С Рождеством вас, лирушного, члены, сообщества!
Счастья, света, добра и мира на ваши великие головы!

IV
Все три девицы Епанчины были барышни здоровые, цветущие, рослые, с удивительными плечами, с мощною грудью, с сильными, почти как у мужчин, руками, и, конечно вследствие своей силы и здоровья, любили иногда хорошо покушать, чего вовсе и не желали скрывать. Маменька их, генеральша Лизавета Прокофьевна, иногда косилась на откровенность их аппетита, но так как иные мнения ее, несмотря на всю наружную почтительность, с которою принимались дочерьми, в сущности, давно уже потеряли первоначальный и бесспорный авторитет между ними, и до такой даже степени, что установившийся согласный конклав трех девиц сплошь да рядом начинал пересиливать, то и генеральша, в видах собственного достоинства, нашла удобнее не спорить и уступать. Правда, характер весьма часто не слушался и не подчинялся решениям благоразумия; Лизавета Прокофьевна становилась с каждым годом всё капризнее и нетерпеливее, стала даже какая-то чудачка, но так как под рукой все-таки оставался весьма покорный и приученный муж, то излишнее и накопившееся изливалось обыкновенно на его голову, а затем гармония в семействе восстановлялась опять, и всё шло как не надо лучше.
Генеральша, впрочем, и сама не теряла аппетита и обыкновенно, в половине первого, принимала участие в обильном завтраке, похожем почти на обед, вместе с дочерьми. По чашке кофею выпивалось барышнями еще раньше, ровно в десять часов, в постелях, в минуту пробуждения. Так им полюбилось и установилось раз навсегда. В половине же первого накрывался стол в маленькой столовой, близ мамашиных комнат, и к этому семейному и интимному завтраку являлся иногда и сам генерал, если позволяло время. Кроме чаю, кофею, сыру, меду, масла, особых оладий, излюбленных самою генеральшей, котлет и прочего, подавался даже крепкий горячий бульон. В то утро, в которое начался наш рассказ, всё семейство собралось в столовой в ожидании генерала, обещавшего явиться к половине первого. Если б он опоздал хоть минуту, за ним тотчас же послали бы; но он явился аккуратно. Подойдя поздороваться с супругой и поцеловать у ней ручку, он заметил в лице ее на этот раз что-то слишком особенное. И хотя он еще накануне предчувствовал, что так именно и будет сегодня по одному «анекдоту» (как он сам по привычке своей выражался), и, уже засыпая вчера, об этом беспокоился, но все-таки теперь опять струсил. Дочери подошли с ним поцеловаться; тут хотя и не сердились на него, но все-таки и тут было тоже как бы что-то особенное. Правда, генерал, по некоторым обстоятельствам, стал излишне подозрителен; но так как он был отец и супруг опытный и ловкий, то тотчас же и взял свои меры.
Может быть, мы не очень повредим выпуклости нашего рассказа, если остановимся здесь и прибегнем к помощи некоторых пояснений для прямой и точнейшей постановки тех отношений и обстоятельств, в которых мы находим семейство генерала Епанчина в начале нашей повести. Мы уже сказали сейчас, что сам генерал хотя был человек и не очень образованный, а, напротив, как он сам выражался о себе, «человек самоучный», но был, однако же, опытным супругом и ловким отцом. Между прочим, он принял систему не торопить дочерей своих замуж, то есть не «висеть у них над душой» и не беспокоить их слишком томлением своей родительской любви об их счастии, как невольно и естественно происходит сплошь да рядом даже в самых умных семействах, в которых накопляются взрослые дочери. Он даже достиг того, что склонил и Лизавету Прокофьевну к своей системе, хотя дело вообще было трудное, — трудное потому, что и неестественное; но аргументы генерала были чрезвычайно значительны, основывались на осязаемых фактах. Да и предоставленные вполне своей воле и своим решениям невесты, натурально, принуждены же будут наконец взяться сами за ум, и тогда дело загорится, потому что возьмутся за дело охотой, отложив капризы и излишнюю разборчивость; родителям оставалось бы только неусыпнее и как можно неприметнее наблюдать, чтобы не произошло какого-нибудь странного выбора или неестественного уклонения, а затем, улучив надлежащий момент, разом помочь всеми силами и направить дело всеми влияниями. Наконец, уж одно то, что с каждым годом, например, росло в геометрической прогрессии их состояние и общественное значение; следственно, чем больше уходило время, тем более выигрывали и дочери, даже как невесты. Но среди всех этих неотразимых фактов наступил и еще один факт: старшей дочери, Александре, вдруг и совсем почти неожиданно (как и всегда это так бывает), минуло двадцать пять лет. Почти в то же самое время и Афанасий Иванович Тоцкий, человек высшего света, с высшими связями и необыкновенного богатства, опять обнаружил свое старинное желание жениться. Это был человек лет пятидесяти пяти, изящного характера, с необыкновенною утонченностию вкуса. Ему хотелось жениться хорошо; ценитель красоты он был чрезвычайный. Так как с некоторого времени он с генералом Епанчиным состоял в необыкновенной дружбе, особенно усиленной взаимным участием в некоторых финансовых предприятиях, то и сообщил ему, так сказать, прося дружеского совета и руководства: возможно или нет предложение о браке с одною из его дочерей? В тихом и прекрасном течении семейной жизни генерала Епанчина наступал очевидный переворот.
Бесспорною красавицей в семействе, как уже сказано было, была младшая, Аглая. Но даже сам Тоцкий, человек чрезвычайного эгоизма, понял, что не тут ему надо искать и что Аглая не ему предназначена. Может быть, несколько слепая любовь и слишком горячая дружба сестер и преувеличивали дело, но судьба Аглаи предназначалась между ними, самым искренним образом, быть не просто судьбой, а возможным идеалом земного рая. Будущий муж Аглаи должен был быть обладателем всех совершенств и успехов, не говоря уже о богатстве. Сестры даже положили между собой, и как-то без особенных лишних слов, о возможности, если надо, пожертвования с их стороны в пользу Аглаи: приданое для Аглаи предназначалось колоссальное и из ряду вон. Родители знали об этом соглашении двух старших сестер, и потому, когда Тоцкий попросил совета, между ними почти и сомнений не было, что одна из старших сестер наверно не откажется увенчать их желания, тем более что Афанасий Иванович не мог затрудниться насчет приданого. Предложение же Тоцкого сам генерал оценил тотчас же, с свойственным ему знанием жизни, чрезвычайно высоко. Так как и сам Тоцкий наблюдал покамест, по некоторым особым обстоятельствам, чрезвычайную осторожность в своих шагах и только еще сондировал дело, то и родители предложили дочерям на вид только еще самые отдаленные предположения. В ответ на это было получено от них, тоже хоть не совсем определенное, но по крайней мере успокоительное заявление, что старшая, Александра, пожалуй, и не откажется. Это была девушка хотя и с твердым характером, но добрая, разумная и чрезвычайно уживчивая; могла выйти за Тоцкого даже охотно, и если бы дала слово, то исполнила бы его честно. Блеска она не любила, не только не грозила хлопотами и крутым переворотом, но могла даже усладить и успокоить жизнь. Собой она была очень хороша, хотя и не так эффектна. Что могло быть лучше для Тоцкого?
И однако же, дело продолжало идти всё еще ощупью. Взаимно и дружески между Тоцким и генералом положено было избегать всякого формального и безвозвратного шага. Даже родители всё еще не начинали говорить с дочерьми совершенно открыто; начинался как будто и диссонанс: генеральша Епанчина, мать семейства, становилась почему-то недовольною, а это было очень важно. Тут было одно мешавшее всему обстоятельство, один мудреный и хлопотливый случай, из-за которого всё дело могло расстроиться безвозвратно.
Этот мудреный и хлопотливый «случай» (как выражался сам Тоцкий) начался очень давно, лет восемнадцать этак назад. Рядом с одним из богатейших поместий Афанасия Ивановича, в одной из срединных губерний, бедствовал один мелкопоместный и беднейший помещик. Это был человек замечательный по своим беспрерывным и анекдотическим неудачам, — один отставной офицер, хорошей дворянской фамилии, и даже в этом отношении почище Тоцкого, некто Филипп Александрович Барашков. Весь задолжавшийся и заложившийся, он успел уже наконец после каторжных, почти мужичьих трудов устроить кое-как свое маленькое хозяйство удовлетворительно. При малейшей удаче он необыкновенно ободрялся. Ободренный и просиявший надеждами, он отлучился на несколько дней в свой, уездный городок, чтобы повидаться и, буде возможно, столковаться окончательно с одним из главнейших своих кредиторов. На третий день по прибытии его в город явился к нему из его деревеньки его староста, верхом, с обожженною щекой и обгоревшею бородой, и возвестил ему, что «вотчина сгорела», вчера, в самый полдень, причем «изволили сгореть и супруга, а деточки целы остались». Этого сюрприза даже и Барашков, приученный к «синякам фортуны», не мог вынести; он сошел с ума и чрез месяц помер в горячке. Сгоревшее имение, с разбредшимися по миру мужиками, было продано за долги; двух же маленьких девочек, шести и семи лет, детей Барашкова, по великодушию своему, принял на свое иждивение и воспитание Афанасий Иванович Тоцкий. Они стали воспитываться вместе с детьми управляющего Афанасия Ивановича, одного отставного и многосемейного чиновника и притом немца. Вскоре осталась одна только девочка, Настя, а младшая умерла от коклюша; Тоцкий же вскоре совсем и забыл о них обеих, проживая за границей. Лет пять спустя, однажды, Афанасий Иванович, проездом, вздумал заглянуть в свое поместье и вдруг заметил в деревенском своем доме, в семействе своего немца, прелестного ребенка, девочку лет двенадцати, резвую, милую, умненькую и обещавшую необыкновенную красоту; в этом отношении Афанасий Иванович был знаток безошибочный. В этот раз он пробыл в поместье всего несколько дней, но успел распорядиться; в воспитании девочки произошла значительная перемена: приглашена была почтенная и пожилая гувернантка, опытная в высшем воспитании девиц, швейцарка, образованная и преподававшая, кроме французского языка, и разные науки. Она поселилась в деревенском доме, и воспитание маленькой Настасьи приняло чрезвычайные размеры. Ровно чрез четыре года это воспитание кончилось; гувернантка уехала, а за Настей приехала одна барыня, тоже какая-то помещица и тоже соседка господина Тоцкого по имению, но уже в другой, далекой губернии, и взяла Настю с собой вследствие инструкции и полномочия от Афанасия Ивановича. В этом небольшом поместье оказался тоже, хотя и небольшой, только что отстроенный деревянный дом; убран он был особенно изящно, да и деревенька, как нарочно, называлась сельцо Отрадное. Помещица привезла Настю прямо в этот тихий домик, и так как сама она, бездетная вдова, жила всего в одной версте, то и сама поселилась вместе с Настей. Около Насти явилась старуха ключница и молодая, опытная горничная. В доме нашлись музыкальные инструменты, изящная девичья библиотека, картины, эстампы, карандаши, кисти, краски, удивительная левретка, а чрез две недели пожаловал и сам Афанасий Иванович... С тех пор он как-то особенно полюбил эту глухую степную свою деревеньку, заезжал каждое лето, гостил по два, даже по три месяца, и так прошло довольно долгое время, года четыре, спокойно и счастливо, со вкусом и изящно.
