...

Фантаст


Что такое?.. Что здесь происходит?.. Ничего не знаю. Я фантаст. Я писатель-фантаст. Какие вокзалы, какие билеты, этим вопросом занимается жена и малолетний сын кранц. А я фантаст. Дорогу мне. Разойдись. Я рассеянный. Могу в любой момент под трамвай.

Крупноголовые существа планеты большой центавр обрушили ядерные заряды на планету цветущий галибарс. Война миров.

Какой обмен, какой квартиры? Я подавал? Чтоб ты так жил, паразит. Что у тебя там есть? Что ты меняешь? Отдельная? А тишина? Шум тракторов, вой ленточных пил, визг домашних хозяек, звяканье бидонов и бой посуды это мне мешает сосредоточиться. Я фантаст. Я все время у себя. Там тишина, понимаешь, гамильтон? Костя?... Ну, федор. Там есть цветы, от запаха которых насыщаешься. Там не надо искать женщин. Там наоборот. Сидишь на поляне в цветах, а они тебя ищут и окликают: "Глюкентавр. Глюкентавр." Понял, харитон? Это значит, где ты? Где ты? А ты цветы собираешь и сидишь в юбочке и в шелковых чулочках и поешь: "Крошечка, мотечка, мотылечек. Цветенька, метенька, голубочек".

Вчера планета малый центурион покрылась дымом. Кажется, на них напали. Кто?.. Если бы я знал, я бы с тобой не говорил, я бы им помог. Я узнаю. Я не тороплюсь.

Где вы видите "дарью"? Какая? У кого "дарья"? У меня в руках? Да... Я не знаю, где я его брал. Тут где-то. Жена мне сунула. Я ее жду.

Сейчас окутался дымом рекс, планета слабого свечения в созвездии купера. Ну, там мне ясно. Там могучая группировка шестипалых организмов борется за власть.

Какая "дарья"? Где я брал? Где я брал "дарью"? Я не знаю. Наверно, там еще есть, откуда я знаю? Я фантаст. Покоя нет. Эта проклятущая "дарья". Черт его знает, где у вас продают порошок. Советский, советский, но я фантаст. Я международник. Я межпланетник. Два часа назад пал гарменон, последний оплот думающих папоротников. Причем взят был обманом.

Подавись своей "дарьей". Мне ее дали подержать, "дарью" твою. Мылом стирай. Ты знаешь, чем иван грозный стирал? На реке. Бил об воду. Бил об реку, стоя по колено в воде в закатанной скуфье. И лошади рядом пили. Осторожно, красиво. И вздрагивали. И лошади и царь. И тишина. И никого... Ни мыла, ни твоих трамваев. И рыба плескалась, и девки с песнями, а сейчас они все на центурионе, в реке макакац.

Я идиот? А твое воображение не поднимается выше миски с этой "дарьей? " Бери пакет, подавись. Не бойся меня, не бойся. Не смей бежать от меня. Я не соблюдаю правил движения, я могу попасть под машину. А вы чего, фантаста не видели? У... Перепугаю сейчас всех...

Точно курциане... Но каждый из них издавал облако. Вы можете издать облако? Эй, вы, пятеро, я вам сейчас скажу, где я брал "дарью". А от того, что ты меня стукнешь, ничего не изменится. Ай. Ты что, с ума сошел? Хорошо. Я скажу. Здесь, за углом, в хозяйственном. Идите все туда. Бегом. Бегом. Но там уже ничего нет. А, ха-ха-ха-ха. Я залился сатанинским смехом. Не мешайте мне заливаться. Нет, бабушка, я не идиот. Я просто неместный, я фантаст.

А вот и жена. Моя маша. Мой единственный переводчик. Маша, скажи им, что я не понимаю их жизни. Куда они побежали? Зачем им эта "дарья"? Скажи им, что я фантаст. Сказала? Они поняли? В любом случае пошли. Я тебе нужен, маш?.. Да. Ну идем домой, геба. Идем, моя единственная связь. Гаснет комета когоутека.

Жванецкий М.

то ли второй класс, то ли третий, какие-то старшекласники (не знаю какие, казались большими) читали, несколько человек, "типа в лицах", на концерте к 7 ноября видимо, ну или к 22 апреля, в посольском клубе...
запомнилось в общем навсегда, такое эстетическое переживание...


Гремит

"Авроры" эхо,

пророчествуя нациям.

Учительница Элькина

на фронте

в девятнадцатом.

Ах, ей бы Блока,

Брюсова,

а у нее винтовка.

Ах, ей бы косы русые,

да целиться неловко.

Вот отошли кадеты.

Свободный час имеется,

и на траве, как дети,

сидят красноармейцы.

Голодные, заросшие,

больные да израненные,

такие все хорошие,

такие все неграмотные.

Учительница Элькина

раскрывает азбуку.

Повторяет медленно,

повторяет ласково.

