор Николаевич Муравский, – назвался собеседник, протягивая визитку.

– Это Олег, – обратился Свяжин к Муравскому, – он – помнишь, я тебе рассказывал? – в европейском проекте работает… Разные проблемы возникают: то одно, то другое… Помоги, чем можешь, – а я, глядишь, ещё одну звёздочку получу…

– Нет вопросов, Николай. Сделаю что смогу! Вот кофе пить с вами не получится – машина, видишь, под знаком стоит. Гаишники номера снимут – потом бегай... Пусть человек обращается… Да, вот ручка – запишите мой мобильный! – протянул мне перьевую ручку представительского класса «медведь».

Мной безраздельно завладела эйфория, выражавшаяся в краткой фразе: «Наконец-то свершилось!» Увы! Я был настроен слишком некритично, и проглядел фальшь в высказывании нового знакомого. Действительность была такова, что к авто «от градоначальника» любой гаишник не то что приблизиться – косо взглянуть не посмеет, не говоря уже о штрафе.

Чиновник уехал. Я глядел ему вослед так, как древние греки смотрели на гору Олимп, населённую богами: со священным трепетом. Замначальника отдела внешнеэкономических связей представлялся мне небожителем. «Меркурий?.. Аполлон?..» – подыскивал я адекватное имя для благородного «олимпийца». Кем из этих двух парней был Муравский, я так и не решил...

* * *

С Нещеретным мы познакомились в самом конце 1983 года, когда я был изгнан из родной общины и перешёл в другую. Примерно в то же время туда начал ходить и Игорь. Он подошёл ко мне и заговорил.
В церкви я ни с кем не вступал в контакт, так как каждое мгновение ожидал услышать резкую отповедь и обвинение в предательстве, поэтому держался подчёркнуто обособлено, не ища ничьего общения, и лишь с благодарностью принимал любые попытки заговорить со мной, которых фактически и не было: моя «заразная» история настигла меня и там. Когда я приближался к каким-либо беседующим братьям и сёстрам, те мгновенно смолкали: им очень не хотелось, чтобы их досужие разговоры по поводу предметов туалета, личной гигиены и кулинарных рецептов становились известны КГБ. Отношение общинников ко мне символизировало высказывание в мой адрес одного ретивого «брата»: «Ты только общину сменил, а вот Иуда пошёл – и удавился…»

Поэтому я искренне обрадовался, когда со мной начал поддерживать дружеские отношения интеллигентный молодой человек представительного вида: внешность Игорь и в самом деле имел более чем солидную – царственную и вельможную. Своим строгим и несколько мальчишечьим лицом новый друг неизменно вызывал у собеседника величайшее доверие, а толстые стёкла очков поблёскивали строго и рафинированно, вызывая к бытию представления об учёности, благородстве и доброте.

Игорь оказал мне поддержку в самые мрачные дни, поэтому на протяжении всего периода нашего знакомства я испытывал к нему чувство глубокой благодарности.

* * *

Осенью 1997-го Крол начал работать в Украинско-европейской комиссии по правовым вопросам, базировавшейся в Киеве. Шарел продолжал содержать апартаменты в Одессе, а в столице также снимал квартиру, так как работа в комиссии предстояла длительная. В этом месте одновременно было сконцентрировано много западноевропейцев, лиц с юридическими, экономическими, политологическими и прочими учёными степенями, и мой голландский друг обзавёлся обширными и разнообразными связями. Этот факт, столь привлекательный для обитателей украинского зазеркалья, позднее стал определяющим в судьбе нидерландского доктора права.

Шарел регулярно в конце недели приезжал в Одессу и в выходные преподавал голландский: работая как двужильный, он собирался сделать карьеру в новой стране. Этот ритм он выдерживал из недели в неделю: пять дней – работа в Киеве, два дня – в Одессе. Такого графика он мог придерживаться только при одном условии: если найдёт транспорт, который в течение одной ночи доставит его из одной точки в другую.

И такой транспорт был найден: из пункта «А» он отправлялся в девять вечера, а в пункт «Б» прибывал в восемь утра. Это было идеальное решение, и голландец регулярно, тщательно соблюдая график, курсировал по одному и тому же маршруту, на одном и том же поезде «Черноморец» – скором фирменном поезде «Одесса – Киев».

Это обстоятельство и стало в судьбе Шарела Бастиана Крола роковым. Группа лиц, организованная по жёсткому иерархическому принципу, денно и нощно следившая за голландским профессором, знала: поезд располагает к общению, к завязыванию знакомств...

* * *

Вскоре я пригласил Оксану посетить курсы английского языка. В этот вечер девушка оделась исключительно. Мы шли коридорами общаги, и моё подсознание уловило какой-то неведомый запах, даже не запах, а намёк на него. В этом облаке было что-то тёрпкое и горькое. «Миндаль, полынь и мускус…» – как-то автоматически констатировал я. Аромат этот волновал и каким-то особенным образом кружил голову.

Мы пришли на остановку. Было уже темно. Ярко светили уличные фонари, падал редкий крупный снег, и перспектива проспекта терялась в неповоротливо клубящемся мареве из огромных снежинок и осколков окутавшего землю мрака. Девушка была тихой и задумчивой, и я понял, что это свойство у снегопада такое: приводить в состояние тихой грусти и романтической задумчивости девичьи сердца…

Я поведал спутнице, как вчера, возвращаясь из библиотеки и проходя под фонарями, наслаждался видом медленно паривших в зимнем воздухе снежинок, которые своим безмолвным плавным падением лишь подчёркивали потрясающую воображение тишину. Было тихо и безветренно, а падающий снег будил в душе чувство прекрасного, грустного и несбыточного.

Снег шёл и теперь, становясь фоном для моего повествования, которое звучало романтично и ностальгически. Это тронуло спутницу. Ей, по-видимому, совершенно не хотелось говорить, но, чтобы поддержать разговор, она негромко спросила:

– А в какую библиотеку вы ходите?

Мы направлялись на курсы вместе, и снежинки кружили, словно пух, обронённый с крыльев бесстрастных ангелов Провидения, по воле Всевышнего решающих уравнения, значениями которых являются человеческие судьбы. Я слышал шелест крыл целого сонма, ронявшего свадебную белизну к нашим ногам, покрывавшую весь город со всеми его кавернами и притаившимися в расщелинах земли хтоническими существами.

