Смерть несчастной доньи Эльвиры была отмщена: дон Хуан
Тенорио лежал с пронзенной грудью в Посада де лас Реинас и
умирал.
- Эмфизема легких, - бурчал местный доктор. - Другой бы
еще выкрутился, но такой потрепанный caballero, как дон
Хуан... Трудное дело, Лепорелло; сказать по правде, не
нравится мне его сердце. Впрочем, это понятно: после таких
похождений in venere (1) - ярко выраженное истощение,
господа. Я бы на твоем месте, Лепорелло, пригласил к нему
на всякий случай священника; быть может, твой хозяин еще
придет в сознание, хотя нынешнее состояние науки... ну, не
знаю. Честь имею кланяться, caballeros.
Случилось так, что падре Хасинто уселся в ногах дона
Хуана и стал ждать, когда пациент очнется; а сам тем
временем молился за эту неисправимо грешную душу. "Ах, если
бы мне удалось спасти душу этого закоренелого грешника, -
думал добрый патер. - Его, кажется, здорово отделали - быть
может, это сокрушит его гордыню и приведет чувства в
состояние покаянного смирения. Не всякому доведется
заполучить столь знаменитого и бессовестного распутника; да,
братец ты мой, такой редкий случай не выпадал, пожалуй, и
епископу Бургосскому. То-то будут шептаться люди -
смотрите, вон идет падре Хасинто, тот самый, который спас
душу дона Хуана..."
Падре вздрогнул и перекрестился: с одной стороны, он
опамятовался от дьявольского искушения гордости, с другой
стороны - увидел, что умирающий дон Хуан устремил на него
горящий и словно насмешливый взгляд.
- Возлюбленный сын мой, - произнес достойный падре как
только мог приветливее, - ты умираешь; очень скоро ты
предстанешь перед престолом высшего судии, отягощенный всеми
грехами, свершенными тобой за время своей гнусной жизни.
Прошу тебя во имя любви господа нашего, сними их с себя,
пока еще есть время; не подобает тебе отправляться на тог
свет в нечистом рубище пороков, запачканном грязью земных
деяний.
- Ладно, - ответил дон Хуан, - можно еще раз сменить
костюм. Падре, я всегда стремился быть одетым
соответственно обстоятельствам.
- Я боюсь, - заметил падре Хасинто, - что ты не совсем
меня понял. Я спрашиваю тебя - не хочешь ли ты покаяться и
исповедаться в своих прегрешениях.
- Исповедаться, - глухо повторил дон Хуан. - Хорошенько
очернить себя... Ах, отче, вы и не поверите, как это
действует на женщин!
- Хуан, - нахмурился добрый патер, - перестань думать о
земном; помни - тебе надо беседовать со своим творцом.
- Я знаю, - учтиво возразил дон Хуан. - И знаю также -
приличие требует, чтобы человек умирал христианином. А я
всегда весьма старался соблюдать приличия... по
возможности, отче. Клянусь честью, я открою все без лишних
разговоров, ибо, во- первых, я слишком слаб, чтобы говорить
длинно, а во-вторых, моим принципом всегда было идти к цели
напрямик, коротким путем
- Я воздаю должное твоей решимости, - сказал падре
Хасинто. - Но прежде, возлюбленный сын мой, приготовься как
следует, вопроси свою совесть, возбуди в себе смиренное
сожаление о своих проступках. Я же пока подожду.
После этого дон Хуан закрыл глаза и принялся вопрошать
свою совесть, а падре стал тихо молиться, дабы бог ниспослал
ему помощь и просветил его.
- Я готов, отче, - проговорил через некоторое время дон
Хуан и начал свою исповедь.
Падре Хасинто удовлетворенно покачивал головой; исповедь
казалась искренней и полной; в ней не было недостатка в
признании лжи и кощунства, убийств, клятвопреступлений,
гордыни, обмана и предательства... Дон Хуан и впрямь был
великий грешник. Но вдруг он умолк, словно утомившись, и
прикрыл глаза.
- Отдохни, возлюбленный сын, - терпеливо подбодрил его
священник, - а потом продолжишь.
