Контракт Гэндальфа

-------------------------------------------------------------------------------------

*Йен МакКелен+

ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ ВНЕШНОСТИ:
Гэндальф (как, в общем-то, и прочие Истари) имеет облик старика. А впрочем, он и является стариком, со всеми сопутствующими этому возрасту отличиями: седой бородой и кустистыми бровями, морщинистым лицом и хриплым голосом (который порой обретает глубину,  обрастая напевными обертонами). На плечи ниспадают чуть вьющиеся длинные волосы. В одежде непривередлив, предпочитает неброские цвета. Единственная заметная вещь – серебряный шарф сложного плетения.  В руках – жезл, больше похожий на выбеленное временем тонкое деревце вверх корнями, в которых притаилась изогнутая трубка и кисет. 

В то время, как Гэндальф заявляет, что Бильбо не так прост, как кажется, и не так прост, как думает он сам, о волшебнике можно сказать то же самое. С одной стороны, ему не чуждо самодовольство и он с удовольствием рассказывает о своих подвигах, которые «не грех и приукрасить», а с другой не кичится ни своим происхождением, ни знанием, ни могуществом, якшаясь и с королями, и с трактирщиками, и с эльфами, и с хоббитами, никого не обходя своим вниманием, а также спокойно отдаёт пальму первенства Саруману, не покушаясь на его место «старшего». 
Скор на гнев и острое словцо, любит поспорить и порой не так терпелив, как ему самому того хочется, но никому не откажет в сострадании. В моменты ярости становится «будто бы ростом с дом», неосознанно пользуясь столь угрожающей иллюзией. Иногда грешит непоколебимой уверенностью в собственной правоте, несмотря на то, что не раз убеждался в том, что знать всё не под силу даже Валар. Если принял какое-то решение, с пути упрямого Серого не сдвинет даже мумак. 
Любит поболтать, не гнушаясь ни древними легендами, ни деревенскими байками, с удовольствием пересказывая и то, и другое, особенно, когда сам был участником событий. Вообще легко переходит из режима «недосягаемая и непознаваемая сила Арды» в режим «весёлый старик с арсеналом слабостей и капризов», чередуя ответственность, которая лежит на нём неподъемной горой, с отдыхом, который требуется даже майару.
Питает слабость к хоббитам, считая их козырем, который можно даже не особенно прятать в рукаве, потому что все кругом не считают его за козырь. Накрепко уверен в их выдающихся качествах, проявляющихся, когда «загонят в угол», и очень часто участвует именно в том, чтобы их туда загнать, хотя и не оставляет никогда без своей помощи. Особенно выделяет род Туков, прославившихся своей бесшабашностью. 

БИОГРАФИЯ. Часть I.

Нет ничего, кроме этой дороги, и нет смысла мечтать о чем-то. 
Эта дорога стала мне домом, она мой ночлег и хлеб. 
Говорят, она начинается от линии жизни с ладони черта, 
сидящего на скале ©

Эпоха Дерев. Олорин - советник Ирмо, и в разуме тех, кто внимает ему, пробуждает мысли о будущих свершениях.  «Олор» переводится как "мечта", и эльдар понимают под этим словом не просто идею, но полный образ определенной формы, облеченный всеми деталями. Майар бродит среди эльфов незримым или принимает облик одного из них, и не всегда Перворожденные не знают, откуда приходят видения, что он вкладывает в их сердца.

А такой весны у нас не было с тех времен, 
Когда мы отличались отблеском в именах. 
А теперь у нас имена – молоко и мёд, 
Ароматы трав заповедных, игра вина. 
Здесь и время течет по-другому, и слог – иной ©

