-119-
С возрастом.
С возрастом я понял, какой же она была дурой, наверное, я один считал её умной. Это ж надо так – застрелиться самой, раньше меня! Нет, дорогая тогда уж прости, но я буду жить. Гори в аду и не замерзай…
-68-
Карниз.
Необычайно низкая нота висела в воздухе, как тяжкая ноша, прижимающая к земле всё живое. Она словно хотела смешать предметы друг с другом, согнуть их и не дать им распрямиться. Странно, но никто кроме меня не слышал этой ноты, не различал этого громогласного гула. Но могли ли они услышать его? Нет, ведь так звучала моя совесть, а её музыку не всегда удавалось различить даже мне. Совесть твердила мне, что я не прав, что я должен помочь ей. А я был уверен только в том, что она уже настолько далека от меня, что помочь ей – значит навредить себе. Наверное, Господь хороший шутник и с отличием окончил курсы сценаристов, потому как, таких сюжетных линий, которыми он наполнил мою пока короткую и никчёмную жизнь, не в состоянии себе представить ни один кокаинист, в моменты полуночного бреда.
Да, пожалуй, ей уже никто не поможет, она с женской суетностью и торопливостью одной из первых среди нас, отчаянно расталкивая очередь, купила себе билет на поезд в ад, утешением ей может служить лишь то, что это билет в двухместный люкс, и время пути в преисподнюю она проведёт с комфортом. Нет, но я ведь всегда считал, что она умна, а оказалась, что она пуста и наполнена лишь сорной травой беспамятства и опилками легкомысленности.
Нет, я совсем не желаю ей зла. Нет. Она принесла его себе гораздо больше, чем принесут ей все те, кого она озарит своим бесцельно растрачиваемым огнём голубых глаз. Зла вокруг так много, что я всегда учил её не обращать внимание на оборотную сторону медали, я просил её делать добро из зла, быть может, потому что его больше не из чего было делать. А она просила дать мне миру ещё один шанс. И вот я подобно одному из героев Достоевского доказываю глубокое мелководье и холодность дыхания этого мира, убиваю Бога выстрелом в свой висок, надеясь, что это хоть как-то изменит уже привычную всем вам засиженную большими навозными мухами гадкую картину кисти почему–то известного художника. Нет, я не атеист, я знаю, что он есть. Просто он существует и всё. И я знаю, что я так никогда его и не увижу потому, как я буду в аду. Но лучше уж быть там, чем заживо гореть здесь.
Мне всё равно – выиграю я или проиграю, я просто хочу играть. Ставка высока, но есть возможность отказаться, правда, все те, кто предлагают мне отказаться знают – не откажусь…
-27-
Соловей.
*(…)*
Прекрасная песня. Страшная, но правдивая. Мы все давно сошли с ума.
Наши поступки импульсивны. Наши слова вычурны. Поступки лживы. А наши дети не похожи на нас. Мы больны. Пожалуй, даже нет, мы мертвы.
Мы стареем. Мы потеем. Мы рожаем. Убиваем. Удивляем. Гордимся размерами своего члена и радуемся тому, что наконец-то кого-то затащили в постель.
Я не люблю, когда ко мне стучат в дверь. Я не люблю, когда меня беспокоят. Я не люблю, когда нарушают моё пространство, иначе я чувствую себя зверем в клетке, посмотреть на которого собираются оборванцы и случайные зеваки. Я не люблю местоимение «мы», потому что привык говорить «я».
Мы безумны, как безумны пирующие во время чумы. Мы благородны и интеллигентны. Только почему-то слабы и дохнем, как мухи за стеклом.
Ненавижу слабых, быть может, потому не люблю зеркал. Слабым не место в мире, мир и без того засорён. Моя ладонь никогда не готова к рукопожатию, она всегда собрана в кулак. Я больше люблю врагов, чем друзей. С ними интересней, они испытывают тебя. Помогают преодолевать себя. Друзья… Их у меня нет, даже если кто-то и считает меня своим другом.
А мы? Мы раздвигаем ноги. Мы наклоняем тела. Мы сливаемся друг с другом, словно боимся остаться одни, наедине с собой. Нам нужен кто-то, кто-то в нас. Мы куклы. Мы дерёмся за кукловодов, всё более и более покрываясь грязью и копотью от их рук, наши нитки рвутся, уже рвёмся и мы, но всё представляем себя прекрасными марионетками. Так лишь шлюха ещё способна представлять, что сейчас всё пройдёт, а потом наступит счастья. Мы боремся за дерьмо, становимся дерьмом и счастливо живём в этом дерьме, удивлённо водя носами и спрашивая: «А чем же это так пахнет?» Высь? Глубина? Нет, мы живем в мире поверхностей, мелководья и приземлённости. Мы гордимся размерами своего члена и раздвигаем ноги.
Сегодня за окном пел соловей и не давал мне уснуть. Невзрачная серая птица, пение которой наводит на щемящую восторженную тоску. Вот если бы и нам так. Мы яркие. Мы хотим выделяться, мы хотим быть лучшими. Только вот петь так, как поёт эта блеклая, непримечательная птица, мы не умеем. Но тогда получается, что наши «концертные костюмы» и прочая мишура бесполезны.
Правда, надо признать, что я не люблю соловьиное пение. А ещё я ненавижу трусость и предательство. Будьте прокляты, горите в аду, дорогие мои…
-17-
Раб.
К сожалению или к счастью, мне не нужно владеть кем-то или чем-то. Это ограничивает мою свободу. Воля к обладанию какой-то «вещью» превращает тебя в человека, зависимого от своих страстей и желаний. А если сказать проще: в раба.
-13-
Одиночество.
Свободным может быть лишь тот, кто не зависит ни от кого и ни от чего. Свободным может быть лишь тот, от кого не зависит никто и ничто. Свободным может быть лишь тот, кто одинок, ибо лишь одиночество оставляет тебя наедине с самим с собой. Лишь так ты можешь говорить с ветром, лишь так ветер может услышать тебя. Бог восхищается свободными за их смелость и мудрость, но ненавидит их за непокорность.
Но не всегда одинокий может быть свободным, чаще всего он такой же раб, как и все остальные.
Ты всё ещё считаешь себя свободным? Ты лжёшь себе и мне. А если нет, то стань моим другом, но лучше врагом. Смертельным врагом…
-6-
Канат.
Как вода сквозь пальцы.
Как ветер в волосах.
Незаметно. Украдкой.
Почти на цыпочках.
Так уходит время.
Ты ощущаешь это, и тебе становится до боли печально от мысли, что как бы ты ни старался, чтобы ты не делал – тебе его не остановить.
И это ощущение уходящего времени даёт тебе звук рвущейся струны на ноте смены эпох.
Смены эпох твоей, да и многих других жизней.
Волком ты чувствуешь этот запах.
Запах чего-то близкого, но в то же время далёкого.
Того, что уже рядом, но и того, что тебе ещё предстоит ждать.
И вот ты стоишь перед зеркалом, пристально смотришь в отражение, вглядываешься…
И пытаешься разглядеть: «А что же там?»
Боязно и трепетно.
Лакомо и ломко.
Широко и тонко.
Нить…
Канат.
А ты на нём.
Плясун. Канатный плясун.
Канатный плясун, который пытается разглядеть будущее.
Бред.