Однажды случилось, что как-то в начале зимы, месяца четыре спустя после одного из летних приездов Афанасия Ивановича в Отрадное, заезжавшего на этот раз всего только на две недели, пронесся слух, или, лучше сказать, дошел как-то слух до Настасьи Филипповны, что Афанасий Иванович в Петербурге женится на красавице, на богатой, на знатной, — одним словом, делает солидную и блестящую партию. Слух этот оказался потом не во всех подробностях верным: свадьба и тогда была еще только в проекте, и всё еще было очень неопределенно, но в судьбе Настасьи Филипповны все-таки произошел с этого времени чрезвычайный переворот. Она вдруг выказала необыкновенную решимость и обнаружила самый неожиданный характер. Долго не думая, она бросила свой деревенский домик и вдруг явилась в Петербург, прямо к Тоцкому, одна-одинехонька. Тот изумился, начал было говорить; но вдруг оказалось, почти с первого слова, что надобно совершенно изменить слог, диапазон голоса, прежние темы приятных и изящных разговоров, употреблявшиеся доселе с таким успехом, логику — всё, всё, всё! Перед ним сидела совершенно другая женщина, нисколько не похожая на ту, которую он знал доселе и оставил всего только в июле месяце, в сельце Отрадном.
Эта новая женщина, оказалось, во-первых, необыкновенно много знала и понимала, — так много, что надо было глубоко удивляться, откуда могла она приобрести такие сведения, выработать в себе такие точные понятия. (Неужели из своей девичьей библиотеки?). Мало того, она даже юридически чрезвычайно много понимала и имела положительное знание если не света, то о том по крайней мере, как некоторые дела текут на свете; во-вторых, это был совершенно не тот характер, как прежде, то есть не что-то робкое, пансионски неопределенное, иногда очаровательное по своей оригинальной резвости и наивности, иногда грустное и задумчивое, удивленное, недоверчивое плачущее и беспокойное.
Нет: тут хохотало пред ним и кололо его ядовитейшими сарказмами необыкновенное и неожиданное существо, прямо заявившее ему, что никогда оно не имело к нему в своем сердце ничего, кроме глубочайшего презрения, презрения до тошноты, наступившего тотчас же после первого удивления. Эта новая женщина объявляла, что ей в полном смысле всё равно будет, если он сейчас же и на ком угодно женится, но что она приехала не позволить ему этот брак, и не позволить по злости, единственно потому, что ей так хочется, и что, следственно, так и быть должно, — «ну, хоть для того, чтобы мне только посмеяться над тобой вволю, потому что теперь и я наконец смеяться хочу».
Так по крайней мере она выражалась; всего, что было у ней на уме, она, может быть, и не высказала. Но покамест новая Настасья Филипповна хохотала и всё это излагала, Афанасий Иванович обдумывал про себя это дело и по возможности приводил в порядок несколько разбитые свои мысли. Это обдумывание продолжалось немало времени; он вникал и решался окончательно почти две недели; но через две недели его решение было принято. Дело в том, что Афанасию Ивановичу в то время было уже около пятидесяти лет, и человек он был в высшей степени солидный и установившийся. Постановка его в свете и в обществе давным-давно совершилась на самых прочных основаниях. Себя, свой покой и комфорт он любил и ценил более всего на свете, как и следовало в высшей степени порядочному человеку. Ни малейшего нарушения, ни малейшего колебания не могло быть допущено в том, что всею жизнью устанавливалось и приняло такую прекрасную форму. С другой стороны, опытность и глубокий взгляд на вещи подсказали Тоцкому очень скоро и необыкновенно верно, что он имеет теперь дело с существом совершенно из ряду вон, что это именно такое существо, которое не только грозит, но и непременно сделает, и, главное, ни пред чем решительно не остановится, тем более что решительно ничем в свете не дорожит, так что даже и соблазнить его невозможно. Тут, очевидно, было что-то другое, подразумевалась какая-то душевная и сердечная бурда, — что-то вроде какого-то романического негодования бог знает на кого и за что, какого-то ненасытимого чувства презрения, совершенно выскочившего из мерки, — одним словом, что-то в высшей степени смешное и недозволенное в порядочном обществе и с чем встретиться для всякого порядочного человека составляет чистейшее божие наказание. Разумеется, с богатством и со связями Тоцкого можно было тотчас же сделать какое-нибудь маленькое и совершенно невинное злодейство, чтоб избавиться от неприятности. С другой стороны, было очевидно, что и сама Настасья Филипповна почти ничего не в состоянии сделать вредного, в смысле, например, хоть юридическом; даже и скандала не могла бы сделать значительного, потому что так легко ее можно было всегда ограничить. Но всё это в таком только случае, если бы Настасья Филипповна решилась действовать, как все и как вообще в подобных случаях действуют, не выскакивая слишком эксцентрично из мерки. Но тут-то и пригодилась Тоцкому его верность взгляда: он сумел разгадать, что Настасья Филипповна и сама отлично понимает, как безвредна она в смысле юридическом, но что у ней совсем другое на уме и... в сверкавших глазах ее. Ничем не дорожа, а пуще всего собой (нужно было очень много ума и проникновения, чтобы догадаться в эту минуту, что она давно уже перестала дорожить собой, и чтоб ему, скептику и светскому цинику, поверить серьезности этого чувства), Настасья Филипповна в состоянии была самое себя погубить, безвозвратно и безобразно, Сибирью и каторгой, лишь бы надругаться над человеком, к которому она питала такое бесчеловечное отвращение. Афанасий Иванович никогда не скрывал, что он был несколько трусоват или, лучше сказать, в высшей степени консервативен. Если б он знал, например, что его убьют под венцом или произойдет что-нибудь в этом роде, чрезвычайно неприличное, смешное и непринятое в обществе, то он, конечно бы, испугался, но при этом не столько того, что его убьют и ранят до крови или плюнут всепублично в лицо и пр., и пр., а того, что это произойдет с ним в такой неестественной и неприятной форме. А ведь Настасья Филипповна именно это и пророчила, хотя еще и молчала об этом; он знал, что она в высшей степени его понимала и изучила, а следственно, знала, чем в него и ударить. А так как свадьба действительно была еще только в намерении, то Афанасий Иванович смирился и уступил Настасье Филипповне.
Решению его помогло и еще одно обстоятельство: трудно было вообразить себе, до какой степени не походила эта новая Настасья Филипповна на прежнюю лицом. Прежде это была только очень хорошенькая девочка, а теперь... Тоцкий долго не мог простить себе, что он четыре года глядел и не разглядел. Правда, много значит и то, когда с обеих сторон, внутренно и внезапно, происходит переворот. Он припоминал, впрочем, и прежде мгновения, когда иногда странные мысли приходили ему при взгляде, например, на эти глаза: как бы предчувствовался в них какой-то глубокий и таинственный мрак. Этот взгляд глядел — точно задавал загадку. В последние два года он часто удивлялся изменению цвета лица Настасьи Филипповны: она становилась ужасно бледна и — странно — даже хорошела от этого. Тоцкий, который, как все погулявшие на своем веку джентльмены, с презрением смотрел вначале, как дешево досталась ему эта нежившая душа, в последнее время несколько усумнился в своем взгляде. Во всяком случае, у него положено было еще прошлою весной, в скором времени, отлично и с достатком выдать Настасью Филипповну замуж за какого-нибудь благоразумного и порядочного господина, служащего в другой губернии. (О, как ужасно и как зло смеялась над этим теперь Настасья Филипповна!). Но теперь Афанасий Иванович, прельщенный новизной, подумал даже, что он мог бы вновь эксплуатировать эту женщину. Он решился поселить Настасью Филипповну в Петербурге и окружить роскошным комфортом. Если не то, так другое: Настасьей Филипповной можно было щегольнуть и даже потщеславиться в известном кружке. Афанасий же Иванович так дорожил своею славой по этой части.
Прошло уже пять лет петербургской жизни, и, разумеется, в такой срок многое определилось. Положение Афанасия Ивановича было неутешительное; всего хуже было то, что он, струсив раз, уже никак потом не мог успокоиться. Он боялся — и даже сам не знал чего, — просто боялся Настасьи Филипповны. Некоторое время, в первые-два года, он стал было подозревать, что Настасья Филипповна сама желает вступить с ним в брак, но молчит из необыкновенного тщеславия и ждет настойчивого его предложения. Претензия была бы странная; Афанасий Иванович морщился и тяжело задумывался. К большому и (таково сердце человека!) к несколько неприятному своему изумлению, он вдруг, по одному случаю, убедился, что если бы даже он и сделал предложение, то его бы не приняли. Долгое время он не понимал этого. Ему показалось возможным одно только объяснение, что гордость «оскорбленной и фантастической женщины» доходит уже до такого исступления, что ей скорее приятнее высказать раз свое презрение в отказе, чем навсегда определить свое положение и достигнуть недосягаемого величия. Хуже всего было то, что Настасья Филипповна ужасно много взяла верху. На интерес тоже не поддавалась, даже на очень крупный, и хотя приняла предложенный ей комфорт, но жила очень скромно и почти ничего в эти пять лет не скопила. Афанасий Иванович рискнул было на очень хитрое средство, чтобы разбить свои цепи: неприметно и искусно он стал соблазнять ее, чрез ловкую помощь, разными идеальнейшими соблазнами; но олицетворенные идеалы: князья, гусары, секретари посольств, поэты, романисты, социалисты даже — ничто не произвело никакого впечатления на Настасью Филипповну, как будто у ней вместо сердца был камень, а чувства иссохли и вымерли раз навсегда. Жила она больше уединенно, читала, даже училась, любила музыку. Знакомств имела мало: она всё зналась с какими-то бедными и смешными чиновницами, знала двух каких-то актрис, каких-то старух, очень любила многочисленное семейство одного почтенного учителя, и в семействе этом и ее очень любили и с удовольствием принимали. Довольно часто по вечерам сходились к ней пять-шесть человек знакомых, не более. Тоцкий являлся очень часто и аккуратно. В последнее время не без труда познакомился с Настасьей Филипповной генерал Епанчин. В то же время совершенно легко и без всякого труда познакомился с ней и один молодой чиновник, по фамилии Фердыщенко, очень неприличный и сальный шут, с претензиями на веселость и выпивающий. Был знаком один молодой и странный человек, по фамилии Птицын, скромный, аккуратный и вылощенный, происшедший из нищеты и сделавшийся ростовщиком. Познакомился, наконец, и Гаврила Ардалионович... Кончилось тем, что про Настасью Филипповну установилась странная слава: о красоте ее знали все, но и только; никто не мог ничем похвалиться, никто не мог ничего рассказать. Такая репутация, ее образование, изящная манера, остроумие — всё это утвердило Афанасия Ивановича окончательно на известном плане. Тут-то и начинается тот момент, с которого принял в этой истории такое деятельное и чрезвычайное участие сам генерал Епанчин.