Ангелы слетелись, чтобы посмотреть на нас, сопроводить и сохранить, уберечь от злого глаза и слова, от злых людей, духов злобы поднебесной, от бесов и демонов. Они вместе со мной возносили в эти мгновения молитвы Всевышнему, прося уберечь нас с избранницей в безжалостном мире, сохранить нарождающиеся отношения.

Падал снег – и опускалась пелена, плотная завеса. Занавес опускался на всё прошлое, на всё, что было до Неё. Вокруг – в мире и в жизни, снаружи и внутри – стелилась новь, стлалась, как белый ковёр, как чистый лист, с которого предстояло начать мне, вернее, – нам, и мы сейчас вписывали первые строчки в наше совместное произведение.

Хрупкие кристаллы снежинок задевали друг друга, сталкивались и ударялись, и весь мир наполнялся волшебным звоном самой чистоты, доброго волшебства и святости – магической музыкой небесных сфер, которую слышать дано только нам. Музыкой бездн бытия, неба и земли, которые в лице всех обитателей своих слетелись посмотреть на нас: браки заключаются на небесах. Заключаются они там, в небесном храме, у горнего алтаря, пред свидетелями духовного мира.

Каждый снежный кристалл, фантастически красивый в свете ярких уличных фонарей, был похож на свадебное поздравление. Поздравление оттуда, где всё серьёзно и навсегда. Крупный и такой нечастый в наших южных краях снег падал для нас двоих. Это был наш снегопад. Тот, который бывает лишь раз…

И лишь зловещие глаза обмана, соблазна и предательства выглядывали из расселин земных, а подручные-психоаналитики уже готовили ядовитые инъекции, стреляющие на расстоянии, при помощи которых отлавливают доверчивых животных, подпускающих к себе слишком близко. Отлавливают для операций устрашения…

* * *

Прошло несколько месяцев. Как-то на дорожке, протоптанной студентами к гуманитарному корпусу ОГУ я повстречал своего знакомого Вову Морозова, направлявшегося на заседание учёного совета факультета: он был аспирантом, как и я. Мы не виделись года полтора, и оба обрадовались встрече. С Морозовым меня связывали дружеские отношения. Он, как и я, интересовался теорией литературы. В студенческие годы мы с Вовой частенько прогуливали неинтересные пары под демократический ячменный напиток, сдабривавший наши дискуссии.

Внешность мой друг имел примечательную. Если бы Морозов вздумал выпустить одеколон «Вова» и снабдить его этикетку своим портретом, то успех этой продукции был бы обеспечен(см. фото: http://h.ua/story/71565/) . Одеколона, одноимённого самому себе, он не выпустил. Впрочем, сей факт не портил его сходства с мужчиной, лик которого украшал классический парфюм советских времён под названием «Саша», и который, увы, не был популярен в массах из-за дороговизны: массы похмелялись «Тройным» и «Русским лесом».
Сначала были обыкновенные вопросы, предписываемые речевым этикетом при встречах, наподобие «как дела?.. как ты?.. где ты?»
– Я сейчас в «конторе», служу почерковедом, – поведал Морозов и тут же добавил: – Только не называй меня графологом. Графология – псевдонаука, ничего общего с научным подходом почерковедения не имеющая…
Вова бросил взгляд на часы:
– Вот, начальство послало искать невесту… У нас не поощряется холостяцкий образ жизни… Извини – бегу...
И он умчался исполнять поручение… Я терялся в догадках. Ещё с советских времен за КГБ закрепился эвфемизм «контора», но что общего у Вовы и у этой жуткой спецслужбы? Я задумался. «Неужели этот безалаберный художник, ещё недавно зарабатывавший на жизнь раскрашиванием коммерческих ларьков, вдруг стал сотрудником спецслужбы?!»
«Ах да, теперь это никакой не КГБ… Это СБУ, совсем другая организация… К тому же в её деятельности снят антирелигиозный аспект... Говоря объективно, это самая некоррумпированная организация среди правоохранительных органов, противостоящая захлестнувшей страну преступности: уличной, организованной, высокотехнологичной, финансовой...»
Меня не так уж и сильно удивило высказывание друга о том, что «начальство послало искать невесту», я его воспринял, скорее, как новую разновидность богемного юмора, намеренно невероятного, хотя Вова и произнёс свою фантастическую фразу совершено серьёзно. «Ага, это, наверное, стилистический приём такой», – догадался я. Хотя, с другой стороны, мы все знали Морозова как человека, способного очень просто и публично высказываться о своих самых интимных переживаниях. Друзья усматривали за такой откровенностью величайшее доверие и платили ему тем же…
Уже позже я снова и снова обращался к запредельному феномену «женитьба по приказу». Поводом посетить ОГУ для Морозова стало заседание учёного совета. Основным же мотивом было исполнение приказа. Приказа искать невесту…
Спустя час я проследовал к аудитории для официальных мероприятий филфака, дождался окончания заседания. Наконец в дверях возник Вова. К моему изумлению, он появился в сопровождении худенькой блондинки, тоже аспирантки, и тут же представил нас друг другу. Девушка выглядела наивной и беззащитной, мне почему-то стало её жаль, и я высказал ей предостережение, прозвучавшее и в шутку, и всерьёз:
– Девушка, если бы вы знали, что за монстр, а также ловелас, волокита, Казанова и разрушитель женских сердец сопровождает вас, вы бы и секунды не стояли рядом с этим растленным существом, а бежали бы без оглядки куда глаза глядят, и очень долго!
Лена – а именно так звали спутницу Морозова – недоверчиво посмотрела на меня, улыбнулась и… ничего не ответила…
* * *