- Я кончил, преподобный отец, - ответил дон Хуан. - Если
же я и забыл о чем- нибудь, так уж верно это какие-нибудь
пустяки. Их господь бог милостиво простит мне.
- Как так?! - вскричал падре Хасинто. - Это ты
называешь пустяками? А прелюбодеяния, которые ты совершал
на каждом шагу всю свою жизнь, а женщины, соблазненные
тобой, а нечистые страсти, которым ты предавался столь
необузданно? Нет, братец, изволь-ка исповедаться как
следует; от бога, развратник, не укроется ни один из твоих
бесстыдных поступков; лучше покайся в своих мерзостях и
облегчи грешную душу!
На лице дона Хуана отразилось страдание и нетерпение.
- Я уже сказал вам, отче, - упрямо повторил он, - что я
кончил. Клянусь честью, больше мне не в чем исповедоваться.
В эту минуту хозяин гостиницы Посада де лас Реинас
услыхал отчаянный крик в комнате раненого.
- Господь с нами, - воскликнул он, перекрестившись, -
сдается мне, падре Хасинто изгоняет дьявола из бедного
сеньора. Господи боже, не очень-то мне по нраву, когда
такие вещи происходят в моей гостинице.
Упомянутый крик продолжался довольно долго - за это время
можно было бы сварить бобы, временами он переходил в
приглушенные настойчивые уговоры, потом снова раздавался
дикий рев; вдруг из комнаты раненого выскочил падре Хасинто,
красный, как индюк, и, призывая матерь божию, кинулся в
церковь. После этого в гостинице воцарилась тишина; только
удрученный Лепорелло проскользнул в комнату своего
господина, который лежал, закрыв глаза, и стонал.
После обеда в город приехал падре Ильдефонсо, член
Общества Иисуса (2), - он следовал на муле из Мадрида в
Бургос; и так как день был слишком жаркий, падре Ильдефонсо
остановился у дома священника и навестил отца Хасинто.
Падре Ильдефонсо был аскетического вида человек, высохший до
того, что напоминал старую колбасу, с бровями, густыми, как
волосы под мышкой отставного кавалериста.
Выпив вместе с хозяином дома кислого молока, иезуит
вперил свой взор в отца Хасинто, который тщетно пытался
скрыть, что он чем-то угнетен. Стояла такая тишина, что
жужжание мух казалось почти громом.
- Вот в чем дело, - проговорил, наконец, измученный падре
Хасинто. - Есть у нас здесь один великий грешник,
находящийся при последнем издыхании. Знайте, дон
Ильдефонсо, это - тот самый печальной известности дон Хуан
Тенорио. У него здесь была какая-то ссора, не то поединок -
короче, я отправился исповедать его. Сначала все шло как по
маслу; очень хорошо он исповедался, ничего не скажешь, но
как дошло дело до шестой заповеди - так и заколодило, и я не
добился от него ни слова. Говорит - ему не в чем каяться.
Этакому-то безобразнику, матерь божия! Как подумаю, что он
величайший развратник обеих Кастилии... ни в Валенсии, ни в
Кадиксе нет ему равных. Говорят, за последние годы он
соблазнил шестьсот девяносто семь девиц; из них сто
тринадцать ушло в монастырь, около пятидесяти было убито в
справедливом гневе отцами или супругами, и примерно у
стольких же сердце разорвалось от горя. И вот представьте
себе, дон Ильдефонсо, этакий сладострастник на смертном одре
твердит мне в глаза, будто in puncto (3) прелюбодеяния ему
не в чем исповедаться! Что вы на это скажете?
- Ничего, - ответил отец иезуит. - И вы отказали ему в
отпущении грехов?
- Конечно, - сокрушенно ответил падре Хасинто. - Все
уговоры оказались тщетными. Я так говорил с ним, что и в
камне пробудил бы раскаяние, - но на этого архибездельника
ничто не действует. "Грешен, мол, в гордыне, отче, -
говорил он мне, - и клятвы преступал, все, что угодно; но о
чем вы меня спрашиваете - об этом мне нечего сказать". И
знаете, в чем загвоздка, дон Ильдефонсо? - вдруг вырвалось
у падре, и он поспешно перекрестился. - Я думаю, он был
связан с дьяволом. Вот почему он не может в этом
исповедаться. Это были нечистые чары. Он соблазнял женщин
властью ада. - Отец Хасинто содрогнулся. - Вам бы
взглянуть на него, домине. Я бы сказал - это по его глазам
видно.