Когда Тоцкий так любезно обратился к нему за дружеским советом насчет одной из его дочерей, то тут же, самым благороднейшим образом, сделал полнейшие и откровенные признания. Он открыл, что решился уже не останавливаться ни пред какими средствами, чтобы получить свою свободу; что он не успокоился бы, если бы Настасья Филипповна даже сама объявила ему, что впредь оставит его в полном покое; что ему мало слов, что ему нужны самые полные гарантии. Столковались и решились действовать сообща. Первоначально положено было испытать средства самые мягкие и затронуть, так сказать, одни «благородные струны сердца». Оба приехали к Настасье Филипповне, и Тоцкий прямехонько начал с того, что объявил ей о невыносимом ужасе своего положения; обвинил он себя во всем; откровенно сказал, что не может раскаяться в первоначальном поступке с нею, потому что он сластолюбец закоренелый и в себе не властен, но что теперь он хочет жениться и что вся судьба этого в высшей степени приличного и светского брака в ее руках; одним словом, что он ждет всего от ее благородного сердца. Затем стал говорить генерал Епанчин, в своем качестве отца, и говорил резонно, избегнул трогательного, упомянул только, что вполне признает ее право на решение судьбы Афанасия Ивановича, ловко щегольнул собственным смирением, представив на вид, что судьба его дочери, а может быть и двух других дочерей, зависит теперь от ее же решения. На вопрос Настасьи Филипповны: «Чего именно от нее хотят?» — Тоцкий с прежнею, совершенно обнаженною прямотой признался ей, что он так напуган еще пять лет назад, что не может даже и теперь совсем успокоиться, до тех пор пока Настасья Филипповна сама не выйдет за кого-нибудь замуж. Он тотчас же прибавил, что просьба эта была бы, конечно, с его стороны нелепа, если б он не имел насчет ее некоторых оснований. Он очень хорошо заметил и положительно узнал, что молодой человек, очень хорошей фамилии, живущий в самом достойном семействе, а именно Гаврила Ардалионович Иволгин, которого она знает и у себя принимает, давно уже любит ее всею силой страсти и, конечно, отдал бы половину жизни за одну надежду приобресть ее симпатию. Признания эти Гаврила Ардалионович сделал ему, Афанасию Ивановичу, сам, и давно уже, по-дружески и от чистого молодого сердца, и что об этом давно уже знает и Иван Федорович, благодетельствующий молодому человеку. Наконец, если только он, Афанасий Иванович, не ошибается, любовь молодого человека давно уже известна самой Настасье Филипповне, и ему показалось даже, что она смотрит на эту любовь снисходительно. Конечно, ему всех труднее говорить об этом. Но если Настасья Филипповна захотела бы допустить в нем, в Тоцком, кроме эгоизма и желания устроить свою собственную участь, хотя несколько желания добра и ей, то поняла бы, что ему давно странно и даже тяжело смотреть на ее одиночество: что тут один только неопределенный мрак, полное неверие в обновление жизни, которая так прекрасно могла бы воскреснуть в любви и в семействе и принять таким образом новую цель; что тут гибель способностей, может быть блестящих, добровольное любование своею тоской, одним словом, даже некоторый романтизм, не достойный ни здравого ума, ни благородного сердца Настасьи Филипповны. Повторив еще раз, что ему труднее других говорить, что не может отказаться от надежды, что Настасья Филипповна не ответит ему презрением, если он выразит свое искреннее желание обеспечить ее участь в будущем и предложит ей сумму в семьдесят пять тысяч рублей. Он прибавил в пояснение, что эта сумма всё равно назначена уже ей в его завещании; одним словом, что тут вовсе не вознаграждение какое-нибудь... и что, наконец, почему же не допустить и не извинить в нем человеческого желания хоть чем-нибудь облегчить свою совесть и т. д., и т. д., всё, что говорится в подобных случаях на эту тему. Афанасий Иванович говорил долго и красноречиво, присовокупив, так сказать мимоходом, очень любопытное сведение, что об этих семидесяти пяти тысячах он заикнулся теперь в первый раз и что о них не знал даже и сам Иван Федорович, который вот тут сидит; одним словом, не знает никто.
Ответ Настасьи Филипповны изумил обоих друзей.
Не только не было заметно в ней хотя бы малейшего появления прежней насмешки, прежней вражды и ненависти, прежнего хохоту, от которого, при одном воспоминании, до сих пор проходил холод по спине Тоцкого, но, напротив, она как будто обрадовалась тому, что может наконец поговорить с кем-нибудь откровенно и по-дружески. Она призналась, что сама давно желала спросить дружеского совета, что мешала только гордость, но что теперь, когда лед разбит, ничего и не могло быть лучше. Сначала с грустною улыбкой, а потом весело и резво рассмеявшись, она призналась, что прежней бури во всяком случае и быть не могло; что она давно уже изменила отчасти свой взгляд на вещи и что хотя и не изменилась в сердце, но все-таки принуждена была очень многое допустить в виде совершившихся фактов; что сделано, то сделано, что прошло, то прошло, так что ей даже странно, что Афанасий Иванович всё еще продолжает быть так напуганным. Тут она обратилась к Ивану Федоровичу и с видом глубочайшего уважения объявила, что она давно уже слышала очень многое об его дочерях и давно уже привыкла глубоко и искренно уважать их. Одна мысль о том, что она могла бы быть для них хоть чем-нибудь полезною, была бы, кажется, для нее счастьем и гордостью. Это правда, что ей теперь тяжело и скучно, очень скучно; Афанасий Иванович угадал мечты ее; она желала бы воскреснуть, хоть не в любви, так в семействе, сознав новую цель; но что о Гавриле Ардалионовиче она почти ничего не может сказать. Кажется, правда, что он ее любит; она чувствует, что могла бы и сама его полюбить, если бы могла поверить в твердость его привязанности; но он очень молод, если даже и искренен; тут решение трудно. Ей, впрочем, нравится больше всего то, что он работает, трудится и один поддерживает всё семейство. Она слышала, что он человек с энергией, с гордостью, хочет карьеры, хочет пробиться. Слышала тоже, что Нина Александровна Иволгина, мать Гаврилы Ардалионовича, превосходная и в высшей степени уважаемая женщина; что сестра его, Варвара Ардалионовна, очень замечательная и энергичная девушка; она много слышала о ней от Птицына. Она слышала, что они бодро переносят свои несчастия; она очень бы желала с ними познакомиться, но еще вопрос, радушно ли они примут ее в их семью? Вообще она ничего не говорит против возможности этого брака, но об этом еще слишком надо подумать; она желала бы, чтоб ее не торопили. Насчет же семидесяти пяти тысяч — напрасно Афанасий Иванович так затруднялся говорить о них. Она понимает, сама цену деньгам и, конечно, их возьмет. Она благодарит Афанасия Ивановича за его деликатность, за то, что он даже и генералу об этом не говорил, не только Гавриле Ардалионовичу, но, однако ж, почему же и ему не знать об этом заранее? Ей нечего стыдиться за эти деньги, входя в их семью. Во всяком случае, она ни у кого не намерена просить прощения ни в чем и желает, чтоб это знали. Она не выйдет за Гаврилу Ардалионовича, пока не убедится, что ни в нем, ни в семействе его нет какой-нибудь затаенной мысли на ее счет. Во всяком случае, она ни в чем не считает себя виновною, и пусть бы лучше Гаврила Ардалионович узнал, на каких основаниях она прожила все эти пять лет в Петербурге, в каких отношениях к Афанасию Ивановичу и много ли скопила состояния. Наконец, если она и принимает теперь капитал, то вовсе не как плату за свой девичий позор, в котором она не виновата, а просто как вознаграждение за исковерканную судьбу. Под конец она даже так разгорячилась и раздражилась, излагая всё это (что, впрочем, было так естественно), что генерал Епанчин был очень доволен и считал дело оконченным; но раз напуганный Тоцкий и теперь не совсем поверил и долго боялся, нет ли и тут змеи под цветами. Переговоры, однако, начались; пункт, на котором был основан весь маневр обоих друзей, а именно возможность увлечения Настасьи Филипповны к Гане, начал мало-помалу выясняться и оправдываться, так что даже Тоцкий начинал иногда верить в возможность успеха. Тем временем Настасья Филипповна объяснилась с Ганей: слов было сказано очень мало, точно ее целомудрие страдало при этом. Она допускала, однако ж, и дозволяла ему любовь его, но настойчиво объявила, что ничем не хочет стеснять себя; что она до самой свадьбы (если свадьба состоится) оставляет за собой право сказать «нет», хотя бы в самый последний час; совершенно такое же право предоставляет и Гане. Вскоре Ганя узнал положительно, чрез услужливый случай, что недоброжелательство всей его семьи к этому браку и к Настасье Филипповне лично, обнаруживавшееся домашними сценами, уже известно Настасье Филипповне в большой подробности; сама она с ним об этом не заговаривала, хотя он и ждал ежедневно. Впрочем, можно было бы и еще много рассказать из всех историй и обстоятельств, обнаружившихся по поводу этого сватовства и переговоров; но мы и так забежали вперед, тем более что иные из обстоятельств являлись еще в виде слишком неопределенных слухов. Например, будто бы Тоцкий откуда-то узнал, что Настасья Филипповна вошла в какие-то неопределенные и секретные от всех сношения с девицами Епанчиными, — слух совершенно невероятный. Зато другому слуху он невольно верил и боялся его до кошмара: он слышал за верное, что Настасья Филипповна будто бы в высшей степени знает, что Ганя женится только на деньгах, что у Гани душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая и необъятно, не пропорционально ни с чем самолюбивая; что Ганя хотя и действительно страстно добивался победы над Настасьей Филипповной прежде, но когда оба друга решились эксплуатировать эту страсть, начинавшуюся с обеих сторон, в свою пользу и купить Ганю продажей ему Настасьи Филипповны в законные жены, то он возненавидел ее, как свой кошмар. В его душе будто бы странно сошлись страсть и ненависть, и он хотя и дал наконец, после мучительных колебаний, согласие жениться на «скверной женщине», но сам поклялся в душе горько отметить ей за это и «доехать» ее потом, как он будто бы сам выразился. Всё это Настасья Филипповна будто бы знала и что-то втайне готовила. Тоцкий до того было уже струсил, что даже и Епанчину перестал сообщать о своих беспокойствах; но бывали мгновения, что он, как слабый человек, решительно вновь ободрялся и быстро воскресал духом: он ободрился, например, чрезвычайно, когда Настасья Филипповна дала наконец слово обоим друзьям, что вечером, в день своего рождения, скажет последнее слово. Зато самый странный и самый невероятный слух, касавшийся самого уважаемого Ивана Федоровича, увы! всё более и более оказывался верным.
Тут с первого взгляда всё казалось чистейшею дичью. Трудно было поверить, что будто бы Иван Федорович, на старости своих почтенных лет, при своем превосходном уме и положительном знании жизни и пр., и пр., соблазнился сам Настасьей Филипповной, — но так будто бы, до такой будто бы степени, что этот каприз почти походил на страсть. На что он надеялся в этом случае — трудно себе и представить; может быть, даже на содействие самого Гани. Тоцкому подозревалось по крайней мере что-то в этом роде, подозревалось существование какого-то почти безмолвного договора, основанного на взаимном проникновении, между генералом и Ганей. Впрочем, известно, что человек, слишком увлекшийся страстью, особенно если он в летах, совершенно слепнет и готов подозревать надежду там, где вовсе ее и нет; мало того, теряет рассудок и действует, как глупый ребенок, хотя бы и был семи пядей во лбу. Известно было, что генерал приготовил ко дню рождения Настасьи Филипповны от себя в подарок удивительный жемчуг, стоивший огромной суммы, и подарком этим очень интересовался, хотя и знал, что Настасья Филипповна — женщина бескорыстная. Накануне дня рождения Настасьи Филипповны он был как в лихорадке, хотя и ловко скрывал себя. Об этом-то именно жемчуге и прослышала генеральша Епанчина. Правда, Елизавета Прокофьевна уже с давних пор начала испытывать ветреность своего супруга, даже отчасти привыкла к ней; но ведь невозможно же было пропустить такой случай: слух о жемчуге чрезвычайно интересовал ее. Генерал выследил это заблаговременно; еще накануне были сказаны иные словечки; он предчувствовал объяснение капитальное и боялся его. Вот почему ему ужасно не хотелось в то утро, с которого мы начали рассказ, идти завтракать в недра семейства. Еще до князя он положил отговориться делами и избежать. Избежать у генерала иногда значило просто-запросто убежать. Ему хоть один этот день и, главное, сегодняшний вечер хотелось выиграть без неприятностей. И вдруг так кстати пришелся князь. «Точно бог послал!» — подумал генерал про себя, входя к своей супруге.