С голландцем мы виделись всё чаще, и наши отношения уже вполне можно было обозначить словом «дружба». Так уж случилось, что я оказался единственным человеком в городе, с которым доктор Крол дружил. Тогда мне и в голову не могло придти, что это банальное обстоятельство может оказаться роковым для меня. В тот период мне много приходилось передвигаться пешком: транспорт ходил из рук вон плохо, и я каждый день преодолевал несколько километров по маршруту «общежитие – библиотека». Как-то я, погружённый в свои мысли, в очередной раз возвращался из храма науки, и вдруг, совершенно случайно, встретил своего приятеля. Вернее, я просто натолкнулся на однокашника, вынырнувшего мне навстречу из-за угла, почти налетев на него. По крайней мере, именно так я считал очень долго: «случайно». Эта-то «случайная» встреча и стала отправной точкой для целой серии событий, вскоре посыпавшихся на меня как из рога изобилия…
Из последовавшего вскоре застольного рассказа Морозова следовало, что свою карьеру в СБУ он начал в качестве почерковеда, а затем как знаток болгарского языка перешёл служить в Управление разведки. Это было бывшее ПГУ – Первое главное управление КГБ СССР, самое элитное подразделение этой спецслужбы. Он читал болгарские газеты, готовил различные справки, экспертные заключения, скрупулёзно собирал информацию о личностях политиков в Болгарии и диаспоре, так как служил в отделе политической разведки – самом приоритетном подразделении СБУ.
Я попытался продемонстрировать, что, дескать, и мы не лыком шиты, тоже кое-что о разведке знаем! По какому-то поводу, хотя, скорее, вовсе и без оного, я процитировал бывшего офицера КГБ – перебежчика О. Гордиевского: «Бывают дружественные государства, но не бывает дружественных разведок». И добавил: «Как говорит мой голландский друг…» Дальше шла какая-то цитата из Крола, содержание которой стёрлось за давностью и которая ещё меньше была связана с содержанием беседы.
Последнее высказывание произвело эффект щелчка кнута в цирке, так влияющего на дрессированных животных: Вова почти явственно дёрнулся, как-то подобрался и глубоко вдохнул, будто перед прыжком. Он задержал дыхание, наверное, сосчитав до десяти, и, скорее всего, даже не слушал ту околесицу по поводу деятельности разведки, которую я нёс с авторитетной убедительностью, свойственной лишь законченным дилетантам. Мой друг прищурился, глаза его как-то странно заблестели:
– Ну-ка, ну-ка, что за голландец такой? Расскажи подробнее...
Я поведал ему о своём к тому времени уже большом друге Ш. Б. Кроле, о его преподавательской работе, о выигранном предпроекте, открывавшем дорогу к большому, стандартному европейскому проекту. Романтический образ голландца всё ещё поражал моё воображение из-за небывалой экзотичности мотива, забросившего его на чужбину, но я долго колебался, посвящать ли друга в столь сногсшибательные элементы личности моего заморского приятеля. Я не выдержал:
– Дружище, ты даже представить не можешь, насколько… удивительный человек этот профессор из Голландии! Ты просто не в состоянии представить, насколько это законченный романтик! Он…
– Ну и в чём это проявляется? Что-то я не очень верю в романтические склонности западных юристов! Просто не верю! – подзадорил меня друг, но этот изысканный стилистический приём остался незамеченным мною: он по умолчанию был недопустим в общении друзей.
– Да нет же, нет! Он приехал к нам… за любовью! – выпалил я, не удержавшись.
– Интересно, интересно… Расскажи-ка подробнее. Мне это… может для диссертации сгодиться… Ну… психологизм текстов Серебряного века… в изображении европейцев…
Морозов выслушал «историю любви, возможной только у вас» не перебивая. Прощаясь, он попросил позвонить ему через неделю.
* * *
Вскоре Вова поведал мне, что рассказал начальству про голландца, и последний его, «начальство», заинтересовал. Однокашник сообщил, что хочет представить меня руководству, потому что СБУ как выразитель интересов государства заинтересована в успешной реализации нашего проекта. Я согласился, и уже через день Морозов представил меня своему командиру, подполковнику Николаю Дмитриевичу Свяжину.
«Начальством» оказался мужчина легкоатлетического типа, выше среднего роста, худощавого телосложения. Он носил усы и был лысый, как папа Карло в классическом фильме. Ни профиль, ни анфас сказочного персонажа ничего не выражали и были какими-то универсальными и почти обычными. Лишь худосочное лицо Николая Дмитриевича и глубокие провалы глазниц делали его похожим на рентгеновский снимок и наводили на мысли об R-лучах, для которых не существует преград в подлунном мире. Держал себя подполковник уверенно, рукопожатие его было крепким и бодрым, он просто излучал оптимизм. Позже я заметил, что на его правой руке отсутствуют фаланги нескольких пальцев. Позднее Морозов объяснил: Ангола…
Подполковник был математиком и преподавал на физфаке ОГУ дисциплину «вычислительные машины» – так он подрабатывал, а его кандидатская диссертация была посвящена машинным языкам. Программистом он был в самом широком смысле, и навыки высочайшей квалификации создателя программ широко применял в разведывательных операциях.
Мы прогуливались по Французскому бульвару. Свяжин подтвердил озвученную Морозовым заинтересованность Украины в развитии проектов, подобных нашему:
– В Украине сильная бюрократия и коррупция. Трудно вам будет с вашим проектом без помощи. Поэтому мы поможем вам решать все текущие проблемы...
Подполковник вскоре оставил нас с Морозовым, авансом вселив в меня оптимизм. В эту нашу встречу я поведал Вове свою историю столкновения с КГБ. Рассказал о совершенно невероятной истории, произошедшей со мной в 1983 году. Тогда единоверцы обвинили меня в сотрудничестве… с КГБ СССР…
* * *
В 1983-м я вернулся из рядов Советской армии, так и не приняв воинской присяги. За отказ присягать Родине братьев по вере достаточно часто приговаривали к лишению свободы, «к узам». На меня же гонения были воздвигнуты в первую очередь из-за того, что мною был приобщён к вере мой… командир.