Она бежала по высокой зеленой траве Лориэна, что расступалась перед одной из Перворожденных, предчувствуя её приближение. С деревьев сыпались лепестки, окутывая тело белоснежной метелью. Дурман цветов и сладость мёда зачаровывали, не давая покинуть великолепные сады, которым не было равных во всем Валимаре. Волшебный лес дразнил иллюзиями, увлекал за собой хороводом призрачных видений, заставляя забыть обо всем, что было вне его границ. Поэтому некоторые приходили сюда в бегстве от тягот сущего, так как мой хозяин давал успокоение каждому, кто искал его. 
Но она пришла не затем. 
Дух её был силен, и она была в состоянии сопротивляться искушению отринуть испытания, навсегда оставшись во власти несбывшихся мечтаний. За свой непобедимый характер она получила прозвище Нэрвен, - муж-дева. Она знала, чего желает, и не нуждалась ни в моих советах, ни в подсказках других айнуров, что находили самые разнообразные пути, чтобы подтолкнуть нолдор туда, куда, как им казалось, нужно было идти. С каждым годом, прожитым в Амане, это все больше смущало ей сердце. «Разве не даровал  Эру свободу воли своим детям?» - читал я в её мыслях, -  «почему же нам стоит во всём слушаться валар, будто слугам?» 
И всё же она обернулась на журчание воды, увидела крохотный водопад, и подошла поближе: в садах Ирмо не бывает случайных совпадений. Тонкая струйка хрустальной колонной спускалась от горлышка изогнутого кувшина к донышку плоского блюда. Блестящая поверхность отражала свет, будто зеркало, притягивая взгляд. Артанис встряхнула золотыми волосами, стряхивая наваждение, но оно оказалось намного соблазнительнее прочих, что юная эльфийка отметала одним лишь поворотом головы. Она упёрлась ладонями в необработанную скалу по обе стороны блюда, зачем-то вглядываясь в прозрачную глубину, и упрямо напоминая себе, что здесь - вотчина повелителя грёз: негоже верить всему, что видишь. 
Сияющая плоскость подёрнулась рябью и потускнела, обретая объем. Будто на холсте, на ней проступил портрет серебряноволосого эльфа. Он улыбнулся, и губы его  шевельнулись. Она отчётливо понимала, что это невозможно, и, тем не менее, слышала его голос, хотя могла поклясться, что не встречалась с ним раньше. Таким притяжением обладал этот зов, что впервые ей захотелось очутиться там, по ту сторону миража, и, воспользовавшись минутной слабостью, водоворот захватил деву, обрушив на неё и других фантомов – уже не столь приятных. Вокруг по-прежнему царила безмятежность, но в её разуме лилась кровь и раздавались крики ужаса.  Колени эльфийки подогнулись, попавшая в западню под гнётом химер, она клонилась всё ниже. 
- Не коснись воды! - я и сам был так озадачен, что не успел вовремя уничтожить опасный морок, который, к тому же, не сразу повиновался, будто бы не был моим созданием. Каменное блюдо разбилось, кувшин оплавился, точно пламя Утумно опалило его. Чтобы окликнуть эльфийку, пришлось воплотиться уж слишком быстро, и внешний вид мой сейчас был размыт и неустойчив. Однако она узнала меня, как всегда узнавала, утверждая, что меня выдают глаза.  
- Олорин, - Артанис провела по лицу ладонями, словно очнулась от болезненного и долгого сна, - ты всё же подловил меня, - заблуждение (неискоренимое, к сожалению) подданых Финвэ, что айнуры их постоянно испытывают на прочность. В этом они порой напоминали гномов. Между тем, это была просто игра, столь же полезная для неё, сколь и для меня. Я лишь вытягивал из её воображения образы, что хранились там до срока, словно драгоценности. Некоторым сокровищам лучше лежать под замком, - что, если бы ты не успел? – в её вопросе не было обвинения, а лишь любопытство,так как она сама не понимала, как далеко мы нынче зашли. Можно было бы обмануть её, сказав, что ничего особенного не произошло, или промолчать, но я всегда говорил правду, пусть даже она была тяжела. 
- Ты навсегда осталась бы в мире  воспоминаний, - ужас отразился на её прекрасном лице, -  из будущего. Не на самом деле, но в своём сознании. Это называется «быть не в своём уме», - уверен, будь на месте Артанис кто-то менее смелый, он бы тут же развернулся и убежал, поклявшись никогда не возвращаться, но она стояла твёрдо. 
- Он меня назвал, - она провела пальцами по губам, не смея произнести имя, будто вслед за ним всё, что она видела,  могло вырваться наружу. Я тоже опасался, так как давно убедился, что и майары могут пасть, чему доказательством - валараукары, огненные бичи. Но эти звуки не были заклинанием, а всего лишь отголоском отдалённого грядущего, которое могло и не сбыться.    
- Галадриель, - подтвердил я, и внезапно подумал, что имя это подходит ей гораздо больше, нежели то, что дала мать.

Окончание Эпохи Дерев. Унголиата высасывает свет из деревьев Амана. Мелькор убивает Финвэ и захватывает Сильмарилли. Феанор клянется отомстить ему. Он и большинство нолдор совершают ужасное, убив многих из тэлери, чтобы захватить корабли, дабы иметь возможность переправить войско в Белерианд. За неповиновение и братоубийственную резню Валар проклинают нолдор.

Но настало время всему молчать,
И потеряна нить, и не ровен час, 
С сердца сняли каменную печать (с)

Белый песок пустынного берега в Альквалонде вперемешку с жемчужинами был запятнан кровью: немного возражений слушали нолдор в самоубийственном намерении отомстить и вернуть утраченное. Темные волны океана слизывали багровые пятна, будто стараясь загладить свою вину. Я всегда следовал воле Валар, даже тогда, когда многие из нас  присоединились к Морготу в поисках иного могущества, но сейчас меня обуревали сомнения. Правильно ли поступили мы, пустив события на самотёк и не вмешиваясь, что привело к трагедии? Мне казалось, будто тьма поглотила не только Древа, но и все мои деяния, ведь те, кому я был наставником, ушли, точно и не слушали никогда. Все краски в мире потускнели, боль и злость вместо покоя и счастья были разлиты в воздухе. 
- Ты должен вселять надежду, Олорин, - раздался  голос, что вбирал в себя шелест опадающей листвы и горечь разлуки, - сейчас, когда она больше всего нужна, -  и я почувствовал, как обида и гнев уступают свои права другому чувству: жалости к тем, кто остался без поддержки за границами Амана. Сестра Феантури почтила меня своим присутствием в образе невысокой молодой женщины с распущенными серебристыми волосами. Слезы струились по её щекам, а взгляд был устремлен за море - туда, где яркое зарево свидетельствовало о том, что Феанор не раскаялся, а лишь упорствует в своих заблуждениях. 
- Её не осталось, она сожжена, - я опустился, обнимая колени Валар, всё ещё  находясь в облике одного из тех, что предали и нас, и себя, - я отрекусь от цветов Лориена в пользу серого, и пойду за тобой, властительница печали, -  её рука провела по моим волосам, и было в этом жесте столько любви, что я также не удержался от рыданий.
- Плакать не всегда плохо, - отозвалась Ниенна, - я сделаю тебя своим учеником, если ты желаешь того, но не спеши обращаться в пепел, - её ладонь легла ко мне на грудь, - Тайное Пламя горит в тебе ярко и едва ли когда погаснет. Придет время вернуться из чертогов одного моего брата в сады другого, - уходя, она бросила напоследок:
- И не отказывай моему цвету в радости, ведь и рассвет бывает сер.