III
Генерал, Иван Федорович Епанчин, стоял посреди своего кабинета и с чрезвычайным любопытством смотрел на входящего князя, даже шагнул к нему два шага. Князь подошел и отрекомендовался.
— Так-с, — отвечал генерал, — чем же могу служить?
— Дела неотлагательного я никакого не имею; цель моя была просто познакомиться с вами. Не желал бы беспокоить, так как я не знаю ни вашего дня, ни ваших распоряжений... Но я только что сам из вагона... приехал из Швейцарии...
Генерал чуть-чуть было усмехнулся, но подумал и приостановился; потом еще подумал, прищурился, оглядел еще раз своего гостя с ног до головы, затем быстро указал ему стул, сам сел несколько наискось и в нетерпеливом ожидании повернулся к князю. Ганя стоял в углу кабинета, у бюро, и разбирал бумаги.
— Для знакомств вообще я мало времени имею, — сказал генерал, — но так как вы, конечно, имеете свою цель, то...
— Я так и предчувствовал, — перебил князь, — что вы непременно увидите в посещении моем какую-нибудь особенную цель. Но, ей-богу, кроме удовольствия познакомиться, у меня нет никакой частной цели.
— Удовольствие, конечно, и для меня чрезвычайное, но не всё же забавы, иногда, знаете, случаются и дела... Притом же я никак не могу до сих пор разглядеть между нами общего... так сказать, причины...
— Причины нет, бесспорно, и общего, конечно, мало. Потому что если я князь Мышкин и ваша супруга из нашего рода, то это, разумеется, не причина. Я это очень понимаю. Но, однако ж, весь-то мой повод в этом только и заключается. Я года четыре в России не был, с лишком; да и что я выехал: почти не в своем уме! И тогда ничего не знал, а теперь еще пуще. В людях хороших нуждаюсь; даже вот и дело одно имею и не знаю, куда сунуться. Еще в Берлине подумал: «Это почти родственники, начну с них; может быть, мы друг другу и пригодимся, они мне, я им, — если они люди хорошие». А я слышал, что вы люди хорошие.
— Очень благодарен-с, — удивлялся генерал, — позвольте узнать, где остановились?
— Я еще нигде не остановился.
— Значит, прямо из вагона ко мне? И... с поклажей?
— Да со мной поклажи всего один маленький узелок с бельем, и больше ничего; я его в руке обыкновенно несу. Я номер успею и вечером занять.
— Так вы всё еще имеете намерение номер занять?
— О да, конечно.
— Судя по вашим словам, я было подумал, что вы уж так прямо ко мне.
— Это могло быть, но не иначе как по вашему приглашению. Я же, признаюсь, не остался бы и по приглашению, не почему-либо, а так... по характеру.
— Ну, стало быть, и кстати, что я вас не пригласил и не приглашаю. Позвольте еще, князь, чтоб уж разом всё разъяснить: так как вот мы сейчас договорились, что насчет родственности между нами и слова не может быть, — хотя мне, разумеется, весьма было бы лестно, — то, стало быть...
— То, стало быть, вставать и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но так я и думал, что у нас непременно именно это и выйдет, как теперь вышло. Что ж, может быть, оно так и надо... Да и тогда мне тоже на письмо не ответили... Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.
Взгляд князя был до того ласков в эту минуту, а улыбка его до того без всякого оттенка хотя бы какого-нибудь затаенного неприязненного ощущения, что генерал вдруг остановился и как-то вдруг другим образом посмотрел на своего гостя; вся перемена взгляда совершилась в одно мгновение.
— А знаете, князь, — сказал он совсем почти другим голосом, — ведь я вас все-таки не знаю, да и Елизавета Прокофьевна, может быть, захочет посмотреть на однофамильца... Подождите, если у вас время терпит.
— О, у меня время терпит; у меня время совершенно мое (и князь тотчас же поставил свою мягкую, кругло-полую шляпу на стол). Я, признаюсь, так и рассчитывал, что, может быть, Елизавета Прокофьевна вспомнит, что я ей писал. Давеча ваш слуга, когда я у вас там дожидался, подозревал, что я на бедность пришел к вам просить; я это заметил, а у вас, должно быть, на этот счет строгие инструкции; но я, право, не за этим, а, право, для того только, чтобы с людьми сойтись. Вот только думаю немного, что я вам помешал, и это меня беспокоит.
— Вот что, князь, — сказал генерал с веселою улыбкой, — если вы в самом деле такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй, и приятно будет познакомиться; только видите, я человек занятой, и вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть и подписать, а потом отправлюсь к его сиятельству, а потом на службу, так и выходит, что я хоть и рад людям... хорошим то есть... но... Впрочем, я так убежден, что вы превосходно воспитаны, что... А сколько вам лет, князь?
— Двадцать шесть.
— Ух! А я думал, гораздо меньше.
— Да, говорят, у меня лицо моложавое. А не мешать вам я научусь и скоро пойму, потому что сам очень не люблю мешать... И, наконец, мне кажется, мы такие розные люди на вид... по многим обстоятельствам, что у нас, пожалуй, и не может быть много точек общих, но, знаете, я в эту последнюю идею сам не верю, потому очень часто только так кажется, что нет точек общих, а они очень есть... это от лености людской происходит, что люди так промеж собой на глаз сортируются и ничего не могут найти... А впрочем, я, может быть, скучно начал? Вы, как будто...
— Два слова-с: имеете вы хотя бы некоторое состояние? Или, может быть, какие-нибудь занятия намерены предпринять? Извините, что я так...
— Помилуйте, я ваш вопрос очень ценю и понимаю. Никакого состояния покамест я не имею и никаких занятий, тоже покамест, а надо бы-с. А деньги теперь у меня были чужие, мне дал Шнейдер, мой профессор, у которого я лечился и учился в Швейцарии, на дорогу, и дал ровно вплоть, так что теперь, например, у меня всего денег несколько копеек осталось. Дело у меня, правда, есть одно, и я нуждаюсь в совете, но...
— Скажите, чем же вы намереваетесь покамест прожить и какие были ваши намерения? — перебил генерал.
— Трудиться как-нибудь хотел.
— О, да вы философ; а впрочем... знаете за собой таланты, способности, хотя бы некоторые, то есть из тех, которые насущный хлеб дают? Извините опять...
— О, не извиняйтесь. Нет-с, я думаю, что не имею ни талантов, ни особых способностей; даже напротив, потому что я больной человек и правильно не учился. Что же касается до хлеба, то мне кажется...
Генерал опять перебил и опять стал расспрашивать. Князь снова рассказал всё, что было уже рассказано. Оказалось, что генерал слышал о покойном Павлищеве и даже знавал лично. Почему Павлищев интересовался его воспитанием, князь и сам не мог объяснить, — впрочем, просто, может быть, по старой дружбе с покойным отцом его. Остался князь после родителей еще малым ребенком, всю жизнь проживал и рос по деревням, так как и здоровье его требовало сельского воздуха. Павлищев доверил его каким-то старым помещицам, своим родственницам; для него нанималась сначала гувернантка, потом гувернер; он объявил, впрочем, что хотя и всё помнит, но мало может удовлетворительно объяснить, потому что во многом не давал себе отчета. Частые припадки его болезни сделали из него совсем почти идиота (князь так и сказал «идиота»). Он рассказал, наконец, что Павлищев встретился однажды в Берлине с профессором Шнейдером, швейцарцем, который занимается именно этими болезнями, имеет заведение в Швейцарии, в кантоне Валлийском, лечит по своей методе холодною водой, гимнастикой, лечит и от идиотизма и от сумасшествия, при этом обучает и берется вообще за духовное развитие; что Павлищев отправил его к нему в Швейцарию лет назад около пяти, а сам два года тому назад умер, внезапно, не сделав распоряжений; что Шнейдер держал и долечивал его еще года два; что он его не вылечил, но очень много помог, и что, наконец, по его собственному желанию и по одному встретившемуся обстоятельству, отправил его теперь в Россию.
Генерал очень удивился.
— И у вас в России никого, решительно никого? — спросил он.
— Теперь никого, но я надеюсь... притом я получил письмо...
— По крайней мере, — перебил генерал, не расслышав о письме, — вы чему-нибудь обучались, и ваша болезнь не помешает вам занять какое-нибудь, например, нетрудное место, в какой-нибудь службе?
— О, наверно не помешает. И насчет места я бы очень даже желал, потому что самому хочется посмотреть, к чему я способен. Учился же я все четыре года постоянно, хотя и не совсем правильно, а так, по особой его системе, и при этом очень много русских книг удалось прочесть.
— Русских книг? Стало быть, грамоту знаете и писать без ошибок можете?
— О, очень могу.
— Прекрасно-с; а почерк?
— А почерк превосходный. Вот в этом у меня, пожалуй, и талант; в этом я просто каллиграф. Дайте мне, я вам сейчас напишу что-нибудь для пробы, — с жаром сказал князь.
— Сделайте одолжение. И это даже надо... И люблю я эту вашу готовность, князь, вы очень, право, милы.
— У вас же такие славные письменные принадлежности, и сколько у вас карандашей, сколько перьев, какая плотная, славная бумага... И какой славный у вас кабинет! Вот этот пейзаж я знаю; это вид швейцарский. Я уверен, что живописец с натуры писал, и я уверен, что это место я видел: это в кантоне Ури...
— Очень может быть, хотя это и здесь куплено. Ганя, дайте князю бумагу; вот перья и бумага, вот на этот столик пожалуйте. Что это? — обратился генерал к Гане, который тем временем вынул из своего портфеля и подал ему фотографический портрет большого формата, — ба! Настасья Филипповна! Это сама, сама тебе прислала, сама? — оживленно и с большим любопытством спрашивал он Ганю.
— Сейчас, когда я был с поздравлением, дала. Я давно уже просил. Не знаю, уж не намек ли это с ее стороны, что я сам приехал с пустыми руками, без подарка, в такой день, — прибавил Ганя, неприятно улыбаясь.
— Ну нет, — с убеждением перебил генерал, — и какой, право, у тебя склад мыслей! Станет она намекать... да и не интересанка совсем. И притом, чем ты станешь дарить: ведь тут надо тысячи! Разве портретом? А что, кстати, не просила еще она у тебя портрета?
— Нет, еще не просила; да, может быть, и никогда не попросит. Вы, Иван Федорович, помните, конечно, про сегодняшний вечер? Вы ведь из нарочито приглашенных.
— Помню, помню, конечно, и буду. Еще бы, день рождения, двадцать пять лет! Гм... А знаешь, Ганя, я уж, так и быть, тебе открою, приготовься. Афанасию Ивановичу и мне она обещала, что сегодня у себя вечером скажет последнее слово: быть или не быть! Так смотри же, знай.
Ганя вдруг смутился, до того, что даже побледнел немного.
— Она это наверно сказала? — спросил он, и голос его как бы дрогнул.
— Третьего дня слово дала. Мы так приставали оба, что вынудили. Только тебе просила до времени не передавать.
Генерал пристально рассматривал Ганю; смущение Гани ему видимо не нравилось.
— Вспомните, Иван Федорович, — сказал тревожливо и колеблясь Ганя, — что ведь она дала мне полную свободу решенья до тех самых пор, пока не решит сама дела, да и тогда всё еще мое слово за мной...
— Так разве ты... так разве ты... — испугался вдруг генерал.
— Я ничего.
— Помилуй, что же ты с нами-то хочешь делать?
— Я ведь не отказываюсь. Я, может быть, не так выразился...
— Еще бы ты-то отказывался! — с досадой проговорил генерал, не желая даже и сдерживать досады. — Тут, брат, дело уж не в том, что ты не отказываешься, а дело в твоей готовности, в удовольствии, в радости, с которою примешь ее слова... Что у тебя дома делается?
— Да что дома? Дома всё состоит в моей воле, только отец, по обыкновению, дурачится, но ведь это совершенный безобразник сделался; я с ним уж и не говорю, но, однако ж, в тисках держу, и, право, если бы не мать, так указал бы дверь. Мать всё, конечно, плачет; сестра злится, а я им прямо сказал наконец, что я господин своей судьбы и в доме желаю, чтобы меня... слушались. Сестре по крайней мере всё это отчеканил, при матери.
— А я, брат, продолжаю не постигать, — задумчиво заметил генерал, несколько вскинув плечами и немного расставив руки. — Нина Александровна тоже намедни, вот когда приходила-то, помнишь? стонет и охает; «чего вы?» — спрашиваю. Выходит, что им будто бы тут бесчестье. Какое же тут бесчестье, позвольте спросить? Кто в чем может Настасью Филипповну укорить или что-нибудь про нее указать? Неужели то, что она с Тоцким была? Но ведь это такой уже вздор, при известных обстоятельствах особенно! «Вы, говорит, не пустите ее к вашим дочерям?» Ну! Эвона! Ай да Нина Александровна! То есть как это не понимать, как это не понимать...
— Своего положения? — подсказал Ганя затруднившемуся генералу. — Она понимает; вы на нее не сердитесь. Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы в чужие дела не совались. И однако, до сих пор всё тем только у нас в доме и держится, что последнего слова еще не сказано, а гроза грянет. Если сегодня скажется последнее слово, стало быть, и всё скажется.
Князь слышал весь этот разговор, сидя в уголке за своею каллиграфскою пробой. Он кончил, подошел к столу и подал свой листок.