Сержант Савицкий по кличке Комиссар, человек с незаконченным высшим образованием, комсорг батальона родом из Белгорода по поручению замполита стал проводить со мной атеистические беседы. Постепенно в процессе общения у нас с ним установилось какое-то интуитивное взаимопонимание. Ещё через некоторое время он пошёл со мной на воскресное богослужение протестантской общины по месту дислокации воинской части. Пошёл, как и я, через дыру в ограждении. Он вошёл в пролом в заборе, как в другое измерение, как в зону искривления пространства, в которой вещи, предметы и люди меняют свои свойства, лишаясь одних признаков и обретая иные.
Через полтора месяца регулярных посещений собрания протестантов-раскольников он обратился к Богу. Комсомольский лидер сержант Анатолий Савицкий начал безбоязненно проповедовать всем… христианскую веру в Господа! Большинство очевидцев этого феноменального события не могли поверить в реальность происходящего, настолько такое превращение выглядело невероятным. Командование было в шоке: на улице 1981 год, год наивысшего могущества атеистического СССР.
В тот же день о фантастическом событии знал командир в/ч, а на следующий из штаба бригады на ЧП срочно прибыли замполит соединения и «особист» – сотрудник особого отдела КГБ. Они увезли сержанта Савицкого в неизвестном направлении, больше мне видеть его в этой жизни не довелось. Против меня возбудили уголовное дело. В мою защиту выступила самиздатовская протестантская пресса. Что-то переигралось в верхах, уголовное дело прекратили, сажать меня не стали, а отправили «на трассу» – на строительство железнодорожной станции Волоколамск.
По возвращении из армии я сразу же самым активным образом влился в жизнь родной общины. Радикально мой статус в ней изменился тогда, когда сестра в Господе Вера, отвечавшая за литературную часть молодёжного досуга, предложила мне главную роль в назидательном спектакле. Это была роль Доктора, призванного лечить духовные болезни, или «плоды плоти», как то: зависть, чревоугодие, сребролюбие, страх. Доктор принимал пациентов и прописывал лекарства от духовных недугов, и все его рецепты представляли собой цитаты из Священного писания. Работа была большая, спектакль длился часа полтора, и процентов семьдесят всего объёма текста приходилось на слова главного героя, то есть мои. Я учил текст день и ночь, как одержимый.
Церковь слушала затаив дыхание. На следующее утро я проснулся знаменитым. Это был прыжок невиданной дальности и высоты. Вокруг моей скромной персоны начала формироваться группа приверженцев и адептов, я стал лидером окончательно и бесповоротно. Но, как оказалось – «поворотно»…
Факиры, маги и волшебники специального назначения, которые «с обратной стороны Луны» отслеживали процессы в «экстремистском коллективе религиозных фанатиков», мгновенно зафиксировали вспышку рождения «сверхновой», появление нового человека в руководстве «этой раковой опухоли». Но это было всё. Новый лидер пришёл из ниоткуда, не имел предыстории, никаких родственников и связей в общине – того необходимого минимума рычагов, балансов и противовесов, через которые специальные гномы и гоблины регулировали «внутричерепное давление» в общине, выпуская пар и сдерживая особенно ретивых её членов. Новый лидер был тёмной лошадкой, обладал широкой популярностью, бредил подвигами веры, мечтал пострадать за идею. С этим срочно нужно было что-то делать…
События эти имели место в начале октября. А уже в середине ноября, в один из вечеров по окончании собрания меня пригласили в пресвитерскую на братский совет общины. «Наверное, сейчас поручат какое-то ответственное рискованное задание. Но я справлюсь, им не придётся сожалеть!» – подумал я.
До меня не сразу дошёл зловещий смысл происходящего, я никак не мог проникнуть в логику то ли сна, то ли фантасмагории... Но мои братья, многих из которых я просто боготворил – ведь они отбыли сроки «за слово Божие» – начали… перекрёстный допрос… Мой мозг током пронзило: да ведь меня обвиняют в предательстве, выразившемся в сотрудничестве с КГБ!!! Я никак не мог поверить в происходящее и будто со стороны наблюдал за ситуацией. Это был кошмарный и очень дурной сон. Вопросы сыпались из разных концов помещения, из разных его углов. Всего в экзекуции принимали участие человек двенадцать, по числу апостолов…
Как-то неосознанно я отметил про себя, что воплощением недоверия ко мне стал брат Виталий Косов (см.: http://h.ua/story/71565/, фото 2), самый яростный мой гонитель в тот вечер, оставшийся в памяти на всю жизнь. Не намного старше меня молодой человек был непреклонен. Все мои аргументы и доводы, которые я приводил, защищаясь, брат Виталий отвергал с лёту. Самые убедительные из них он отбрасывал, как теннисист мяч, даже не дослушав.
Звезда проповедника Виталия вспыхнула так же, как несколько позднее моя, мгновенно, враз, но как-то неявно, без причин, по крайней мере видимых. Никто толком не мог объяснить, почему никому не известный член общины вдруг попёр на самый верх церковной иерархии, как танк. По неизвестным причинам он вдруг стал набирать необъяснимую силу и мощь. При этом сами собой устранились конкуренты.
Я лишь дивился неожиданному превращению этого ещё недавно совершенно безобидного молодого человека в хитрого и изворотливого комедианта: «Какой же бес в него вселился? Ведь не может же он всерьёз относиться к собственным абсурдным доводам?! Разве что такова роль, которую он вдруг начал играть… Но, может быть, старшие опытные братья разыгрывают меня, тренируют для будущих допросов в КГБ?»
Но – нет! Это никакая не тренировка… Вот я вижу, как остальные собравшиеся уже готовы прислушаться к моим аргументам, уже начинают их обсуждать, дискутировать по каждому доводу. Ещё чуть – и я буду услышан!
Но – увы! Мгновенно и нелицеприятно вмешивается брат Виталий, вклиниваясь с цитатой из Писания – и отступник от генеральной линии смущённо умолкает: авторитет Писания непререкаем! Виталий знал это более чем хорошо и мастерски этим пользовался. Его какой-то воронёный иссиня-черный правый глаз был вперен в меня, как смертоносное отверстие дула, и мои тщетные попытки защититься он встречал выстрелами в упор.