900 Т.Э. Истари должны учиться многому заново, набирая медленно опыт, и хотя они знают, откуда пришли, память о Валиноре для них - далекое видение, к которому они безмерно стремятся (до тех пор, пока остаются верны своему предназначению). Валар таким образом хотят исправить ошибки прошлого, в особенности то, что они пытались укрывать и оберегать эльфов, полностью раскрываясь в своей мощи и славе.

Ты прошел полкруга и был таков, 
И каждый таков, как ты, 
Потому что нет вечной жизни и дураков, 
Никогда не боящихся высоты ©

От полированных плит Маханаксар отражался голос Курумо, звеня, рассыпаясь на оттенки, преломляясь, точно свет в гранях Сильмариллей, и хотя каждый из нас вкладывал свою мелодию в первоначальную музыку, даже айнур прислушивались к переливам его речи -  торжественной и стройной, не предполагавшей возражений. Не было никого, более достойного, чтобы выполнить миссию,  возложенную на него Владыками: выступить против Майрона, потерявшего привилегию зваться этим именем. Выступить скрытно, облекшись в плоть и отказавшись от большей части даров Эру, чтобы стать на равных с его детьми. 
Будет лишним описывать, как ужасно было это для айнур, и добровольцев оказалось немного. Со стыдом отводили мы глаза от наших старших братьев,  чувствуя, что не оправдали  возложенных надежд. Неохотно Айвендил подчинился воле Йаванны, и с тяжёлым сердцем провожал я друга, зная, что ему гораздо милее бродить по родным пастбищам, нежели сражаться. Едва ли он когда-либо держал в руках меч. А впрочем, судя по всему, и это не помогло бы майару, так как все свои навыки и знания посланники должны были потерять, приобретая их заново, из книг и с помощью учителей из числа младших народов. Моё сердце преисполнилось жалости к членам будущего ордена, когда вообразил я предстоящие им тяготы и лишения. Как вдруг прогремел, точно гром, голос Манвэ, и невозможно было не услышать его, хоть я и сидел на отшибе от остальных, прибыв позже, так как только что вернулся из путешествия. 
- Где Олорин? – вопросил Благословенный, и я предстал пред его очи, смущённый и одетый в простые серые одежды, являя собою разительный контраст с Курумо, излучавшим изысканность и уверенность в себе. Интерес короля Арды к моей невзрачной персоне застал меня врасплох. Грешным делом я подумал, что хозяин ветров решил наказать меня за нередкие высказывания в защиту эльдар, оставшихся в Средиземье без всякой защиты. В эту минуту я прикусил язык и пожалел о том, что был несдержан. 
- Я здесь, повелитель, - сглотнув, произнёс я, уже подозревая, каким будет ответ на мой вопрос, - чего ты хочешь от меня? – казалось, вечность прошла с тех пор, как я умолк, и за это время взгляд глашатая Илуватара пронзал меня насквозь, проникая в самую глубину фэа. Я чувствовал, что меня взвешивают, будто самородок, определяя, сколько карат будет весить изготовленный из меня самоцвет,  и какой огранки я требую.  
- Я хочу, чтобы ты пошёл третьим, - изрёк Манвэ Сулимо, и было его желание, как приговор. Тяжело вассалу перечить своему господину, когда тот уже принял решение. Ещё более тяжело признаваться перед всеми в малодушии. Но я никогда не был из тех, кто бездумно выполняет чужую волю – ни сейчас, ни после. В отличие от Айвендила, я надеялся побороться за своё право остаться в Амане, так как согласиться на добровольную амнезию, даже не обсудив этого,  было бы неразумно. 
- Я слишком слаб для подобной задачи, - откликнулся я, рискуя вызвать гнев правителя Валимара, - и я, - горло сдавило предчувствие, что никакие оправдания не помогут, но это была правда, - боюсь.  По залу пробежал ропот, одни порицали меня, другие поддерживали, не оставаясь безучастными. Стоявший рядом Курумо снисходительно усмехнулся, - так опытный воин смотрит на оруженосца, застывшего при виде приближающегося всадника в полном облачении. Но Манвэ не отступился.
- Тем больше причин тебе идти, - парировал он, поднимая раскрытую ладонь и отметая дальнейшие возражения, - не тот храбрец, кто не боится, а тот, кто признается в своём страхе, но идет навстречу ему.  Тот, кто не боится, может иной раз поступить необдуманно. Тот, кто боится, сначала думает, а затем действует, - Ауле нахмурился, усмотрев оскорбление в этих словах своему избраннику, но Благословенный подытожил, - ты пойдешь вместе с Курумо и Айвендилом, Олорин, - и я склонился, и принял его выбор. 
- Но не третьим, - неожиданно слетело с губ звездной госпожи, заставляя айнур обернуться. И я застыл вместе со всеми, пытаясь понять, что имела в виду этим кратким замечанием создательница света, что никогда не бросала слов на ветер. Вместе с нами также отправились Алатар и Палландо, однако мне чудилось тут не просто указание количества Истари – магов, как нас теперь называли. Но никто не осмелился просить Элберет объясниться, хотя слова её врезались в память каждому, кто находился в тот час в Кольце Судеб. 

