Во что ты, дура, выросла – в это чудо, что не выносит мейлы и ай-си-кью?
И говорит: «Я часик ещё побуду», и виновато просит: «Давай, спою?».
(А петь не может вовсе, ещё при этом гитару носит гордо, как красный стяг).
Но любит думать: стану совсем поэтом, и всё, конечно, будет совсем не так.

Ещё три дня и всё, и апрель наступит, завертит время тысячью веретён.
Тебя вообще так мало народу любит, ну есть и есть, а нет – да из сердца вон.
А кто любил – так всем уже надоела гитарой этой, рифмами и нытьём.
Родиться, девочка, это ещё полдела, и цель была, как видишь, совсем не в том.

Сейчас программа-максимум – выжить к лету и убедиться в том, что была права.
Ох, как же одинаковы все советы, что люди очень любят тебе давать.
Да ты не злись, mon cher, ты сама такая, да и вообще не слушай, нашла кого.
Ты видишь журавлей золотую стаю и ненавидишь всех их до одного.

Ори, размазывай по конопатой роже слепые слёзы, бей кулаками в пол,
Ну сколько можно, боже, одно и тоже, который вечер так вот уже прошёл.
Ты можешь выбрать правильную дорогу и можешь жить так круто, что просто ух,
Но только вот боишься ты очень много, и злишься, если это сказали вслух.

А, впрочем, смысл бессильных твоих истерик – не быть закрытой, запертой, ни-ког-да.
Тогда копи отмычки и бейся в двери, а остальное – полная ерунда.

О любви, опять о любви, ну как так жить, а?

Зверёныш, всем искусавший пальцы и не дававший себя лечить – теперь он может играть, смеяться, плести браслеты, терять ключи, живёт теперь горячо и ярко, порой не думает ни о чём, и лучше нет для него подарка, чем ткнуться носом в твоё плечо.
Земля устала, земля промокла, сегодня вечер похож на век. А ты сидишь у окна, где в стёкла колотит поздний весенний снег. Мы помним: лето настанет скоро. Я так упорно топлю печаль в тройном созвучии ре-минора, и мне совсем ничего не жаль.
И полумрак не тревожить светом, и в тишину не бросать слова, уедем, милый, на край планеты – там тишь, безлюдье и острова. На островах зеленеет клевер, танцуют эльфы, шумит прибой. И если ты вдруг пойдёшь на север, я буду двигаться за тобой: идти след в след незаметней тени, беззвучней ветра, быстрее птиц. Мы за границей людских владений, мы там, где нет никаких границ.
Давай пошлём мирозданье к чёрту и сами выстроим новый мир! Чтоб стены с тропами были стёрты, оставлен тонкий, как нить, пунктир, чтоб денег не было, этой дикой, глупейшей выдумки для людей, чтоб там, где пусто – цвели гвоздики и тонкой нежностью пах шалфей, чтоб краски были для неба тоже – какой захочешь, такой раскрась... хотя, пожалуй, давай попозже, я здесь-то толком не обжилась.
Я закрываю глаза и вижу цветные сны о большой земле, а лето с каждой минутой ближе, и бисер – радуга на столе. Ты мой, ты здесь, приручивший птицу, не запрещающий ей летать. Легко довериться, покориться, тебе не стыдно при-над-ле-жать. Дышу от счастья как можно тише, не надо больше мне никого. Ты слышишь, господи? Если слышишь, я умоляю – храни его.