17 января 1863 года родился Константин Сергеевич Алексеев, больше известный миру как Станиславский...
" я увидел
другие, но не менее удивительные вещи. Тот же Патрикеев должен был поднести
букет возлюбленной. С этого и началось в двенадцать часов дня и продолжалось
до четырех часов.
При этом подносил букет не только Патрикеев, но по очереди все: и
Елагин, игравший генерала, и даже Адальберт, исполняющий роль предводителя
бандитской шайки. Это меня чрезвычайно изумило. Но Фома и тут успокоил меня,
объяснив, что Иван Васильевич поступает, как всегда, чрезвычайно мудро,
сразу обучая массу народа какому-нибудь сценическому приему. И
действительно, Иван Васильевич сопровождал урок интересными и назидательными
рассказами о том, как нужно подносить букеты дамам и кто их как подносил.
Тут же я узнал, что лучше всего это делали все тот же Комаровский-Бионкур
(Людмила Сильвестровна вскричала, нарушая порядок репетиции: "Ах, да, да,
Иван Васильевич, не могу забыть!") и итальянский баритон, которого Иван
Васильевич знавал в Милане в 1889 году.
Я, правда, не зная этого баритона, могу сказать, что лучше всех
подносил букет сам Иван Васильевич. Он увлекся, вышел на сцену и показал раз
тринадцать, как нужно сделать этот приятный подарок. Вообще, я начал
убеждаться, что Иван Васильевич удивительный и действительно гениальный
актер.
На следующий день я опоздал на репетицию и, когда явился, увидел, что
рядышком на стульях на сцене сидят Ольга Сергеевна (актриса, игравшая
героиню), и Вешнякова (гостья), и Елагин, и Владычинский, и Адальберт, и
несколько мне неизвестных и по команде Ивана Васильевича "раз, два, три"
вынимают из карманов невидимые бумажники, пересчитывают в них невидимые
деньги и прячут их обратно.
Когда этот этюд закончился (а поводом к нему, как я понял, служило то,
что Патрикеев в этой картине считал деньги), начался другой этюд. Масса
народу была вызвана Андреем Андреевичем на сцену и, усевшись на стульях,
стала невидимыми ручками на невидимой бумаге и столах писать письма и их
заклеивать (опять-таки Патрикеев!). Фокус заключался в том, что письмо
должно было быть любовное."
" И дни потекли в неустанных трудах. Я перевидал очень много. Видел, как
толпа актеров на сцене, предводительствуемая Людмилой Сильвестровной
(которая в пьесе, кстати, не участвовала), с криками бежала по сцене и
припадала к невидимым окнам.
Дело в том, что все в той же картине, где и букет и письмо, была сцена,
когда моя героиня подбегала к окну, увидев в нем дальнее зарево.
Это и дало повод для большого этюда. Разросся этот этюд неимоверно и,
скажу откровенно, привел меня в самое мрачное настроение духа.
Иван Васильевич, в теорию которого входило, между прочим, открытие о
том, что текст на репетициях не играет никакой роли и что нужно создавать
характеры в пьесе, играя на своем собственном тексте, велел всем переживать
это зарево.
Вследствие этого каждый бегущий к окну кричал то, что ему казалось
нужным кричать.
- Ах, боже, боже мой!! - кричали больше всего.
- Где горит? Что такое? - восклицал Адальберт.
Я слышал мужские и женские голоса, кричавшие:
- Спасайтесь! Где вода? Это горит Елисеев!! (Черт знает что такое!)
Спасите! Спасайте детей! Это взрыв! Вызвать пожарных! Мы погибли!
Весь этот гвалт покрывал визгливый голос Людмилы Сильвестровны, которая
кричала уж вовсе какую-то чепуху:
- О, боже мой! О, боже всемогущий! Что же будет с моими сундуками?! А
бриллианты, а мои бриллианты!!
Темнея, как туча, я глядел на заламывавшую руки Людмилу Сильвестровну и
думал о том, что героиня моей пьесы произносит только одно:
- Гляньте... зарево..."
(М. Булгаков "Театральный роман")