1000 Т.Э. Когда первая тень касается Великого Зеленолесья, Маги появляются в Средиземье в противовес силе Саурона, чтобы объединить всех, кто желает противостоять ему. Но им запрещено страхом или насильно подчинять народы. Поэтому они приходят в облике старцев и мало кому раскрывают свои настоящие имена, пользуясь теми, что им дают. Корабль прибывает в Митлонд, где Олорина встречает Глорфиндэйл, прибывший из Валинора примерно с той же миссией, что и майар.

Я отрицаю все, что было мной, 
Ещё вчера казавшееся важным — 
Песочным замком, парусом бумажным, 
Водой и ветром, призрачной стеной ©

Доски, омытые пеной, блестели под солнцем.  По приказу Ульмо волны ласково несли мой корабль к Митлонду, но холодный ветер пронизывал насквозь - Манвэ суров, хотя и справедлив, и дерзости на совете не простил. А впрочем, не стоит и пытаться постичь замыслы великих. С другой стороны, мне стоило привыкать к тому, что тело моё - хроар, - теперь требует гораздо больше внимания, чем прежде. И если до сих пор я даже в  благословенных землях нечасто принимал видимый облик, за что и получил свое прозвище, то теперь был обречён бессчётные годы находиться в столь немощном образе, что мало кто заподозрил бы под этой личиной майара. 
Тол-Эрессеа остался позади, и с каждой лигой сама жизнь под сенью Таникветиль тускнела, превращаясь в далекое видение из числа тех, что я некогда любил посылать жителям Лориэна. Лицо моё изменилось, так что даже те, кто был знаком со мной  раньше, с трудом узнавали меня, лишь прислушиваясь к подсказкам сердца, более зоркого, нежели глаза. Самому Глорфиндейлу, что помог мне сойти на берег, это далось с трудом, и я видел изумление во взгляде героя. 
Ступив на землю, я почувствовал, как остатки сил покидают меня, и покачнулся: один из моряков, - самый  обычный эльф, преисполнившийся жалости к пожилому человеку, - вдруг мне бросил неструганую палку из вязанки хвороста,  и я схватился за костыль в последней попытке удержать отражение былого могущества. Этот кусок дерева, искривлённый и высушенный, вздрогнул под моим весом и неожиданно потемнел, становясь твёрже и крепче, впитывая в себя часть ускользающей власти над сущим. И я понял, что это был последний подарок моих  покровителей, оставшийся мне взамен памяти, покинувшей меня вплоть до возвращения, которое сейчас казалось призрачнее утренней грёзы. 
Пожевав губами, я поудобнее перехватил посох и шагнул туда-обратно, вырабатывая новую походку. Хорошо, хоть горб не согнул спину. 
- Первый раз вижу, чтобы оттуда, - работник порта показал мне за спину, - приплывал не эльф, - по всей видимости, ему не довелось присутствовать при том, как прибыл Курумо и остальные, а моя внешность, мягко говоря, не впечатлила. Глорфиндейл уже открыл рот, собираясь, по всем признакам, сделать выговор, но моя ладонь сжала ему плечо - для этого пришлось потянуться: всё-таки Лаурэфинделэ один из самых высоких представителей своего народа, а я в росте поуменьшился. 
- Что ж, по-твоему, - обратился я к любопытному корабельщику, что заслуживал ответа хотя бы тем, что помог мне, - эльф с посохом уже и не эльф? - у меня не было намерений выдавать своё высокое происхождение (что и собирался сделать мой златовласый друг), поэтому я ухватился за первую попавшуюся идею, - эльф с мечом - эльф, - я указал на ножны на боку легендарного полководца, - эльф с луком - ещё какой эльф, - охранники гавани,  державшие стрелы наготове, заулыбались, - даже эльф с веслом - эльф, - я обернулся на реку Лун, где покачивались рыбачьи лодки, - а ты отказываешь мне в такой малости - побыть эльфом с посохом! – проворчал я, и войны засмеялись, наверняка  приняв мою речь за стариковский каприз. Разумеется, ни с посохом, ни без него я, седой, как лунь, и  морщинистый, как печёное яблоко, не походил на эльфа - вечно юного и прекрасного. Но по крайней мере, моё чувство юмора осталось при мне и не раз ещё помогало выйти из нелёгких ситуаций. 
- Будь, кем хочешь, - мой собеседник отступил с дороги, а у Глорфиндэйла, кажется, пропало желание делать внушение.  
- Ну, что, благородный военачальник, - я прищурил голубые глаза, - то немногое, что осталось от прошлого, - у вас тут путников  только расспросами изводят или таки кормят иногда? - мой недавно обретённый желудок уже измучило непривычное чувство голода. Глорфиндейл проводил меня к лестнице, ведущей в обитель князя тэлери, и, убедившись, что нас никто более не слышит, спросил, явно в сомнениях после случая на пристани:
- Как мне тебя теперь называть? - я задумался, понимая, что настоящее имя с этого дня использовать не могу, и поскользнулся на мокрых ступенях. В последний момент я избежал падения, оперевшись на трость, и тут меня осенило. 
- Зови меня эльфом с посохом, - усмехнулся я, - как видишь, мне он понадобится. 
- Гэнд-альф, - проговорил Глорфиндейл на вестроне, смакуя новое слово, - ты уверен, что это подходит? Оно такое... 
- Простое? - фыркнул я, поглаживая бороду, - уверен, что успею обзавестись и более  сложными, а пока сойдет и Гэндальф. 
Со временем я и правда оброс целым списком титулов (Митрандир), кличек (Таркун) и даже оскорблений (Северный Шпион, Инканус), но первое прозвище приросло накрепко, заменив имя.  Особенно оно пришлось по душе жителям Арнора.