Второй его зрачок, прикрытый бляшкой бельма, зловеще символизировал крышку шахты баллистической ракеты: вот сейчас она сдвинется с места – и откроется ядерная бездна, в которой затаилась энергия, способная превратить в тени миллионы живых существ, навсегда высвободив их бессмертные души.
Какая-то направляющая сила просматривалась за новоиспеченным Торквемадой… Яростный оппонент крепко держал аудиторию церковного совета в руках, задавая тон и став центром раковой опухоли обвинения. Он уже провёл предварительную работу с коллегами по органу управления, успев ввести метастазы подозрительности в умы моих друзей. «Увы, бывших», – уже очень скоро констатировал я…
Вскоре мне стало ясно, что никто из присутствующих, кроме самого Виталия, толком не знает, зачем приглашён в комнату, похожую на средневековый застенок. Большинство собравшихся уже откровенно скучали и с интересом рассматривали новоиспечённого «шпиона»: «Это ж надо! Как хорошо замаскировался! А я его считал почти родным! Правильно Виталий говорит: Волк в овечьей шкуре!»
Полностью захватив инициативу в руководящем органе общины, Виталий уже не выпускал её из рук. Показательная экзекуция, устроенная им, мгновенно вознесла его на высоту, недосягаемую для других претендентов на руководство. И очень скоро в церковной иерархии он занял место «истребителя шпионов», начальника «собственной безопасности», общинного СМЕРШа, которого боялись даже формальные руководители общины. Позднее следы брата Виталия Косова терялись во мраке истории.
Итог «трибунала» для меня был трагическим: мне запретили посещать родное собрание. Явь и сон смешались. Всё перевернулось, всё изменило привычный ход, земля и небо поменялись местами. Я перешёл в общину протестантов, лояльных атеистическому советскому режиму. Моя «слава» настигла меня и там.
Меня хватило лишь на несколько лет пребывания в атмосфере недоверия и подозрительности. Как только приоткрылась дверь безбожного государства, я оставил общину и поступил в университет. Затем был постепенный рост внутри учебного заведения. К началу проекта я уже преподавал философию, у меня было филологическое образование, а до получения документа о юридическом оставался один курс…
Я вкратце поведал Морозову свою историю. Вова задумался, а затем произнёс:
– Это была операция по дискредитации…
Он помолчал, потом добавил:
– Я уточню у людей, которые могут что-то помнить…
Через некоторое время мы встретились снова, и на мой вопросительный взгляд – очень уж не терпелось получить отгадку той трагедии, – Вова ответил, почему-то весьма скрупулёзно подбирая слова:
– Да, я нашёл людей, которые… помнят тебя… Они… не сохранили в памяти… всех деталей… Они лишь сказали, что… тяжело тебе было…
Я помимо воли отметил вдруг, что Морозов смотрит на меня как-то странно, уж как-то слишком пристально, во все глаза. «Что же такого офицер разведки узнал о том проклятом вечере, всё превратившем в прах, что смотрит на меня, как на какое-то привидение, как на не ведающий покоя дух, блуждающий жизненными лабиринтами в поисках умиротворения? Глядит, как на воскресшего из мёртвых, у него на глазах восстающего из могилы? Какого рода информация заставила друга так смотреть на меня?»
Всё наконец встало на свои места, мной был получен ответ на мучавшую многие годы тайну: это была не нелепая и случайная ошибка, это была операция. Я мысленно и печально улыбнулся в ответ на последние слова Морозова: «Тяжело – не то слово!»
* * *
Как философу, не чуждому юриспруденции, мне доверили преподавать философию в Юридическом институте ОГУ. Уже третий год я проводил семинары на стационаре, но каждый раз с особым чувством переступал порог аудитории для знакомства с группой. Готовясь войти, я с замиранием сердца собирался сделать это: в глубине души жила надежда, слабеющая с каждым годом, надежда встретить Её, ту самую – потерянную свою половину, которую, по словам Платона, боги приговорили блуждать по миру в смутной надежде обрести неотъемлемую часть самоё себя.
В 1997 году у меня было две группы по философии и одна – по логике. К началу октября я уже «обследовал» на предмет наличия своей потенциальной половины все три группы – и нигде не обнаружил ни малейших следов её пребывания.
На первом в этом учебном году семинаре в третьей группе многих студентов не было, но на втором занятии их количество существенно увеличилось, и я с интересом стал рассматривать новых людей. Произведя перекличку, с удовлетворением отметил: на этот раз присутствуют все.
«Во-о-т… Впервые присутствует некто На-зар-ко, – я по слогам, преодолевая витиеватую тайнопись незнакомого почерка, читал новые имена. – Назарко – он или она?» – я поднял взгляд от журнала учёта успеваемости и попытался идентифицировать вновь появившегося студента.
Сегодня присутствует Мороз… А пол какой у этого/этой «Мороз»? Ага, молодой человек с лицом честного бойца-панфиловца, готовящегося принять смерть за идеалы…
Вот появился и какой-то Караган… Караган, инициалы О. Л. Странная фамилия, наверное, тюркская… Ах, нет, кажется, нужно говорить «у этой…» – разворот журнального листа совершенно безвозмездно дарил расшифровку инициалов: «Оксана Леонидовна». Я попытался идентифицировать и её.
«Не эта… Не эта… эта была в прошлый раз… И не эта…»
Вдруг мой пульс, реагируя на образы живых людей, воспринятые сканирующим взглядом, сам собой участился, будто сработало сигнальное устройство: неужели она?! «Нет! Не может быть!!! Не так же просто и обыденно произойдёт эта встреча в моей жизни!» В том, что она произойдёт, я не сомневался ни на мгновение и верил в её приход в самые мрачные периоды собственной истории.
«Она» – это не столько второкурсница Караган О. Л., отсутствовавшая на прошлом семинаре… Я с интересом рассматривал вновь прибывшую студентку, и моё волнение неуклонно росло. Всякое внутреннее движение прекратилось, и я в каком-то волнительном трансе просто всматривался в это лицо, пытаясь идентифицировать его с каким-то уже виденным мной ликом. Виденным множество раз…