— Так это Настасья Филипповна? — промолвил он, внимательно и любопытно поглядев на портрет. — Удивительно хороша! — прибавил он тотчас же с жаром. На портрете была изображена действительно необыкновенной красоты женщина. Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно простого и изящного фасона; волосы, по-видимому темно-русые, были убраны просто, по-домашнему; глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и как бы высокомерное. Она была несколько худа лицом, может быть, и бледна... Ганя и генерал с изумлением посмотрели на князя...
— Как, Настасья Филипповна! Разве вы уж знаете и Настасью Филипповну? — спросил генерал.
— Да; всего только сутки в России, а уж такую раскрасавицу знаю, — ответил князь и тут же рассказал про свою встречу с Рогожиным и передал весь рассказ его.
— Вот еще новости! — опять затревожился генерал, чрезвычайно внимательно выслушавший рассказ, и пытливо поглядел на Ганю.
— Вероятно, одно только безобразие, — пробормотал тоже несколько замешавшийся Ганя, — купеческий сынок гуляет: Я про него что-то уже слышал.
— Да и я, брат, слышал, — подхватил генерал. — Тогда же, после серег, Настасья Филипповна весь анекдот пересказывала. Да ведь дело-то теперь уже другое. Тут, может быть, действительно миллион сидит и... страсть, безобразная страсть, положим, но все-таки страстью пахнет, а ведь известно, на что эти господа способны, во всем хмелю!.. Гм!.. Не вышло бы анекдота какого-нибудь! — заключил генерал задумчиво.
— Вы миллиона опасаетесь? — осклабился Ганя.
— А ты нет, конечно?
— Как вам показалось, князь, — обратился вдруг к нему Ганя, — что это, серьезный какой-нибудь человек или только так, безобразник? Собственно ваше мнение?
В Гане что-то происходило особенное, когда он задавал этот вопрос. Точно новая и особенная какая-то идея загорелась у него в мозгу и нетерпеливо засверкала в глазах его. Генерал же, который искренно и простосердечно беспокоился, тоже покосился на князя, но как бы не ожидая много от его ответа.
— Не знаю, как вам сказать, — ответил князь, — только мне показалось, что в нем много страсти, и даже какой-то больной страсти. Да он и сам еще совсем как будто больной. Очень может быть, что с первых же дней в Петербурге и опять сляжет, особенно если закутит.
— Так? Вам так показалось? — уцепился генерал за эту идею.
— Да, показалось.
— И, однако ж, этого рода анекдоты могут происходить и не в несколько дней, а еще до вечера, сегодня же, может, что-нибудь обернется, — усмехнулся генералу Ганя.
— Гм!.. Конечно... Пожалуй, а уж тогда всё дело в том, как у ней в голове мелькнет, — сказал генерал.
— А ведь вы знаете, какова она иногда?
— То есть какова же? — вскинулся опять генерал, достигший чрезвычайного расстройства. — Послушай, Ганя, ты, пожалуйста, сегодня ей много не противоречь и постарайся этак, знаешь, быть... одним словом, быть по душе... Гм!.. Что ты так рот-то кривишь? Слушай, Гаврила Ардалионыч, кстати, очень даже кстати будет теперь сказать: из-за чего мы хлопочем? Понимаешь, что я относительно моей собственной выгоды, которая тут сидит, уже давно обеспечен; я так или иначе, а в свою пользу дело решу. Тоцкий решение свое принял непоколебимо, стало быть, и я совершенно уверен. И потому если я теперь желаю чего, так это единственно твоей пользы. Сам посуди; не доверяешь ты, что ли, мне? Притом же ты человек... человек... одним словом, человек умный, и я на тебя понадеялся... а это в настоящем случае, это... это...
— Это главное, — договорил Ганя, опять помогая затруднившемуся генералу и скорчив свои губы в ядовитейшую улыбку, которую уже не хотел скрывать. Он глядел своим воспаленным взглядом прямо в глаза генералу, как бы даже желая, чтобы тот прочел в его взгляде всю его мысль. Генерал побагровел и вспылил.
— Ну да, ум главное! — поддакнул он, резко смотря на Ганю. — И смешной же ты человек, Гаврила Ардалионыч! Ты ведь точно рад, я замечаю, этому купчику, как выходу для себя. Да тут именно чрез ум надо бы с самого начала дойти; тут именно надо понять и... и по ступить с обеих сторон честно и прямо, не то... предуведомить заранее, чтобы не компрометировать других, тем паче что и времени к тому было довольно, и даже еще и теперь его остается довольно (генерал значительно поднял брови), несмотря на то что остается всего только несколько часов... Ты понял? Понял? Хочешь ты или не хочешь, в самом деле? Если не хочешь, скажи, и — милости просим. Никто вас, Гаврила Ардалионыч, не удерживает, никто насильно в капкан не тащит, если вы только видите тут капкан.
— Я хочу, — вполголоса, но твердо промолвил Ганя, потупил глаза и мрачно замолк.
Генерал был удовлетворен. Генерал погорячился, но уж видимо раскаивался, что далеко зашел. Он вдруг оборотился к князю, и, казалось, по лицу его вдруг прошла беспокойная мысль, что ведь князь был тут и всё-таки слышал. Но он мгновенно успокоился: при одном взгляде на князя можно было вполне успокоиться.
— Ого! — вскричал генерал, смотря на образчик каллиграфии, представленный князем, — да ведь это пропись! Да и пропись-то редкая! Посмотри-ка, Ганя, каков талант!
На толстом веленевом листе князь написал средневековым русским шрифтом фразу:
«Смиренный игумен Пафнутий руку приложил».
— Вот это, — разъяснял князь с чрезвычайным удовольствием и одушевлением, — это собственная подпись игумена Пафнутия, со снимка четырнадцатого столетия. Они превосходно подписывались, все эти наши старые игумены и митрополиты, и с каким иногда вкусом, с каким старанием! Неужели у вас нет хоть погодинского издания, генерал? Потом я вот тут написал другим шрифтом: это круглый крупный французский шрифт прошлого столетия, иные буквы даже иначе писались, шрифт площадной, шрифт публичных писцов, заимствованный с их образчиков (у меня был один), — согласитесь сами, что он не без достоинств. Взгляните на эти круглые д, а. Я перевел французский характер в русские буквы, что очень трудно, а вышло удачно. Вот и еще прекрасный и оригинальный шрифт, вот эта фраза: «Усердие всё превозмогает». Это шрифт русский, писарский или, если хотите, военно-писарский. Так пишется казенная бумага к важному лицу, тоже круглый шрифт, славный, черный шрифт, черно написано, но с замечательным вкусом. Каллиграф не допустил бы этих росчерков, или, лучше сказать, этих попыток расчеркнуться, вот этих недоконченных полухвостиков, — замечаете, — а в целом, посмотрите, оно составляет ведь характер, и, право, вся тут военно-писарская душа проглянула: разгуляться бы и хотелось, и талант просится, да воротник военный туго на крючок стянут, дисциплина и в почерке вышла, прелесть! Это недавно меня один образчик такой поразил, случайно нашел, да еще где? в Швейцарии! Ну, вот это простой, обыкновенный и чистейший английский шрифт: дальше уж изящество не может идти, тут всё прелесть, бисер, жемчуг; это законченно; но вот и вариация, и опять французская, я ее у одного французского путешествующего комми заимствовал: тот же английский шрифт, но черная линия капельку почернее и потолще, чем в английском, ан — пропорция света и нарушена; и заметьте тоже: овал изменен, капельку круглее, и вдобавок позволен росчерк, а росчерк — это наиопаснейшая вещь! Росчерк требует необыкновенного вкуса; но если только он удался, если только найдена пропорция, то этакой шрифт ни с чем не сравним, так даже, что можно влюбиться в него.
— Ого! да в какие вы тонкости заходите, — смеялся генерал, — да вы, батюшка, не просто каллиграф, вы артист, а? Ганя?
— Удивительно, — сказал Ганя, — и даже с сознанием своего назначения, — прибавил он, смеясь насмешливо.
— Смейся, смейся, а ведь тут карьера, — сказал генерал. — Вы знаете, князь, к какому лицу мы теперь вам бумаги писать дадим? Да вам прямо можно тридцать пять рублей в месяц положить, с первого шагу. Однако уж половина первого, — заключил он, взглянув на часы, — к делу, князь, потому мне надо поспешить, а сегодня, может, мы с вами не встретимся! Присядьте-ка на минутку; я вам уже изъяснил, что принимать вас очень часто не в состоянии; но помочь вам капельку искренно желаю, капельку разумеется, то есть в виде необходимейшего, а там как уж вам самим будет угодно. Местечко в канцелярии я вам приищу, не тугое, но потребует аккуратности. Теперь-с насчет дальнейшего: в доме, то есть в семействе Гаврилы Ардалионыча Иволгина, вот этого самого молодого моего друга, с которым прошу познакомиться, маменька его и сестрица очистили в своей квартире две-три меблированные комнаты и отдают их отлично рекомендованным жильцам, со столом и прислугой. Мою рекомендацию, я уверен, Нина Александров на примет. Для вас же, князь, это даже больше чем клад, во-первых, потому, что вы будете не один, а, так сказать, в недрах семейства, а, по моему взгляду, вам нельзя с первого шагу очутиться одним в такой столице, как Петербург. Нина Александровна, маменька, и Варвара Ардалионовна, сестрица Гаврилы Ардалионыча, — дамы, которых я уважаю чрезмерно. Нина Александровна, супруга Ардалиона Александровича, отставленного генерала, моего бывшего товарища по первоначальной службе, но с которым я, по некоторым обстоятельствам, прекратил сношения, что, впрочем, не мешает мне в своем роде уважать его. Всё это я вам изъясняю, князь, с тем, чтобы вы поняли, что я вас, так сказать, лично рекомендую, следственно, за вас как бы тем ручаюсь. Плата самая умеренная, и, я надеюсь, жалованье ваше вскорости будет совершенно к тому достаточно. Правда, человеку необходимы и карманные деньги, хотя бы некоторые, но вы не рассердитесь, князь, если я вам замечу, что вам лучше бы избегать карманных денег, да и вообще денег в кармане. Так по взгляду моему на вас говорю. Но так как теперь у вас кошелек совсем пуст, то, для первоначалу, позвольте вам предложить вот эти двадцать пять рублей. Мы, конечно, сочтемся, и если вы такой искренний и задушевный человек, каким кажетесь на словах, то затруднений и тут между нами выйти не может. Если же я вами так интересуюсь, то у меня на ваш счет есть даже некоторая цель; впоследствии вы ее узнаете. Видите, я с вами совершенно просто; надеюсь, Ганя, ты ничего не имеешь против помещения князя в вашей квартире?
— О, напротив! И мамаша будет очень рада... — вежливо и предупредительно подтвердил Ганя.
— У вас ведь, кажется, только еще одна комната и занята. Этот, как его, Ферд... Фер...
— Фердыщенко.
— Ну да; не нравится мне этот ваш Фердыщенко: сальный шут какой-то. И не понимаю, почему его так поощряет Настасья Филипповна? Да он взаправду, что ли, ей родственник?
— О нет, всё это шутка! И не пахнет родственником.
— Ну, черт с ним! Ну, так как же вы, князь, довольны или нет?
— Благодарю вас, генерал, вы поступили со мной как чрезвычайно добрый человек, тем более что я даже и не просил; я не из гордости это говорю; я и действительно не знал, куда голову приклонить. Меня, правда, давеча позвал Рогожин.
— Рогожин? Ну нет; я бы вам посоветовал отечески или, если больше любите, дружески и забыть о господине Рогожине. Да и вообще советовал бы вам придерживаться семейства, в которое вы поступите.
— Если уж вы так добры, — начал было князь, — то вот у меня одно дело. Я получил уведомление...
— Ну, извините, — перебил генерал, — теперь ни минуты более не имею. Сейчас я скажу о вас Лизавете Прокофьевне: если она пожелает принять вас теперь же (я уж в таком виде постараюсь вас отрекомендовать), то советую воспользоваться случаем и понравиться, потому Лизавета Прокофьевна очень может вам пригодиться; вы же однофамилец. Если не пожелает, то не взыщите, когда-нибудь в другое время. А ты, Ганя, взгляни-ка покамест на эти счеты, мы давеча с Федосеевым бились. Их надо бы не забыть включить...
Генерал вышел, и князь так и не успел рассказать о своем деле, о котором начинал было чуть ли не в четвертый раз. Ганя закурил папиросу и предложил другую князю; князь принял, но не заговаривал, не желая помешать, и стал рассматривать кабинет; но Ганя едва взглянул на лист бумаги, исписанный цифрами, указанный ему генералом. Он был рассеян; улыбка, взгляд, задумчивость Гани стали еще более тяжелы, на взгляд князя, когда они оба остались наедине. Вдруг он подошел к князю; тот в эту минуту стоял опять над портретом Настасьи Филипповны и рассматривал его.
— Так вам нравится такая женщина, князь? — спросил он его вдруг, пронзительно смотря на него. И точно будто бы у него было какое чрезвычайное намерение.
— Удивительное лицо! — ответил князь, — и я уверен, что судьба ее не из обыкновенных. Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, а? Об этом глаза говорят, вот эти две косточки, две точки под глазами в начале щек. Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот не знаю, добра ли она? Ах, кабы добра! Всё было бы спасено!
— А женились бы вы на такой женщине? — продолжал Ганя, не спуская с него своего воспаленного взгляда.
— Я не могу жениться ни на ком, я нездоров, — сказал князь.
— А Рогожин женился бы? Как вы думаете?
— Да что же, жениться, я думаю, и завтра же можно; женился бы, а чрез неделю, пожалуй, и зарезал бы ее.
Только что выговорил это князь, Ганя вдруг так вздрогнул, что князь чуть не вскрикнул.
— Что с вами? — проговорил он, хватая его за руку.
— Ваше сиятельство! Его превосходительство просят вас пожаловать к ее превосходительству, — возвестил лакей, появляясь в дверях. Князь отправился вслед за лакеем.

Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem cǽli et terrǽ. Et in Jesum Christum, Filium ejus unicum, Dominum nostrum: qui conceptus est de Spiritu Sancto, natus ex Maria Virgine, passus sub Pontio Pilato, crucifixus, mortuus, et sepultus: descendit ad inferos; tertia die resurrexit a mortuis; ascendit ad cǽlos; sedet ad dexteram Dei Patris omnipotentis: inde venturus est judicare vivos et mortuos.
Credo in Spiritum Sanctum, sanctam Ecclesiam catholicam, sanctorum communionem, remissionem peccatorum, carnis resurrectionem, vitam ǽternam. Amen.

Pater noster, qui et in coelis,
Sanctificetur nomen Tuum,
Ad veniat regnum Tuum,
Fiat voluntas Tua,
Sicut in coelo et in terra
Panem nostrum quotidianum
Da nobis hodie
Et dimitte nobis debita nostra,
Sicut et ne nos demittimus
Debitoribus nostris;
Et ne nos inclucas in tentationem;
Sed libera nos a malo.
Amen.

БЕЛКИ И ПОЛИПЕПТИДЫ

Белки играют исключительно важную роль в живой природе. Жизнь
немыслима без различных по строению и функциям белков. Белки - это
биополимеры сложного строения, макромолекулы (протеины) которых, состоят
из остатков аминокислот, соединенных между собой амидной (пептидной)
связью. Кроме длинных полимерных цепей, построенных из остатков аминокислот
(полипептидных цепей), в макромолекулу белка могут входить также остатки
или молекулы других органических соединений. На одном кольце каждой
пептидной цепи имеется свободная или ацилированная аминогруппа, на другом -
свободная или амидированная карбоксильная группа.

Конец цепи с аминогруппой называется М-концом, конец цепи с
карбоксильной группой — С-концом пептидной цепи. Между СО-группой одной
пептидной группировки и NH-группой другой пептидной группировки могут легко
образовываться водородные связи.



Группы, входящие в состав радикала R аминокислот, могут вступать во
взаимодействие друг с другом, с посторонними веществами и с соседними
белковыми и иными молекулами, образуя сложные и разнообразные структуры.

В макромолекулу белка входит одна или несколько пептидных цепей,
связанных друг с другом поперечными химическими связями, чаще всего через
серу (дисульфидные мостики, образуемые остатками цистеина). Химическую
структуру пептидных цепей принято называть первичной структурой белка или
секвенцией.

Для построения пространственной структуры белка пептидные цепи должны
принять определенную, свойственную данному белку конфигурацию, которая
закрепляется водородными связями, возникающими между пептидными
группировками отдельных участков молекулярной цепи. По мере образования
водородных связей пептидные цепи закручиваются в спирали, стремясь к
образованию максимального числа водородных связей и соответственно к
энергетически наиболее выгодной конфигурации.

Впервые такая структура на основе рентгеноструктурного анализа была
обнаружена при изучении главного белка волос и шерсти—кератина Полингом
американским физиком и химиком... Ее назвали а-структурой или а-спиралью.
На один виток спирали приходится по 3,6—3,7 остатков аминокислот.
Расстояние между витками около 0,54 миллиардной доле метра. Строение
спирали стабилизируется внутримолекулярными водородными связями.
При растяжении спираль макромолекулы белка превращается в другую
структуру, напоминающую линейную.

Но образованию правильной спирали часто мешают силы отталкивания или
притяжения, возникающие между группами аминокислот, или стерические
препятствия, например, за счет образования пирролидиновых колец пролина и
оксипролина, которые заставляют пептидную цепь резко изгибаться и
препятствуют образованию спирали на некоторых ее участках. Далее отдельные
участки макромолекулы белка ориентируются в пространстве, принимая в
некоторых случаях достаточно вытянутую форму, а иногда сильноизогнутую,
свернутую пространственную структуру.

Пространственная структура закреплена вследствие взаимодействия
радикалов R и аминокислот с образованием дисульфидных мостиков, водородных
связей, ионных пар или других химических либо физических связей. Именно
пространственная структура белка определяет химические и биологические
свойства белков.

В зависимости от пространственной структуры все белки делятся на два
больших класса: фибриллярные (они используются природой как структурный
материал) и глобулярные (ферменты, антитела, некоторые гормоны и др.).

Полипептидные цепи фибриллярных белков имеют форму спирали, которая
закреплена расположенными вдоль цепи внутримолекулярными водородными
связями. В волокнах фибриллярных белков закрученные пептидные цепи
расположены параллельно оси волокна, они как бы ориентированы относительно
друг друга, располагаются рядом, образуя нитевидные структуры и имеют
высокую степень асимметрии. Фибриллярные белки плохо растворимы или совсем
нерастворимы в воде. При растворении в воде они образуют растворы высокой
вязкости. К фибриллярным белкам относятся белки, входящие в состав тканей и
покровных образований. Это миозин—белок мышечных тканей; коллаген,
являющийся основой седиментационных тканей и кожных покровов; кератин,
входящий в состав волос, роговых покровов, шерсти и перьев. К этому же
классу белков относится белок натурального шелка - фиброин, вязкая
сиропообразная жидкость, затвердевающая на воздухе в прочную нерастворимую
нить. Этот белок имеет вытянутые полипептидные цепи, соединенные друг с
другом межмолекулярными водородными связями, что и определяет, по-видимому,
высокую механическую прочность натурального шелка.

Пептидные цепи глобулярных белков сильно изогнуты, свернуты и часто
имеют форму жестких шариков—глобул. Молекулы глобулярных белков обладают
низкой степенью асимметрии, они хорошо растворимы в воде, причем вязкость
их растворов невелика. Это прежде всего белки крови—гемоглобин, альбумин,
глобулин и др.

Следует отметить условность деления белков на фибриллярные и
глобулярные, так как существует большое число белков с промежуточной
структурой.

Свойства белка могут сильно изменяться при замене одной аминокислоты
другой. Это объясняется изменением конфигураций пептидных цепей и условий
образования пространственной структуры белка, которая в конечном счете
определяет его функции в организме.

СОСТАВ И СВОЙСТВА БЕЛКОВ

Число аминокислотных остатков, входящих в молекулы отдельных белков,
весьма различно: в инсулине 51, в миоглобине - около 140. Поэтому и
относительная молекулярная масса белков колеблется в очень широких пределах
- от 10 тысяч до многих миллионов На основе определения относительной
молекулярной массы и элементарного анализа установлена эмпирическая формула
белковой молекулы - гемоглобина крови (C738H1166O208S2Fe)4 Меньшая
молекулярная масса может быть у простейших ферментов и некоторых гормонов
белковой природы. Например, молекулярная масса гормона инсулина около 6500,
а белка вируса гриппа — 320 000 000. Вещества белковой природы (состоящие
из остатков аминокислот, соединенных между собой пептидной связью), имеющие
относительно меньшую молекулярную массу и меньшую степень пространственной
организации макромолекулы, называются полипептидами. Провести резкую
границу между белками и полипептидами трудно. В большинстве случаев белки
отличаются от других природных полимеров (каучука, крахмала, целлюлозы),
тем, что чистый индивидуальный белок содержит только молекулы одинакового
строения и массы. Исключением является, например, желатина, в составе
которой входят макромолекулы с молекулярной массой 12 000— 70000.

Строением белков объясняются их весьма разнообразные свойства. Они
имеют разную растворимость: некоторые растворяются в воде, другие — в
разбавленных растворах нейтральных солей, а некоторые совсем не обладают
свойством растворимости (например, белки покровных тканей). При растворении
белков в воде образуется своеобразная молекулярно-дисперсная система
(раствор высокомолекулярного вещества). Некоторые белки могут быть выделены
в виде кристаллов (белок куриного яйца, гемоглобина крови).

Белки играют важнейшую роль в жизнедеятельности всех организмов. При
пищеварении белковые молекулы перевариваются до аминокислот, которые,
будучи хорошо растворимы в водной среде, проникают в кровь и поступают во
все ткани и клетки организма. Здесь наибольшая часть аминокислот
расходуется на синтез белков различных органов и тканей, часть—на синтез
гормонов, ферментов и других биологически важных веществ, а остальные
служат как энергетический материал. Т.е. белки выполняют каталитические
(ферменты), регуляторные (гормоны), транспортные (гемоглобин, церулоплазмин
и др.), защитные (антитела, тромбин и др.) функции

Белки — важнейшие компоненты пищи человека и корма животных.
Совокупность непрерывно протекающих химищеский превращений белков занимает
ведущее место в обмене веществ организмов. Скорость обновления белков у
живых организмов зависит от содержания белков в пище, а также его
биологической ценности, которая определяется наличием и соотношением
незаменимых аминокислот

Белки растений беднее белков животного происхождения по содержанию
незаменимых аминокислот, особенно лизина, метионина, триптофана. Белки сои
и картофеля по аминокислотному составу наиболее близки белкам животных.
Отсутствие в корме незаменимых аминокислот приходит к тяжёлым нарушениям
азотистого обмена. Поэтому селекция зерновых культур направлена, в
частности, и на повышение качества белкового состава зерна.