1000 Т.Э. Кирдан Корабел не зная точного происхождения посланца, понимает, что под личиной пожилого человека скрывается могучий и благородный дух. Понимая, что волшебнику придётся столкнуться с множеством трудностей, Владыка Митлонда вручает Гэндальфу Наир, одно из древних эльфийских Колец Власти. Белый Посланник, искушенный в разгадывании тайн, через некоторое время проведывает об этом даре и завидует ему. С этого начинается его тайная неприязнь к Серому.

Отче, я просыпался ночью и видел небо в таком огне, 
Что боялся дышать, ибо знал, что огонь во мне 
Он полыхал, плясал, пожирая снег, чуда иного нет ©

Резьба из  переплетенных водорослей и рыб украшала порог просторной комнаты, которую предоставил в моё распоряжение Новэ, также прозванный Кирдэном за свои заслуги. Переступив это произведение искусства, мои ступни оказались на паркете, выложенном из дощечек разных форм, слагавшихся в изображение морской раковины. Идеально пригнанные, они даже не скрипнули под шагами эльфа, который гостеприимным жестом указал на широкую кровать, где аккуратно были разложен костюм, по меньшей мере, для принца: шёлковая сорочка, поблёскивающая  вышивкой, парчовый плащ с россыпью опалов, вязаный шарф с кистями... Я на мгновение коснулся роскошной ткани и покачал головой.
- Надеюсь, мой отказ не обидит владыку Митлонда, но я не могу принять сей дар, - Кирдэн воззрился на меня с удивлением, едва ли не большим, чем то, каким встретил меня Глорфиндэйл, - мне нужно то, что не жаль порвать, испачкать или потерять в пути, - объяснил я. 
- Эти одежды шили самые лучшие портные Линдона, - с оттенком обиды известил меня князь, - Куруниру они очень понравились, - "Курунир?" - мне стоило усилий вызвать воспоминания, которые теперь были скрыты пеленой, - "ах, да, Курумо". Как бы ни восхищался я знаниями и умениями старшего брата, следовать я решил только лишь тому пути, который выбрал сам, не повторяя за ним, точно подмастерье.
- Не сомневаюсь, - майары Ауле склонны к побрякушкам. Эта особенность даже Саурона стороной не обошла, да не будет он помянут и в мыслях, - но я все же принесу свои извинения и удовольствуюсь тем платьем, что принято у вас давать гонцам в дорогу. Оно будет и теплее и долговечнее. 
- Ты так скоро собираешься нас покинуть? Курунир Лан гостил у нас несколько месяцев, - и снова помянул он  Искусника, заставив меня приподнять бровь:
- Не сравнивай младенца и мужа, - сказал я, - он может позволить себе отдыхать, покуда мне придётся трудиться, не покладая рук, чтобы достичь того, что ведомо ему сейчас, - несмотря на то, что Валар дальновидно послали нас загодя, зная, что нам потребуется время, чтобы овладеть нужными навыками, я чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, как мой Враг дышит мне в спину, когда я слаб и слеп. 
Эльф не стал более спорить, сделавшись задумчивым, будто ему открылось нечто новое, и лишь уговорил меня остаться на неделю, чтобы, как сказал он, обменяться знаниями и опытом, хоть я и утверждал, что память моя сейчас напоминает рваную хламиду бродяги. Долго беседовали мы на самые разнообразные темы, и я старался впитать каждое слово, что слетало с уст правителя Белерианда, а он живо интересовался моей точкой зрения по многим вопросам. В один из вечеров хранитель Гавани приказал погасить все светильники и сел в кресло напротив. Мы остались вдвоем, и лишь камин бросал на лица алые отсветы. 
- В нашу первую встречу, - напомнил он, - я хотел навязать свою волю, предложив гостю то, что ему без надобности, - я поднял руки в знак того, что инцидент исчерпан, - и ты справедливо отверг моё предложение, - желая угодить Кирдэну, я облачился единожды на ужин, как того желал радушный хозяин, и даже согласился взять с собой в дорогу серебристый шарф, но всё же остался твёрд в своём желании одеться, как обыкновенный пилигрим. Однако тэлери говорил не об этом:
- Теперь я хочу загладить свою вину, Странник, - сняв золотой перстень, которого я раньше не замечал, Кирдэн протянул его мне, и я, заворожённый, внимал тому, что он говорил, не веря своим ушам, - чтобы твоё задание не оказалось чересчур изнуряющим, прими это Кольцо, - произнёс князь, и голос его был значителен, будто Курунир, гостивший здесь, передал эльфу часть своей способности увещевать, -  ибо труды твои будут тяжкими, и великими опасности, но оно поможет в твоих заботах и облегчит их, - эти слова подтвердили догадку, что, несмотря на все предосторожности, Кирдэн всё же догадался о моём происхождении.
Кроваво-красный камень, венчавший тонкий ободок желтого металла, словно разгонял тени, сгустившиеся в углах. Украшение было простым, но таило в себе скрытое могущество – не менее великое, чем посох, прислоненный сейчас к подлокотнику моего кресла. Тайное Пламя дремало до срока в его глубине, и едва только перстень оказался в моей ладони, я ощутил, как оно стало единым целым со мной, вскипая вулканической лавой в моих венах, разгоняя кровь и даруя энергию, что заставила меня забыть о том, что дух мой заключён в темницу дряхлой развалины. 
- Это - Кольцо Огня, - сообщил князь то, что было мне и так уже ясно, как день, - с ним ты сможешь зажигать сердца в этом стынущем мире, - Кирдэн без сомнения обратил внимание на произошедшую со мной перемену, а я в свою очередь заметил, как усталость стремительно скрадывает дивные черты эльфа, откинувшегося на спинку кресла. Только вчера мы говорили о выкованных кузнецами Эрегиона Кольцах Власти, родственных оружию Гортаура, но неподвластных ему до тех пор, пока Единственное потеряно. Бесспорно, таким образом, тэлери готовил меня к сегодняшнему разговору. 
- Не принять такой дар было бы опрометчиво, - просто ответил я, понимая, что сам факт передачи уже свершился, и невозможно возвратить Наир, ставший частью меня (или наоборот?), - но как же ты, друг мой? – состояние эльфа не на шутку меня беспокоило. 
- Что до меня,- моя душа с Морем, - взгляд Кирдэна метнулся к окну, туда, где в сапфировом небе стенали чайки, - Наир был доверен мне лишь для того, чтобы сберечь тайну, - впоследствии, как и первый хозяин кольца, я держал его скрытым от чужих глаз, - в Митлонде он бездействует, но раз уж ты здесь, выходит, настала пора ему оказаться в руках более благородных, - кольцо расцвело неуместным червонным цветком на моих бледных, похожих на лапки выцветшего паука, пальцах, и я усмехнулся, услышав эльфа. 
- Почему же ты не вручил Кольцо главе нашего ордена, Саруману? – поинтересовался я, вспомнив, как часто Кирдэн упоминал Искусника, и эльф снова повернулся ко мне:
- Ты ведь сам сказал, что Курунир и без того безмерно одарён. И правда, он отнюдь не производил впечатления нуждавшегося в помощи, - значит, я получил Кольцо потому, что выглядел слабаком, - сделал я вывод. Это был не самый лучший комплимент из тех, что мне доводилось услышать, но, по крайней мере, честный.
- Для того чтобы хранить подобную вещь, нужно обладать немалой силой, - проворчал я, впрочем, не особенно стараясь убедить эльфа передумать, да тот и не хотел. 
- Я буду жить на сумеречных берегах до тех пор, пока не отчалит последний корабль, - напутствовал меня князь, когда я всё же покинул его жилище, кутаясь в грубую накидку из овечьей шерсти. Наир согревал сердце не хуже мирувора, которым в избытке снабдили меня щедрые эльфы, -  - я дождусь тебя, - и я знал, что этой клятве можно верить. С моей стороны стоило приложить все усилия, чтобы Кирдэну было, кого ждать.