Ну конечно – виденным!!! Она так часто приходила ко мне в моих грёзах, в мечтах и фантазиях! Кажется, это была Она! Девушка была так похожа на Неё!
Но ведь – не может быть! Неужели ЭТО наконец произошло?!!
О. Л. выглядела очень скромно. Простое лицо привлекало спокойной красотой и пронизывающей женственностью. Большие голубоватые глаза смотрели на мир открыто, познающе и удивлённо, и своей серо-голубой синевой напоминали летние заполярные озёра, на короткое время преображающие тундру. Складки у рта, которые принято называть болезненными, лишь подчёркивали женственность и чувственность девушки. В моём сознании её образ вызвал ассоциации с героиней Достоевского Настасьей Филипповной кисти Глазунова, а также с какой-то реконструированной скифско-алтайской царицей из кургана…
Нет, этого не может быть! Слишком просто… слишком обыденно… Ни громов, ни молний, ни бури, ни землетрясения… Вот Она. Сидит обыкновенная девушка «спокойной» красоты, со спокойными же чертами лица, задумчивая, с видимой склонностью к рефлексии. Одета скромно, и по характеру, видать, скромная…
Я понял окончательно и бесповоротно: это Она! Она и есть. Другой – не будет!
Мисс Вселенной. Она, Мисс моей Вселенной…
Проводя занятия в группах, я, как правило, выкладывался: это было моё любимое дело. Но сегодня по не до конца понятным причинам во мне вдруг открылось какое-то второе дыхание, и я начал демонстрировать студентам образцы красноречия, интеллектуального превосходства и эрудированности. Моя речь то приобретала все признаки «высокого штиля», то демонстрировала слушателям насыщенность сухой научной терминологией, то изобиловала цифрами бесстрастных статистических данных, то включала в себя юмористические пассажи, которые совсем неожиданно для меня начали органично вписываться в ткань повествования.
Внезапно я поймал себя на мысли, что сам поражён обнаружившимися у меня риторскими талантами. Речь моя стала плавной и стилистически выдержанной. Лапидарность неожиданно сменялась экспрессивностью эмоционально окрашенного пассажа, я задавал вопросы и сам же на них отвечал. Повторы спешили на помощь гиперболе, строгую математическую логичность вдруг сменяла фривольность иллюстрации из студенческой жизни, призванной разрядить обстановку «международной напряжённости». И лишь краем донельзя возбуждённого сознания отдавал себе отчёт, что проявлению чудес красноречия я обязан простому факту: вся моя сегодняшняя речь посвящена лишь одному человеку, – Ей, Оксане Леонидовне Караган.
Аудитория была покорена окончательно и бесповоротно. Очнулся я лишь от невероятной трели, вероломно и брутально вспоровшей атмосферу философической мистерии: неожиданно прозвенел звонок. Практическое занятие, невиданное доселе в моей личной истории, завершилось. Стали подходить студенты с различными вопросами, осталась ждать своей очереди и студентка Караган, а я с внутренним содроганием дожидался этого невероятного контакта. Контакта с самой Судьбой…
Неожиданно моё сознание вывело некую закономерность, от которой за версту разило крушением самых сокровенных надежд: подавляющее большинство студентов, жаждущих общения со мной, на поверку оказались… студентками, пропустившими предыдущее занятие и намеренными оправдать своё отсутствие. Более того, к моему разочарованию три студентки из трёх уже подошедших оправдывались тем, что у каждой заболел ребёнок. Неприятно поражённый, я мысленно начал работать над собой, дабы упредить разочарование, отстоящее от меня на расстоянии в три шага: сейчас и четвертая, так поразившая моё воображение девушка сообщит о себе горькую правду: у неё заболело чадо… Поэтому для упреждения грядущего крушения я причислил и студентку Караган к «лику» замужних.
Скорее всего, это произошло ещё и потому, что на её лице абсолютно отсутствовала косметика, а это, по моему неквалифицированному мнению, было знаком того, что женщина замужем. Такой феномен я объяснял для себя просто: раньше, до замужества, девушка использовала косметику для создания более привлекательного «товарного вида», улучшая таким образом свои внешние данные и увеличивая спрос на самоё себя. Когда же она становилась замужней и цель была достигнута, то в косметике уже не было нужды.
Отсутствие косметики на лице студентки, её относительная взрослость – О. Л. Караган выглядела года на два старше сокурсниц – отсутствие её на предыдущем семинаре, как и молодых мам, уже объяснивших причины своего отсутствия, некоторая измождённость лица, пролёгшие бороздки у уголков рта, какие бывают у матерей из-за бессонных ночей – всё это наводило на невесёлые мысли: увы, и эта девушка, так поразившая моё воображение, замужем…
Наконец дошла очередь до О. Л. Она дождалась, пока я отпущу всех, и подошла последней. Во мне сработал некий защитный механизм, заложенный в самых основаниях человеческой психики. С демонстративной ироничностью я обратился к студентке, имитируя предсказания оракула:
– Вы желаете сообщить мне, что являетесь молодой мамой, ваш ребёнок заболел, и лишь поэтому вы отсутствовали на прошлом семинаре? Просто эпидемия какая-то обрушилась на младенцев, мамы которых являются студентками третьей группы!
– Нет, я не молодая мама! – тихо ответила девушка. – И я не замужем…
Мой внутренний мир переполнили звуки жизнерадостного марша: «Ура! Ура! Ура!!!»
– А живёте вы где?
– В общежитии…
«О! Да и в общежитии мы с ней живём в одном и том же!»
Моя изобретательность не знала пределов, я дивился самому себе: сам того не ожидая, вдруг предложил студентке, «раз уж мы живём в одном общежитии», брать у меня литературу для подготовки к семинарам. Девушка лишь уточнила, в какой комнате я живу. Через полтора года я обнаружу в её записной книжке в разделе «Что надлежит сделать» единственную на весь блокнот запись: «Зайти завтра к преподавателю философии за литературой!!!» Запись венчали три восклицательных знака…
* * *