КЛАССИФИКАЦИЯ БЕЛКОВ

Белки подразделяются на две большие группы: простые белки, или
протеины, и сложные белки, или протеиды.

При гидролизе протеинов в кислом водном растворе получают только а-
аминокислоты. Гидролиз протеидов дает кроме аминокислот и вещества
небелковой природы (углеводы, нуклеиновые кислоты и др.); это соединения
белковых веществ с небелковыми.

Протеины.

Альбумины хорошо растворяются в воде. Встречаются в молоке, яичном белке и
крови.

Глобулины в воде не растворяются, но растворимы в разбавленных растворах
солей. К глобулинам принадлежат глобулины крови и мышечный белок миозин.

Глутелины растворяются только в разбавленных растворах щелочей. Встречаются
в растениях.

Склеропротеины — нерастворимые белки. К склеропротеинам относятся кератины,
белок кожи и соединительных тканей коллаген, белок натурального шелка
фиброин.

Протеиды построены из протеинов, соединенных с молекулами другого типа
(простетическими группами).

Фосфопротеиды содержат молекулы фосфорной кислоты, связанные в виде
сложного эфира у гидроксильной группы аминокислоты серина. К ним относится
вителлин—белок, содержащийся в яичном желтке, белок молока казеин.

Гликопротеиды содержат остатки углеводов. Они входят в состав хрящей,
рогов, слюны.

Хромопротеиды содержат молекулу окрашенного вещества, обычно типа порфина.
Самым важным хромопротеидом является гемоглобин — переносчик кислорода,
окрашивающий красные кровяные тельца.

Нуклеопротеиды — протеины, связанные с нуклеиновыми кислотами. Они
представляют собой очень важные с биологической точки зрения
белки—составные части клеточных ядер. Нуклеопротеиды являются важнейшей
составной частью вирусов — возбудителей многих болезней.

Определение строения белков

Определение строения белков является очень сложной задачей, но за
последние годы в химии белка достигнуты значительные успехи. Помимо методов
получения высокомолекулярных синтетических полипептидов, построенных из
большого числа молекул одинаковых а-аминокислот, разработаны методы синтеза
смешанных полипептидов с заранее заданным порядком чередования различных а-
аминокислот путем постепенного их наращивания.

Полностью определена химическая структура нескольких белков: гормона
инсулина, антибиотика грамицидин, фермента, расщепляющего нуклеиновые
кислоты, рибонуклеазы, гормона аденокортикотропина, белка вируса табачной
мозаики, миоглобина, гемоглобина и др. Частично определена структура
некоторых других белков.

Изучение химического строения белка начинают с определения
аминокислотного состава. Для этого используется главным образом метод
гидролиза, т. е. нагревание белка с 6—10 моль/л соляной кислотой при
температуре 100—110°С. Получают смесь а-аминокислот, из которой можно
выделить индивидуальные аминокислоты.

Например, полный гидролиз одного трипептида приводит к образованию
трех аминокислот:



Для количественного анализа этой смеси в настоящее время применяют
ионообменную и бумажную хроматографию. Сконструированы специальные
автоматические анализаторы аминокислот.

Итак, гидролиз белков, по существу, сводится к гидролизу полипептидных
связей. К этому же сводится и процесс переваривание.

Разработаны также ферментативные методы ступенчатого расщепления
белка. Некоторые ферменты расщепляют макромолекулу белка специфически —
только в местах нахождения определенной аминокислоты. Так получают продукты
ступенчатого расщепления — пептоны и пептиды, последующим анализом которых
устанавливают их аминокислотный состав.

Значительно более сложным является определение последовательности
амидокислот в пептидных цепях белка. С этой целью прежде всего определяют N-
и С-концы полипептидных цепей, при этом решаются два
вопроса—идентифицируются концевые аминокислоты и определяется число
пептидных цепей, входящих в состав макромолекул белка. Для определения N-
концов пептидной цепи получают N-производное концевой аминокислоты пептида,
которое идентифицируют после полного гидролиза пептида. С-концы пептидных
цепей определяются избирательным отщеплением концевой аминокислоты с
помощью специфического фермента — карбоксипептидазы и последующей
идентификацией этой аминокислоты. Если макромолекула белка состоит из двух
(или более) пептидных цепей, как в случае инсулина, то избирательно
разрушают дисульфидные мостики окислением (например, над-муравьиной
кислотой) и затем полученные полипептиды разделяют путем фракционирования
на ионитах. Для определения последовательности расположения аминокислот в
каждой полипептидной цепи ее подвергают частичному кислотному гидролизу и
избирательному расщеплению с помощью ферментов, каждый из которых разрывает
полипептидную цепь только в определенных местах присоединения какой-то
одной определенной аминокислоты или одного типа аминокислот (основных,
ароматических). Таким образом получают несколько наборов пептидов: которые
разделяют, используя методы хроматографии и электрофореза. Строение
коротких пептидов определяют последовательным отщеплением и идентификацией
концевых аминокислот упомянутыми выше методами, а большие пептиды
подвергают дополнительному расщеплению с последующим разделением и
определением строения. Затем путем сложного сопоставления структуры
различных участков пептидной цепи воссоздают полную картину расположения
аминокислот в макромолекуле белка. Работа эта очень трудоемкая, и для
определения химической структуры белка требуется несколько лет.

Для изучения пространственной структуры белка, последовательности
соединения аминокислот в том или ином белке используют различные физико-
химические методы, из которых наиболее эффективными оказались метод
ступенчатого расщепления и рентгеноструктурный анализ.

Рентгеноструктурный анализ - метод исследования атомной структуры в-ва
с помощью дифракции рентгеновских лучей. Рентгеновские лучи взаимодействуют
с электронными оболочками атомов. В результате этого взаимодействия
происходит дифракция рентгеновских лучей и на фотопленке получается
дифракционная картина — пятна или окружности. Из дифракционной картины при
помощи сложных расчетов устанавливают распределение электронной плотности в-
ва, а по ней - род атомов и их расположение.

В настоящее время установлено, что большинство белков состоят из 22
качественно разных а-аминокислот.

При образовании молекулы белка или полипептида а-аминокислоты могут
соединяться в различной последовательности. Возможно огромное число
различных комбинаций. Так же как, пользуясь 20...30 буквами алфавита, можно
написать текст любой длины, так и из 20 а-аминокислот можно образовать
больше 1018 комбинаций. Существование различного типа полипептидов
практически неограничено.

Определение наличия белка:

Для идентификации белков и полипептидов используют специфические реакции на
белки. Например:

а) биуретовая реакция

б) ксантопротеиновая реакция (появление желтого окрашивания при
взаимодействии с онцентрированной азотной кислотой, которое в присутствии
аммиака становится оранжевым; реакция связана с нитрованием остатков
фенилаланина и тирозина);

в) реакция Миллона (образование желто-коричневого окрашивания при
взаимодействии с Hg(NО3)2+HNО3+HNO2

г) нингидриновая реакция

д) при нагревании белков со щелочью в присутствии солей свинца выпадает
черный осадок PbS, что свидетельствует о присутствии серусодержащих
аминокислот.

е) сильное нагревание вызывает не только денатурацию белков, но и
разложение их с выделением летучих продуктов, обладающих запахом жженых
перьев.

Белки обычно образуют коллоидные растворы. Многие реагенты вызывают
осаждение белков — коагуляцию, которая может быть обратимой и необратимой.
Например, этанол и ацетон коагулируют белки, но эта коагуляция является
обратимой. В чистой воде коагулированные этим способом белки снова образуют
коллоидный раствор. Обратимую коагуляцию вызывают также растворы некоторых
солей (MgSO4 (NH4)2SO4 Na2SO4). Необратимую коагуляцию (денатурацию) белка
вызывает кипячение, а также действие минеральных кислот, пикриновой
кислоты, солей тяжелых металлов, танина.

Синтез пептидов

Синтез пептидов связан с рядом существенных трудностей. Прежде всего,
необходимы оптические активные изомеры а-аминокислот. Кроме того, требуются
специальные приемы для осуществления последовательного образования
пептидных связей в нужной нам последовательности а-аминокислот: защита
аминогрупп, активация карбоксильных групп, отщепление защитных групп,
множество специальных реагентов.
Но грандиозная работа по анализу и синтезу белков в последний период
революционизировалась благодаря использованию высокоэффективных
автоматических приборов. К ним относят синтезаторы — установки для синтеза,
круглосуточно работающие без человека по заданной программе. Это одно из
проявлений компьютеризации в химии. Создание таких автоматов стало
возможным после появления новых плодотворных химических идей. Синтезаторы
появились после предложения американским химиком P. Meрифилдом нового
принципа — синтеза на полимерном носителе, обладающем определенными
функциональными группами.
Такой способ исключает необходимость выделения промежуточных продуктов
на каждой стадии синтеза и легко подвергается автоматизации.


Изыскивая пути исусственного получения белка, ученые интенсивно
изучают механизм его синтеза в организмах. Ведь здесь он совершается в
«мягких» условиях, удивительно четко и с большой скоростью. (Молекула белка
в клетке образуется всего за 2—3 с.) Выяснено, что синтез белков в
организме осуществляется с участием других высокомолекулярных
веществ—нуклеиновых кислот. В настоящее время человек уже глубоко познал
механизм биосинтеза белка и приступил к искусственному получению важнейших
белков на основе тех же принципов, которые столь совершенно отработаны в
процессе развития органического мира.

Кроме этого, промышленное получение белков осуществляется посредством
микробиологического синтеза. Оказалось, что, размножаясь на соответствующей
питательной среде, некоторые микроорганизмы могут создавать обильную
белковую массу. На от ходах гидролизного производства спирта из
древесины, например, выращивают кормовые дрожжи для животноводства.
Использование продуктов микробиологического синтеза в животноводстве
позволяет значительно повышать его продуктивность.
Искусственное получение белка было актуальным вопросом уже в прошлом
столетии, когда стало ясно, что белки построены из а-аминокислот с помощью
амидных (пептидных) связей. Первые синтезы низкомолекулярных пептидов
связаны с именем немецкого химика Э. Фишера. В 1903—1907 гг. Э. Фишер
синтезировал полипептид, состоящий из 19 остатков аминокислот.