2758-59 Т.Э. В ходе правления Аррасуила, вождя дунадан, орки Мглистых гор, осмелев, пытаются вторгнуться в Эриадор. Следопыты снова и снова отбивают их нападения, но небольшой банде удаётся добраться до Шира, где их встречает отряд под водительством Бандобраса Тука. Несмотря на это, многие погибают в Долгую Зиму, и Гэндальфу приходится помогать хоббитам Шира пережить её.

И ложится зима, и становится нам забвеньем, 
Отреченьем становится, временем всех разлук. 
Ты позволил им стать сильнее и откровенней, 
Чем положено тени, пляшущей по стеклу ©

Наст скрипел под ногами, угрожая провалиться и обрушить нас в самую холодную могилу на свете. Хоббиты - не эльфы, хоть и умеют ступать скрытно и бесшумно, а уж люди и вовсе ходят, как будто боятся, что земля не удержит их, если они по ней сильнее не топнут. Нам на руку, впрочем, была неповоротливость наших врагов, что не страдали от холода так, как мы, но все же были тяжелее и оставляли на снегу заметные следы. По ним и оставалось выслеживать орков, не умевших заметать следы или делающих это не так искусно, чтобы признаки недавней стоянки не заметили дунаданы. 
Способный и смелый народ, они мне нравились еще и тем, что без колебаний пришли на подмогу своим соседям-полуросликам, когда ударили морозы, и стало ясно, что это не обыкновенные причуды погоды, а план, изобретённый изощренным разумом для того, чтобы поработить свободные народы. И сколько бы  фермеры ни утверждали, что никакой свободы им и даром не надо, всё же они понимали не слишком отчётливо, как сильно изменится их жизнь, если до Шира дотянется когтистая длань мрака. Слава Эру, не все были таковы. 
- Эй, волшебник, огоньку не найдется?  - окликнул меня Бандобрас, доставая из котомки странное вытянутое приспособление, более всего похожее на изогнутую флейту или крохотный охотничий рог. Тук поднёс его к губам, еще больше подтверждая сходство с пришедшими на ум ассоциациями, но вместо того, чтобы выдуть воздух, сжал зубами мундштук. Покопапавшись у себя в кармане, хоббит достал небольшой мешочек, затянутый шнурком и, взяв оттуда щепоть измельченных, ароматно пахнущих листьев, тут же  высыпал их в углубление на конце дудки. 
Я наблюдал за  нехитрыми его манипуляциями, пытаясь взять в толк, зачем Бандобрасу понадобилось что-то ещё и зажигать. Разумеется, ни Тук, ни тем паче сопровождавшие меня Следопыты не были посвящены в тайны древнего кольца, но им было ведомо, что у меня особые отношения со светом и пламенем: в ночи повеселее этой мне случалось развлекать их фейерверками, отдалённо напоминавшими те иллюзии, которые составляли суть моего существования на  забытом Западе.
Я не боялся демонстрировать свои таланты: здесь давно уже не помнили преданий об эльфийских кузнецах и минувших войнах, а мои фокусы воспринимали как бытовое чародейство, доступное рядовому шарлатану. Из любопытства я зажёг небольшую искру, не способную привлечь внимания часовых, - мёртвая ветвь, промёрзшая до сердцевины, зажглась не сразу. Тук принял этот маленький факел с благодарностью и запалил от него смесь, которой набил своё хитрое устройство. Спустя минуту он выбросил с шипением погасший сучок и с довольной ухмылкой задымил вовсю. 
- Только не говори, что плут вроде тебя, раздающий всем советы направо и налево, никогда не видел курительной трубки, - ухмыльнулся Бандобрас, и когда я подтвердил его догадку, тут же, не откладывая, стал делиться со мной тайнами загадочной привычки полуросликов, будто и не было смертельной опасности, нависшей над нами. Первый же вдох заставил меня закашляться, но следующий вдруг придал спокойствие и непередаваемое чувство ясности мыслей. 
Не успел я привыкнуть к этому приятному ощущению, как предупредительный свист известил нас о нападении. В отличие от орков, гигантские варги намного лучше ориентируются в лесу, и поэтому их приближение сложнее предсказать. Мы выхватили оружие, бросившись на позиции, а трубка осталась у меня. В пылу боя нас раскидало в разные стороны, и мне представился случай свидеться с Туком лишь после его окончания. Он был ранен, однако присутствия духа не потерял и даже отшучивался. 
- Гляди, Гэндальф, - крикнул хоббит, поднимая ладони вверх, - какими запонками я обзавелся. Чистые рубины! – во время битвы злобному вожаку стаи удалось прокусить Бандобрасу запястья: варги учили своих волчат этому трюку, чтобы лишить противников возможности пользоваться мечом. Учитывая, что это была не последняя битва, здоровые руки Туку в будущем понадобились бы.    
- Укусы варгов бывают ядовиты, - покачал я головой, - а запонки я тебе достану и получше, - беспечность моего друга могла обернуться трагедией. Теперь пришлось использовать огонь отнюдь не для забавы, но для того, чтобы остановить кровотечение и предотвратить заражение. Не знаю, смог бы хоббит впоследствии поднять свою дубину, если бы я в тот момент не настоял на лечении. 
- Проклятый волшебник, - ворчал Тук, ибо это было нестерпимо больно. Собираясь вернуть трубку, я вытащил её из-за пазухи, но Бандобрас отмахнулся, - мы в расчёте, Гэндальф. Ты наградил меня шрамами, а я тебя – вредной привычкой. Но и то, и то, если посмотреть, не так уж и плохо, - и он раскатисто расхохотался, подтверждая своё прозвище Бычий Рёв. 

1100 – Мудрые узнают, что зло построило крепость Дол Гулдур в Темнолесье.
2063 – Гэндальф отправляется в Дол Гулдур, Саурон бежит на Восток. 
2460 – Саурон с возросшими силами возвращается в Дол Гулдур.
2463 – создан Белый Совет, в который входит Гэндальф. 
2850 – Гэндальф вновь приходит в Дол Гулдур и выясняет, что там обитает Саурон.

Ты же знал, где кончалась дорога, сидел фазан.
Охотники шли, и ты им не рассказал.
Ураган закончится, выплеснет семь цветов,
Ты готов ко всему, а к этому не готов.
Когда тебе страшно, не закрывай глаза ©