ИССТУПЕНИЕ. ХРОНИКИ ВЕРБОВКИ
Реалии жизни иногда превосходят все самые смелые фантазии смертных…
Автор произведения – журналист, волею судеб попавший в разработку к самому законспирированному и приоритетному подразделению главной украинской спецслужбы – политической разведке СБУ (в 2004 году выделена в самостоятельную службу). Автор в подробностях описывает, как проводилась одна виртуозная операция по вербовке иностранного подданного, с фотографической достоверностью даёт представление о поражающих воображение секретных методиках и умопомрачительных приёмах, применяемых спецслужбами в 21 веке.

Всем, кто в своей жизни пережил нашествие мутантов и не сломался, чьи головы не склонились перед древней силой – посвящается

И сказал Ахав Навуфею, говоря: отдай мне свой виноградник; из него будет у меня овощный сад; ибо он близко к моему дому, а вместо него я дам тебе виноградник лучше этого, или, если угодно тебе, дам тебе серебра, сколько он стоит.
Но Навуфей сказал Ахаву: сохрани меня Господь, чтоб я отдал тебе наследство отцов моих!
(3 Цар. 21, 2-3)


– С кем ты дружишь и на ком собираешься жениться?
Я поначалу даже не понял смысла фразы, настолько она не соответствовала ситуации. Но командир подразделения политической разведки подполковник Свяжин не церемонился со мной, среднестатистическим. К тому же он спешил. Офицер повторил:
– С кем ты дружишь и на ком собираешься жениться?
Я помотал головой, стараясь прогнать наваждение, навеянное невиданной нетрадиционностью вопроса. В гражданской жизни подполковник был учёным-программистом, и прозвучавшая фраза являла собой аналог компьютерной команды «пуск». Разведчик достал блокнот, и на девственно чистую, нетронутую ещё страницу легли две строки с дорогими для меня именами…
Во времена наивысшего могущества СССР, в начале восьмидесятых, подполковник в боях за независимость далёкой Анголы лишился нескольких фаланг на правой руке, поэтому строчки получились шипасто-корявыми и напоминали какое-то смертоносное средневековое оружие. В моём же сознании эти две строки трансформировались в жирные крестообразные мазки, столь популярных у осквернителей могил.
И потом всю оставшуюся жизнь они будут напоминать мне две доски, наложенные крест-накрест, которыми люди заколачивали окна брошенных во дни лихолетья домов…
* * *
Эта в высшей степени неординарная история началась совершенно безобидно, ничто не предвещало тех трагических событий, которые, подобно злаку из зерна, выросли из почти банальной, в силу факта моей работы в международном отделе ОГУ (Одесского госуниверситета им. И. И. Мечникова), встречи с подданным одной из европейских монархий. 2 января 1996 года мне казалось, что уж теперь-то абсолютно все неприятности позади, жизнь налаживается. Впрочем, такие авансовые чувства бередили души молодым и не очень людям всех возрастов, профессий, рас и даже ориентаций в первые дни нового календарного года всегда.
В то утро завкафедрой Анатолий Евгеньевич Ильин вошёл в свой кабинет каким-то возбуждённым и в приподнятом настроении. Приготовить всё для кофе он попросил тоже как-то необычно: он не умел долго скрывать эмоции, и чувство предвкушения чего-то приятного било ключом из его оговорок, выражения лица, многозначительной таинственности, с которой он красноречиво потирал руки. Я понял: «кофепитие» будет особенным. В чём состояла эта уникальность, я не знал, и информационный вакуум интриговал ещё больше: что за сюрприз скрывается за приподнятым настроением шефа?
Я, лаборант кафедры РКИ (русский как иностранный), всё приготовил для таинственного мероприятия, предстоящего вскоре, и стал ждать в кабинете заведующего, так как был допускаем на эти таинства: мой «дипломатический» иммунитет от изгнания из святая святых обусловливался наличием у меня статуса аспиранта стационара.
«Сюрприз» прибыл в сопровождении одной из преподавательниц, он был мужского пола, и на вид ему было лет тридцать пять (см. фото http: //h.ua/story/71340/ ). «Сюрприз» очень плохо говорил по-русски и выглядел достаточно нескладно из-за несколько непропорционально сложенного тела. Был иностранец высоким, наверное, около 190 см, но с весьма небольшой для такого роста головой. Редкое оволосение льняного цвета, длинный острый нос, похожий на клюв, и тонковатые конечности – всё это в совокупности чуть было не вырвало из моей груди спонтанный возглас: «Буратино!», но я огромным усилием воли сдержался.
Одетый во всё чёрное, иностранец помимо сказочного персонажа сильно напоминал ещё и какой-то духовой инструмент, ребристый, как бамбук, собранный из сегментов-позвонков. Я не разбирался в музыкальной атрибутике, поэтому так и не смог определить, на что же именно походит ранний январский гость: на кларнет, на гобой или же на фагот.
Очень светлый цвет кожи и светлые волосы плакатно красочного пришельца наводили на мысль, что наш гость – скандинав. Этот вопрос – является ли наш гость «викингом» – я и задал ему, улучив момент. Из долго длящегося ответа из-за свойственной неофитам, постигающим язык, медлительности я узнал, что мой собеседник никакой не скандинав, что он – «лицо голландской национальности» родом из Маастрихта, а зовут его…
Здесь начались проблемы. Имя это нигде «не числилось», его не было ни в каких архивах социальной памяти, оно ни с чем не ассоциировалось. Вернее, вызывало ассоциации с уже адаптированными в нашу культуру и лингвистическое сознание западными именами, такими как Шарль, Чарльз, и даже Шэрон.
На поверку оказалось, что зовут странного иностранца Шарел (Charel). Из вялотекущего повествования экс-викинга явствовало, что в Одессу господин Крол (Krol) – а именно такой была его фамилия – приехал из-за пылкой любви к русскому языку, к русской культуре и особенно к православию.
Нашу беседу прервал звонок, призвавший стажёра на урок русского языка.
Я тут же побежал к своему другу – социологу Александру Панкову, который в то время приступил к поискам самоё себя на поприще журналистики: он редактировал культурологическую газету православной ориентации. Я немедленно сообщил ему, что мною совершено культурно-религиозное открытие в форме феноменального голландца, ценителя всего русского и поклонника православия. Панков немедленно вооружился диктофоном и тут же нанёс визит на кафедру РКИ с целью интервьюировать «феномена».
Из рассказа голландца следовало, что за несколько месяцев до поездки в неведомую страну Украину он защитил докторскую диссертацию. Рассказчик показал – хотя, скорее, предъявил в доказательство – фотографии, отображавшие само действо защиты им учёной степени «доктор права». Также в подтверждение истинности своих слов подданный голландской короны представил газету «Лимбургер» со статьёй, посвящённой личности новоиспечённого профессора, тут же пояснив, что по-русски название печатного органа из далёкой Голландии можно перевести как «лим-бур-р-р-р-жец» – гость произнёс по слогам только что с трудом сконструированное русское слово, усиленно грассируя звук «р» – и что это официальная газета голландской провинции Лимбург…