Слог

выводит

каждый,

ну, а хлопцам странно:

"Маша

ела

кашу.

Маша

мыла

раму".

Напрягают разумы

с усильями напрасными

эти Стеньки Разины

со звездочками красными.

Учительница, кашляя,

вновь долбит упрямо:

"Маша

ела

кашу.

Маша

мыла

раму".

Но, словно маясь грыжей

от этой кутерьмы,

винтовкой стукнул

рыжий

из-под Костромы:

" Чего ты нас мучишь ?

Чему ты нас учишь ?

Какая Маша!

Что за каша!"

Учительница Элькина

после этой речи

чуть не плачет...

Меленько

вздрагивают плечи.

А рыжий

огорчительно,

как сестренке,

с жалостью:

"Товарищ учителка ,

зря ты обижаешься!

Выдай нам ,

глазастая,

такое изречение,

чтоб схватило зá сердце, -

и пойдет учение..."

Трудно это выполнить,

но, каноны сламывая,

из нее

выплыло

самое-самое,

как зов борьбы,

врезаясь в умы:

" Мы не рабы...

Рабы не мы ..."

И повторяли,

впитывая

в себя до конца,

и тот,

из Питера,

и тот,

из Ельца,

и тот,

из Барабы,

и тот,

из Костромы:

" Мы не рабы...

Рабы не мы ..."

...Какое утро чистое!

Как дышит степь цветами!

Ты что ползешь,

учительница,

с напрасными бинтами?

Ах, как ромашкам бредится -

понять бы их,

понять!

Ах, как березкам брезжится -

обнять бы их,

обнять!

Ах, как ручьям клокочется -

припасть бы к ним,

припасть!

Ах, до чего не хочется,

не хочется

пропасть!

Но ржут гнедые,

чалые...

Взмывают стрепета,

задев крылом

печальные,

пустые стремена.

Вокруг ребята ранние

порубаны,

постреляны...

А ты все ищешь раненых,

учительница Элькина ?

Лежат,

убитые,

среди

чебреца

и тот,

из Питера,

и тот,

из Ельца,

и тот,

из Барабы...

А тот, из Костромы,

еще живой как будто,

и лишь глаза странны.

"Подстрелили чистенько,

я уже готов.

Ты не трать, учителка ,

на меня бинтов".

И, глаза закрывший,

почти уже не бывший,

что-то вспомнил рыжий,

улыбнулся рыжий.

И выдохнул

мучительно,

уже из смертной мглы:

" Мы не рабы,

учителка ,

Рабы не мы ..."

...

по крайней мере все нормальные


...

Бал Господень
Александр Вертинский

В пыльный маленький город, где Вы жили ребенком,
Из Парижа весной Вам пришел туалет.
В этом платье печальном Вы казались Орленком,
Бледным маленьким герцогом сказочных лет.

В этом городе сонном Вы вечно мечтали
О балах, о пажах, вереницах карет
И о том, как ночами в горящем Версале
С мертвым принцем танцуете Вы менуэт.

В этом городе сонном балов не бывало,
Даже не было просто приличных карет.
Шли года... Вы поблекли, и платье увяло,
Ваше дивное платье "Мезон Ла-Валлет".

Но однажды сбылися мечты сумасшедшие.
Платье было надето. Фиалки цвели.
И какие-то люди, за Вами пришедшие,
В катафалке по городу Вас повезли.

На слепых лошадях колыхались плюмажики,
Старый попик любезно кадилом махал, -
Так весной в бутафорском смешном экипажике
Вы поехали к Богу на бал.

липки

почти

...

эпиграф: Отец Федор уже ничего не слышал. Он очутился на ровной
площадке, забраться на которую не удавалось до сих под ни
одному человеку. Отцом Федором овладел тоскливый ужас. Он
понял, что слезть вниз ему никак не удастся.
(Илья Ильф и Евгений Петров. Двенадцать стульев)
еще один глоток шампанского, прямо из горлышка. и сразу кажется не так высоко и вполне полого. и плевать, что камни под ногами и редкие пучки новорожденной травки и одинокое дерево где-то на половине. преодолев первую четверть оглядываешься назад и все. сердце разгоняется до небывалых скоростей и в ушах начинает звенеть. нет - нет, вперед, лучше вперед, на четвереньках уже или даже по пластунски. еще это шампанское, мать его, я же боюсь высоты... дерево, я за тебя подержусь, ибо трава меня уже не выдерживает... вот-вот захлебнусь собственным дыханием. еще немного, как говорится, еще чуть чуть. еще пару шагов или пару ползков, я уже не понимаю. все, все, горизонталь, все, сейчас я отдышусь, и сердце уже не так колотится. где это проклятое шампанское. еще глоточек, последний... и где здесь ближайший магазин? внизу? неееееет...

***

в глазах рябит от этой осени...