Раскрошившиеся камни брызнули в стороны, мешаясь вместе с обломанными ветвями, засыпавшими исчерченный трещинами древний мост. Задыхаясь на бегу, я стремился убраться из проклятого места, что так долго скрывало в себе зло, как недолеченная рана скрывает в себе ядовитый гной. В воздухе витали запахи горелой шерсти и кислого пота.  Вслед неслись крики орков и рычание варгов, обманутых мной. Признаться честно, я бы предпочёл, если бы они меня вовсе не заметили. 
Внезапно пронзительный визг оглушил уши. В нём соединился исковерканный говор гоблинов, так непохожий на мелодичное наречие Запада, скрежет металла и шипение змей, грубая ругань и заклинания древнее большинства живущих. Совершенно не мужественно захотелось ногтями и зубами, точно червь, закопаться в чрево Арды, исчезнуть, лишь бы не слышать мерзкого голоса, но я подавил малодушный порыв, мысленно вознося молитву Элберет, однако это не подействовало:
- Тут нет света, волшебник, чтобы рассеять тьму, - жаркое пламя обожгло кожу и ослепило глаза - но не то, что дремало, тая несравненную силу, на правой руке, приняв облик скромного украшения, готовое согреть и осветить путь. Этот огонь был предназначен лишь для разрушения. Он обжигал, возвращая боль, что пожирала Врага, взявшего то, что ему не принадлежало. Гораздо более страшного, чем тот, с которым я нынче столкнулся, но мне было достаточно и его. 
Слишком поздно я понял, что заблуждался. Нет, я был не настолько самонадеян, и не считал, что хозяин проявит чудеса гостеприимства. Но считая его человеком, я обманулся, теперь осознав свою ошибку - и ошибку Белого Совета. Некромант, которого Саруман величал «человечишкой, заигравшимся с Темной Магией», оказался тем, ради кого мы и были присланы в Средиземье. Мы так долго ждали его появления, что пропустили, когда он собирал войско у нас под носом.
- Саурон! - прохрипел я, будто меня могли услышать Элронд или Галадриель, и принять необходимые меры. Щупальца тьмы рвались всё ближе, стремясь опутать меня. Именно этого момента я страшился, прозрев на совете Валар не столько почести, что польются из рога изобилия на победителя изменника, но тяготы, с которыми столкнется проигравший. Именно здесь и сейчас мог сломаться посох, столько лет служивший верной опорой. 
Я не тщил себя надеждой, что играючи справлюсь с тем, кто всё своё бессмертное существование положил на то, чтобы обрести власть над тёмными силами. Даже в своем истинном облике я не осмелился бы утверждать, что выйду живым из этого сражения. Надежда была лишь на то, что Гортаур, потерпевший  сокрушительное поражение, не полностью восстановил форму. 

2851 г. T.Э. Белый Совет встречается, чтобы избрать главу Совета. Галадриэль настаивает, что им должен стать Гэндальф, но тот отказывается, не желая иметь обязанностей ни перед кем, кроме Валар. Главой Совета избирается Саруман. Гэндальф рассказывает, что в Дол Гулдуре скрывается Саурон, и предлагает предпринять какие-либо действия, но Саруман уговаривает Совет просто наблюдать и ждать.

Вам привычно все подчинять закону,  
Вам приятно всем обладать сполна… 
Все труднее верить, что мы знакомы 
С той поры, когда боги не знали сна ©

Пол Ортханка был идеально бел – без единого шва, так как Изенгард был не сложен из плит, а высечен из цельной скалы. Мои серые одежды на его фоне смотрелись нестираным тряпками, которыми, по сути, и были. Одеяния эльфийских лордов были не в пример богаче, вызывая в памяти тот наряд, что предложил мне Кирдэн в первый мой визит в Митлонд. Увы, с тех пор у меня не было ни времени, ни желания следить за модой. 
Саруман взял слово, требуя выбрать главу Совета в свете последних событий, а именно – моего донесения о пробуждении Саурона. Я не видел необходимости менять сложившийся доселе порядок, когда мы имели равные права голоса. Я видел, что на роль главы он прочит себя, и видел в предложении Белого Мага только желание обрести власть, которой у Белого Мага и без того было в избытке. Но остальные поддержали его. 
Кроме Галадриель, которая вдруг со свойственным нолдор пылом, не спрашивая ничьего мнения на сей счёт, выдвинула мою кандидатуру. Она владела голосом не так искусно, как владыка Ортханка, но эльфы прислушивались к ней охотнее, как к одной из их них. Она перечисляла мои заслуги, напирая на то, что именно я обнаружил убежище Саурона, и Келеборн, и Элронд начали колебаться. В конце концов лориенская дева убедила всех, кроме Сарумана, который теперь сам не был рад идее выбрать главу, и пытался пойти на попятный. 
И кроме меня. 
Мне, безусловно, были очень лестны слова похвалы, учитывая, как редко в пути удавалось их услышать. На земле Рохана меня за глаза называли Буревестником – за то, что появлялся, когда тучи сгущались на горизонте. Люди порастеряли былые знания и теперь к любому, кто владел магией, относились подозрительно. Особенно, если он выглядел так, как я: меня порой принимали за попрошайку или того хуже – за приспешника Врага. 
Галадриель называла меня провидцем, и я действительно многое мог предсказать,  но я не был так дальновиден, как Саруман. Поэтому я не рисковал управлять погодой – солнцем, дождем, ветрами, - не зная, к каким последствиям приведет моё вмешательство в естественный ход природы. Даже огнём я пользовался осторожно, помня о том, что на всех кольцах власти, даже на моём, лежит печать прикосновения Гортаура. 
Галадриель превозносила мою мудрость, и я ни в коем случае не был глупцом, но и не был так образован, как Саруман.  Поэтому я не мог полагаться только на свои знания, ища поддержки у всех, кто встречался мне на пути, заводя знакомства и в королевских домах и в деревенских тавернах, дорожа добрым словом и тем паче - делом, помня, что добрый друг на нужном месте порой позволяет обойтись без колдовства.
Галадриель говорила о моей проницательности, и мне и вправду было очевидно то, что иным открывалось лишь спустя время, но я не был так прозорлив, как Саруман. Поэтому я не мог составить своего мнения о происходящих событиях, не побывав там. Не отправлял воинов на битву, не видя, как они умирают, и не сражаясь бок о бок с ними.  Не рисковал отдавать приказы тем, чьи обычаи не знал.  
Нет, я не подходил на роль главы Совета.