Меня заинтересовала диссертация Крола, текст которой он тут же предъявил-продемонстрировал. Это был внушительных размеров фолиант объёмом страниц в четыреста, в красивом глянцевом переплёте зелёного цвета «джихад», с интригующим из-за своей публицистичности, но совершенно не принятым в нашей научной традиции названием «Если бы король знал…»
Ах, если бы король знал… По иронии судьбы обозначение разновидности монархии, а также название самого высокого ранга в европейской государственной иерархии было однокоренным фамилии «Крол», и по-русски она звучала бы как «Король»…
Ах, если бы король знал! Если бы Шарел Бастиан Крол, Крол-Король, знал тогда, что именно ему уготовано судьбой и украинскими спецслужбами здесь, в Одессе, он бежал бы куда глаза глядят, бежал бы долго, без оглядки…
Знать бы ему тогда, что попал он в заколдованный магический лес, полный оперативных гномов, сидящих на своих специальных сокровищах, гэбэшных джиннов и эсбэушных сирен, прекрасных див специального назначения, сказочных фей с инфернальной начинкой внутри. Знать бы ему тогда, что ждут его магические превращения, приворотные зелья, страшные заклинания, загробные формулы секретных расписок, трансформации прекрасной сказочной незнакомки в отвратительную фурию, мегеру и ведьму в одном лице. Ждут неведомые приборы и устройства, делающие его жизнь прозрачнее дистиллированной воды, ожидают таинственные превращения белых и пушистых зверушек-друзей в отвратительно мерзких тварей, которыми кишит девственный колдовской лес страны специального назначения.
Дантовский чужестранный лес встретил подданного нидерландской короны зловещим гробовым молчанием. Лишь мудрые и жестокие глаза троллей и кобольдов, гномов и оборотней отечественной спецгосударственности исподтишка следили за своей будущей жертвой. Табун мутантов затаился, сгруппировавшись перед прыжком. Свора потусторонних тварей самых разных калибров, размеров и квалификации – свора, укомплектованная новейшими техническими средствами, сгруппированная в отделения, управления, отделы, направления, взводы и роты…
Хтонические обитатели украинской преисподней уже готовы были с вакхическим клёкотом, визгом и хохотом наброситься на жертву, впиться в неё – и терзать, терзать, терзать плоть, кости, мышцы, кожные покровы. И лишь останавливающий жест самого старшего нетопыря придержал гогочущую свору мутантов: «Стой! Надо, чтоб он сам…»
* * *
Вскоре Крол поведал мне о главном мотиве, который позвал его в дорогу. Мотив этот понудил новоиспечённого профессора бросить всё в благополучных Нидерландах, оставить работу, родителей, друзей, обжитые родные места. Этот мощный зов заставил начать с нуля в совершенно чуждой ему стране. Позыв, который позднее радикально изменил жизнь доктора права Шарела Бастиана Крола из Маастрихта.
Несколько лет назад будущий профессор прочитал в газете большую статью о судьбе двух любящих сердец в далёкой и неведомой России. Этот-то литературный факт и стал для нидерландского доктора права судьбоносным, сыграв с ним неслыханно изощрённую по своей экзистенциальной жестокости шутку…
Парень и девушка любили друг друга. Он ушёл служить в армию – и не вернулся. Она ждала долго, очень долго. Но, потеряв надежду, спустя годы, девушка уступает настойчивым требованиям некоего молодого человека, подруг, родителей – словом, выходит замуж. Живёт она с супругом в мире и согласии ещё лет пять. У них рождаются дети, всё у них хорошо: квартира, машина и, кажется, даже дача, весь исчерпывающий перечень атрибутов мещанского счастья налицо.
Но однажды, по какому-то делу, ей пришлось выехать в дальний город, который был настолько далеко, что приходилось делать пересадку. На обратном пути, в этом самом транзитном городе, на вокзале она снова ждала свой поезд. И тут женщина повстречала его, своего первого и, как знало её сердце, единственного возлюбленного. Он посмотрел ей в глаза – и всё понял. Она посмотрела ему в глаза – и всё поняла. Он спросил:
– Любишь ли ещё?
– Да! – прошептала женщина.
– Пойдёшь со мной? – спросил теперь не такой уже и молодой человек.
– Пойду!.. – выдохнула она, чуть живая от страха за неожиданно свалившееся на неё счастье – не сон ли она видит, столь правдоподобный и желанный?
В глубине души её терзало подозрение, что всё это лишь мираж, издёвка судьбы: окликни кто её – и «исчезнет всё, как вихрь пыльный»…
Она бросила всё: детей, мужа, родителей, нажитое хозяйство и пошла за любимым на край света, и никогда больше никто не видел её в родных местах, в старой семье…
Крол завершил рассказ. Я, выходя из транса, в который невольно вошёл, слушая эту жёстко романтическую историю, сфокусировал свой взгляд на лице собеседника и чуть не отшатнулся – в данный момент он находился далеко-далеко, в романтической виртуальной действительности, которая одна могла дать ему подлинную и единственно возможную любовь. Глаза голландца сверкали, его била мелкая дрожь. Я не ожидал от западного рационального человека такой бури эмоций, такой экзистенциальной прыти.
Постепенно голландец вышел из самонаведённого транса. Он завершил свой рассказ эффектным мазком:
– Вот за что я хочу жить у вас... – Иностранец разволновался донельзя и, как всегда в таких случаях, выразился не совсем по-русски. Фраза прозвучала с призвуками учащённого придыхания, с которым профессор никак не мог совладать. – У нас такая любовь просто невозможна! У нас такое просто исключено! Такая любовь возможна только у вас! Да!
Крол вошёл в какой-то вневременной раж, как человек, после лишений и смертельно опасных приключений достигший наконец своего Эльдорадо, своей земли обетованной. Только что он, сам того не ведая, рассказал о своей самой сокровенной цели, о самой заветной мечте. Шарел был последовательным максималистом, поэтому превратил мечту в идеал, в жизненный принцип и руководство к действию, в свою путеводную звезду.
В психике заморского доктора права зияла пустота по имени «любовь абсолютная», которую охотникам за иностранцами ещё предстояло заполнить: «Ну, любовь так любовь… Мы и это умеем…» Им, специальным умельцам, предстояло закачать при помощи мощных психологических насосов «случайные» знакомства, лёгкие ссоры и грандиозные «примирения», светящиеся от избытка «большого и светлого чувства» глаза, расставания и встречи. Предстояло филигранно выполнить инъекцию «простой эмоции», которая «возможна только у вас».
Им, специальным умельцам, останется лишь активировать ждущую своего часа запредельную куклу с инфернальной начинкой, и затем тщательно, вручную выполнить подгонку гуманоида и после этого имплантировать его. Вживить фантастический протез со специфическим статусом «жена». Не знал я тогда и не ведал, что романтическая сага из неведомой мне газеты, занесённой неведомо какими ветрами в маленькую далёкую страну и ставшая предметом поклонения для профессора-юриста, о существовании которого до сих пор я и не подозревал, сыграет в моей жизни столь трагическую роль…
* * *

родился в небольшом городке Ананьеве на севере Одесской области. За плечеми: филфак ОГУ, юрфак, вербовочная операция СБУ, книга "Исступление. Хроники вербовки", посвящённая этой операции.