Константин Симонов, * * * (Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины...)

А. Суркову

Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины?
Как шли бесконечные, злые дожди...
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,

Как слёзы они вытирали украдкою,
И вслед нам шептали: «Господь вас спаси!»...
И снова себя называли — солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.

Слезами измеренный чаще, чем вёрстами,
Шёл тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами...
Как будто на них вся Россия сошлась.

Как будто — за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.

Ты знаешь, наверное, всё-таки, Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти просёлки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.

Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые — война на просёлках свела.

Ты помнишь, Алёша... — изба под Борисовом,
По мёртвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик...

Ну что им сказать? Чем — утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь? — старуха сказала: «Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем...»

«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша!, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.

По русским обычаям, только пожарища
На русской земле разметав позади,
На наших глазах умирают товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.

Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив!, что жизнь уже — вся,
Я... все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,

За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас — русская женщина
По-русски, три раза, меня обняла.