Дон Ильдефонсо, член Общества Иисуса, молча раздумывал.
- Если вы хотите, - произнес он наконец, - я посмотрю на
этого человека.
Дон Хуан дремал, когда отец Ильдефонсо тихо вступил в
комнату и мановением руки выслал Лепорелло; потом иезуит
уселся на стул в головах постели и стал изучать осунувшееся
лицо умирающего.
После долгого молчания раненый застонал и открыл глаза.
- Дон Хуан, - мягко начал иезуит, - вам, вероятно, трудно
говорить.
Дон Хуан слабо кивнул.
- Это не важно, - продолжал иезуит. - Ваша исповедь,
сеньор Хуан, осталась неясной в одном пункте. Я не стану
задавать вам вопросы, но, может быть, вы сможете дать
понять, согласны ли вы с тем, что я вам скажу - о вас.
Глаза раненого почти со страхом устремились на
неподвижное лицо монаха.
- Дон Хуан, - начал падре Ильдефонсо почти светским
тоном. - Я давно уже слышал о вас и обдумывал - почему же
вы мечетесь от женщины к женщине, от одной любви к другой;
почему никогда вы не могли пребывать, не могли оставаться в
том состоянии блаженства и покоя, которое мы, люди, называем
счастьем...
Дон Хуан оскалил зубы в скорбной ухмылке.
- От одной любви к другой, - продолжал Ильдефонсо
спокойно. - Словно вам надо было снова и снова убеждать
кого-то - видимо самого себя, - что вы достойны любви, что
вы именно из тех мужчин, каких любят женщины, - несчастный
дон Хуан!
Губы раненого шевельнулись; похоже было, что он повторил
последние слова.
- А вы между тем, - дружески продолжал монах, - никогда
не были мужчиной, дон Хуан; только дух ваш был духом
мужчины, и этот дух испытывал стыд, сеньор, и отчаянно
стремился скрыть, что природа обделила вас тем, что даровано
каждому живому существу...
С постели умирающего послышалось детское всхлипывание.
- Вот почему, дон Хуан, вы играли роль мужчины с
юношества; вы были безумно храбры, авантюристичны, горды и
любили выставлять себя напоказ - и все лишь для того, чтобы
подавить в себе унизительное сознание, что другие - лучше
вас, что они - более мужчины, чем вы; и потому вы
расточительно нагромождали доказательства; никто не мог
сравниться с вами, потому что вы только притворялись, вы
были бесплодны - и вы не соблазнили ни одной женщины, дон
Хуан! Вы никогда не знали любви, вы - только лихорадочно
стремились при каждой встрече с пленительной и благородной
женщиной околдовать ее своим духом, своим рыцарством, своей
страстью, которую вы сами себе внушали; все это вы умели
делать в совершенстве, ибо вы играли роль. Но вот наступал
момент, когда у женщины подламываются ноги о, вероятно, это
было адом для вас, дон Хуан, да, это было адом, ибо в тот
момент вы испытывали приступ вашей злосчастной гордыни и
одновременно - самое страшное свое унижение. И вам
приходилось вырываться из объятий, завоеванных ценой жизни,
и бежать, несчастный дон Хуан, бежать от покоренной вами
женщины, да еще с какой-нибудь красивой ложью на этих
победительных устах. Вероятно, это было адом, дон Хуан.
Раненый плакал, отвернувшись к стене.
Дон Ильдефонсо встал.
- Бедняга, - сказал он. - Вам стыдно было признаться в
этом даже на святой исповеди. Ну, вот видите, все
кончилось, но я не хочу лишать падре Хасинто раскаявшегося
грешника.
И он послал за священником; и когда отец Хасинто пришел,
дон Ильдефонсо сказал ему:
- Вот что, отче, он признался во всем и плакал. Нет
сомнения, что раскаяние его исполнено смирения; пожалуй, мы
можем отпустить ему его грехи.