Саша

Внимание, Вы - КЛАССИК

Вы увлекаетесь серьезной классической литературой. Вы предпочтете Драйзера любому Минаеву. У Вас хороший вкус, вы умны и начитанны, вы наверняка хорошо разбираетесь в литературе всех веков. Таких как вы мало, и я присуждаю Вам звание "Интеллигентный Уникум"!

Пройти тест

собираю Сашу на прогулку, щелкаю каналы в поисках заветных градусов погоды; вечно молодого, поющего одну и ту же песню на протяжении уже ... лет, Б. Титомира переключаю сразу, и вслед ему несется сашино требование вернуть: обезьянку мне, обезьянку мне...

вчера разбирала и нашла
специально... ну вы сами поняли, для кого...

еще

...

а может все таки подготовка к полету...



...

...

...

и телепузиком, и большим штативом

далее

ну самое любимое, конечно, вот это:

Трусоват был Ваня бедный:
Раз он позднею порой,
Весь в поту, от страха бледный,
Чрез кладбище шел домой.

Бедный Ваня еле дышит,
Спотыкаясь, чуть бредет
По могилам; вдруг он слышит, —
Кто-то кость, ворча, грызет.

Ваня стал; — шагнуть не может.
Боже! думает бедняк,
Это, верно, кости гложет
Красногубый вурдалак.

Горе! малый я не сильный;
Съест упырь меня совсем,
Если сам земли могильной
Я с молитвою не съем.

Что же? вместо вурдалака —
(Вы представьте Вани злость!)
В темноте пред ним собака
На могиле гложет кость.

...Я шел торопливо, испытывая большое волнение, и, возможно, был похож на одного исторического персонажа, о котором за двенадцать лет до того ученикам ремесленного училища номер 8 города Запорожье преподаватель физики Сидор Петрович Кныш рассказывал так:
— Давным-давно у древней Грации жив такий ученый по хвамилии Архимед. И вот пишов вин якось у баню и став мытыся и, моючись, загубыв мыдло. Загубыв и не може нияк знайты. Мацав, мацав — не намацав. Мацав, мацав — не намацав. Мацав, мацав — намацав. Пидняв тое мыдло до горы и як тики вытягнув його з воды, воно стало важче. Вин подывывся, опустыв мыдло знову у воду, воно стало лёгше, пидняв — важче, опустыв — лёгше. Тоди вин выскочив з воды як скаженный и як був, у мыдли и голяка, побиг по вулыци и став гукаты: „Эврика! Эврика!" А люди його пытають: а шо ты таке кричишь? А вин тики руками маше и: „Эврика! Эврика!" А потим прибиг до хаты и став усе, шо у хати було, пихаты у воду, та из воды, у воду, та из воды, и воду ту важиты. Усю тую хату залыв водой, зато вывив закон, запишить. — И диктует, формулируя чисто по-русски: — „Тело, погруженное в жидкость, теряет в своем весе столько, сколько весит вытесненная им жидкость".
Владимир Войнович, Замысел

)

("Советская Эстония". Ноябрь. 1975 г.)
"ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ. Ежегодный праздник - День освобождения - широко
отмечается в республике. Фабрики и заводы, колхозы и машинно-тракторные
станции рапортуют государству о достигнутых высоких показателях.
И еще один необычный рубеж преодолен в эти дни. Население эстонской
столицы достигло 400 000 человек. В таллиннской больнице No 4 у Майи и
Григория Кузиных родился долгожданный первенец. Ему-то и суждено было
оказаться 400 000-м жителем города.
- Спортсменом будет, - улыбается главный врач Михкель Теппе.
Счастливый отец неловко прячет грубые мозолистые руки.
- Назовем сына Лембитом, - говорит он, - пусть растет богатырем!..
К счастливым родителям обращается известный таллиннский поэт - Борис
Штейн:
На фабриках, в жерлах забоев,
На дальних планетах иных -
Четыреста тысяч героев,
И первенец твой среди них...
Хочется вспомнить слова Гете: "Рождается человек - рождается целый
мир!"
(Фантазия автора. Гете этого не писал. - прим.авт.)
Не знаю, кем ты станешь. Лембит?! Токарем или шахтером, офицером или
ученым. Ясно одно - родился Человек! Человек, обреченный на счастье!.."
далее

и птицы

дальше

...

или а они такие зажигают...


дальше

Вовка! поздравляем с днем рождения, желаем счастья в личной жизни. мы.

аааааааааассссссссссссс ег4кнкяакеееекккккккккккккккккккккккккккккккккккккккккккччммммммммммммммммммммммммммссссссссссссссссссссссссссссссссссссссссссссссчиппии мммммммммммммммммммммммммммммммммссммммммммммммммммммммммммммддддддддлл дль лдл лдллллдддлллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллдддлд лдлллллллдддддддлпр итддддддддддддддд ллллл (а это лично от Саши)

или дорога домой

...

далее

дальше

далее