II
Генерал Епанчин жил в собственном своем доме, несколько в стороне от Литейной, к Спасу Преображения. Кроме этого (превосходного) дома, пять шестых которого отдавались внаем, генерал Епанчин имел еще огромный дом на Садовой, приносивший тоже чрезвычайный доход. Кроме этих двух домов, у него было под самым Петербургом весьма выгодное и значительное поместье; была еще в Петербургском уезде какая-то фабрика. В старину генерал Епанчин, как всем известно было, участвовал в откупах. Ныне он участвовал и имел весьма значительный голос в некоторых солидных акционерных компаниях. Слыл он человеком с большими деньгами, с большими занятиями и с большими связями. В иных местах он сумел сделаться совершенно необходимым, между прочим и на своей службе. А между тем известно тоже было, что Иван Федорович Епанчин — человек без образования и происходит из солдатских детей; последнее, без сомнения, только к чести его могло относиться, но генерал, хоть и умный был человек, был тоже не без маленьких, весьма простительных слабостей и не любил иных намеков. Но умный и ловкий человек он был бесспорно. Он, например, имел систему не выставляться, где надо — стушевываться, и его многие ценили именно за его простоту, именно за то, что он знал всегда свое место. А между тем, если бы только ведали эти судьи, что происходило иногда на душе у Ивана Федоровича, так хорошо знавшего свое место! Хоть и действительно он имел и практику, и опыт в житейских делах, и некоторые очень замечательные способности, но он любил выставлять себя более исполнителем чужой идеи, чем с своим царем в голове, человеком «без лести преданным», и — куда нейдет век? — даже русским и сердечным. В последнем отношении с ним приключилось даже несколько забавных анекдотов; но генерал никогда не унывал, даже и при самых забавных анекдотах; к тому же и везло ему, даже в картах, а он играл по чрезвычайно большой и даже с намерением не только не хотел скрывать эту свою маленькую будто бы слабость к картишкам, так существенно и во многих случаях ему пригождавшуюся, но и выставлял ее. Общества он был смешанного, разумеется во всяком случае «тузового». Но всё было впереди, время терпело, время всё терпело, и всё должно было прийти со временем и своим чередом. Да и летами генерал Епанчин был еще, как говорится, в самом соку, то есть пятидесяти шести лет и никак не более, что во всяком случае составляет возраст цветущий, возраст, с которого, по-настоящему, начинается истинная жизнь. Здоровье, цвет лица, крепкие, хотя и черные, зубы, коренастое, плотное сложение, озабоченное выражение физиономии поутру на службе, веселое ввечеру за картами или у его сиятельства — всё способствовало настоящим и грядущим успехам и устилало жизнь его превосходительства розами.
Генерал обладал цветущим семейством. Правда, тут уже не всё были розы, но было зато и много такого, на чем давно уже начали серьезно и сердечно сосредоточиваться главнейшие надежды и цели его превосходительства. Да и что, какая цель в жизни важнее и святее целей родительских? К чему прикрепиться, как не к семейству? Семейство генерала состояло из супруги и трех взрослых дочерей. Женился генерал еще очень давно, еще будучи в чине поручика, на девице почти одного с ним возраста, не обладавшей ни красотой, ни образованием, за которою он взял всего только пятьдесят душ, — правда, и послуживших к основанию его дальнейшей фортуны. Но генерал никогда не роптал впоследствии на свой ранний брак, никогда не третировал его как увлечение нерасчетливой юности и супругу свою до того уважал и до того иногда боялся ее, что даже любил. Генеральша была из княжеского рода Мышкиных, рода хотя и не блестящего, но весьма древнего, и за свое происхождение весьма уважала себя. Некто из тогдашних влиятельных лиц, один из тех покровителей, которым покровительство, впрочем, ничего не стоит, согласился заинтересоваться браком молодой княжны. Он отворил калитку молодому офицеру и толкнул его в ход, а тому даже и не толчка, а только разве одного взгляда надо было — не пропал бы даром! За немногими исключениями, супруги прожили всё время своего долгого юбилея согласно. Еще в очень молодых летах своих генеральша умела найти себе, как урожденная княжна и последняя в роде, а может быть и по личным качествам, некоторых очень высоких покровительниц. Впоследствии, при богатстве и служебном значении своего супруга, она начала в этом высшем кругу даже несколько и освоиваться.
В эти последние годы подросли и созрели все три генеральские дочери — Александра, Аделаида и Аглая. Правда, все три были только Епанчины, но по матери роду княжеского, с приданым немалым, с родителем, претендующим впоследствии, может быть, и на очень высокое место, и, что тоже довольно важно, — все три были замечательно хороши собой, не исключая и старшей, Александры, которой уже минуло двадцать пять лет. Средней было двадцать три года, а младшей, Аглае, только что исполнилось двадцать. Эта младшая была даже совсем красавица и начинала в свете обращать на себя большое внимание. Но и это было еще не всё: все три отличались образованием, умом и талантами. Известно было, что они замечательно любили друг друга и одна другую поддерживали. Упоминалось даже о каких-то будто бы пожертвованиях двух старших в пользу общего домашнего идола — младшей. В обществе они не только не любили выставляться, но даже были слишком скромны. Никто не мог их упрекнуть в высокомерии и заносчивости, а между тем знали, что они горды и цену себе понимают. Старшая была музыкантша, средняя была замечательный живописец; но об этом почти никто не знал многие годы, и обнаружилось это только в самое последнее время, да и то нечаянно. Одним словом, про них говорилось чрезвычайно много похвального. Но были и недоброжелатели. С ужасом говорилось о том, сколько книг они прочитали. Замуж они не торопились; известным кругом общества хотя и дорожили, но всё же не очень. Это тем более было замечательно, что все знали направление, характер, цели и желания их родителя.
Было уже около одиннадцати часов, когда князь позвонил в квартиру генерала. Генерал жил во втором этаже и занимал помещение по возможности скромное, хотя и пропорциональное своему значению. Князю отворил ливрейный слуга, и ему долго нужно было объясняться с этим человеком, с самого начала посмотревшим на него и на его узелок подозрительно. Наконец на неоднократное и точное заявление, что он действительно князь Мышкин и что ему непременно надо видеть генерала по делу необходимому, недоумевающий человек препроводил его рядом, в маленькую переднюю, перед самою приемной, у кабинета, и сдал его с рук на руки другому человеку, дежурившему по утрам в этой передней и докладывавшему генералу о посетителях. Этот другой человек был во фраке, имел за сорок лет и озабоченную физиономию и был специальный, кабинетный прислужник и докладчик его превосходительства, вследствие чего и знал себе цену.
— Подождите в приемной, а узелок здесь оставьте, — проговорил он, неторопливо и важно усаживаясь в свое кресло и с строгим удивлением посматривая на князя, расположившегося тут же рядом подле него на стуле, с своим узелком в руках.
— Если позволите, — сказал князь, — я бы подождал лучше здесь с вами, а там что ж мне одному?
— В передней вам не стать, потому вы посетитель, иначе гость. Вам к самому генералу?
Лакей, видимо, не мог примириться с мыслью впустить такого посетителя и еще раз решился спросить его.
— Да, у меня дело... — начал было князь.
— Я вас не спрашиваю, какое именно дело, — мое дело только об вас доложить. А без секретаря, я сказал, докладывать о вас не пойду.
Подозрительность этого человека, казалось, всё более и более увеличивалась; слишком уж князь не подходил под разряд вседневных посетителей, и Хотя генералу довольно часто, чуть не ежедневно, в известный час приходилось принимать, особенно по делам, иногда даже очень разнообразных гостей, но, несмотря на привычку и инструкцию, довольно широкую, камердинер был в большом сомнении; посредничество секретаря для доклада было необходимо.
— Да вы точно... из-за границы? — как-то невольно спросил он наконец — и сбился; он хотел, может быть, спросить: «Да вы точно князь Мышкин?»
— Да, сейчас только из вагона. Мне кажется, вы хотели спросить: точно ли я князь Мышкин? да не спросили из вежливости.
— Гм... — промычал удивленный лакей.
— Уверяю вас, что я не солгал вам, и вы отвечать за меня не будете. А что я в таком виде и с узелком, то тут удивляться нечего: в настоящее время мои обстоятельства неказисты.
— Гм. Я опасаюсь не того, видите ли. Доложить я обязан, и к вам выйдет секретарь, окромя если вы... Вот то-то вот и есть, что окромя. Вы не по бедности просить к генералу, осмелюсь, если можно, узнать?
— О нет, в этом будьте совершенно удостоверены. У меня другое дело.
— Вы меня извините, а я на вас глядя спросил. Подождите секретаря; сам теперь занят с полковником, а затем придет и секретарь... компанейский.
— Стало быть, если долго ждать, то я бы вас попросил: нельзя ли здесь где-нибудь покурить? У меня трубка и табак с собой.
— По-ку-рить? — с презрительным недоумением вскинул на него глаза камердинер, как бы всё еще не веря ушам, — покурить? Нет, здесь вам нельзя покурить, а к тому же вам стыдно и в мыслях это содержать. Хе... чудно-с!
— О, я ведь не в этой комнате просил; я ведь знаю; а я бы вышел куда-нибудь, где бы вы указали, потому я привык, а вот уж часа три не курил. Впрочем, как вам угодно, и, знаете, есть пословица: в чужой монастырь...
— Ну как я об вас об таком доложу? — пробормотал почти невольно камердинер. — Первое то, что вам здесь и находиться не следует, а в приемной сидеть, потому вы сами на линии посетителя, иначе гость, и с меня спросится... Да вы что же, у нас жить, что ли, намерены? — прибавил он, еще раз накосившись на узелок князя, очевидно не дававший ему покоя.
— Нет, не думаю. Даже если б и пригласили, так не останусь. Я просто познакомиться только приехал, и больше ничего.
— Как? Познакомиться? — с удивлением и с утроенною подозрительностью спросил камердинер. — Как же вы сказали сперва, что по делу?
— О, почти не по делу! То есть, если хотите, и есть одно дело, так, только совета спросить, но я, главное, чтоб отрекомендоваться, потому я князь Мышкин, а генеральша Епанчина тоже последняя из княжон Мышкиных, и, кроме меня с нею, Мышкиных больше и нет.
— Так вы еще и родственник? — встрепенулся уже почти совсем испуганный лакей.
— И это почти что нет. Впрочем, если натягивать, конечно, родственники, но до того отдаленные, что, по-настоящему, и считаться даже нельзя. Я раз обращался к генеральше из-за границы с письмом, но она мне не ответила. Я все-таки почел нужным завязать сношения по возвращении. Вам же всё это теперь объясняю, чтобы вы не сомневались, потому вижу, вы всё еще беспокоитесь: доложите, что князь Мышкин, и уж в самом докладе причина моего посещения видна будет. Примут — хорошо, не примут — тоже, может быть, очень хорошо. Только не могут, кажется, не принять: генеральша, уж конечно, захочет видеть старшего и единственного представителя своего рода, а она породу свою очень ценит, как я об ней в точности слышал.
Казалось бы, разговор князя был самый простой; но чем он был проще, тем и становился в настоящем случае нелепее, и опытный камердинер не мог не почувствовать что-то, что совершенно прилично человеку с человеком и совершенно неприлично гостю с человеком. А так как люди гораздо умнее, чем обыкновенно думают про них их господа, то и камердинеру зашло в голову, что тут два дела: или князь так, какой-нибудь потаскун и непременно пришел на бедность просить, или князь просто дурачок и амбиции не имеет, потому что умный князь и с амбицией не стал бы в передней сидеть и с лакеем про свои дела говорить, а стало быть, и в том и в другом случае не пришлось бы за него отвечать?
— А все-таки вам в приемную бы пожаловать, — заметил он по возможности настойчивее.
— Да вот сидел бы там, так вам бы всего и не объяснил, — весело засмеялся князь, — а, стало быть, вы всё еще беспокоились бы, глядя на мой плащ и узелок. А теперь вам, может, и секретаря ждать нечего, а пойти бы и доложить самим.
— Я посетителя такого, как вы, без секретаря доложить не могу, а к тому же и сами, особливо давеча, заказали их не тревожить ни для кого, пока там полковник, а Гаврила Ардалионыч без доклада идет.
— Чиновник-то?
— Гаврила-то Ардалионыч? Нет. Он в Компании от себя служит. Узелок-то постановьте хоть вон сюда.
— Я уж об этом думал; если позволите. И, знаете, сниму я и плащ?
— Конечно, не в плаще же входить к нему.
Князь встал, поспешно снял с себя плащ и остался в довольно приличном и ловко сшитом, хотя и поношенном уже пиджаке. По жилету шла стальная цепочка. На цепочке оказались женевские серебряные часы.
Хотя князь был и дурачок, — лакей уж это решил, — но все-таки генеральскому камердинеру показалось наконец неприличным продолжать долее разговор от себя с посетителем, несмотря на то что князь ему почему-то нравился, в своем роде конечно. Но, с другой точки зрения, он возбуждал в нем решительное и грубое негодование.
— А генеральша когда принимает? — спросил князь, усаживаясь опять на прежнее место.
— Это уж не мое дело-с. Принимают розно, судя по лицу. Модистку и в одиннадцать допустит. Гаврилу Ардалионыча тоже раньше других допускают, даже к раннему завтраку допускают.
— Здесь у вас в комнатах теплее, чем за границей зимой, — заметил князь, — а вот там зато на улицах теплее нашего, а в домах зимой — так русскому человеку и жить с непривычки нельзя.
— Не топят?
— Да, да и дома устроены иначе, то есть печи и окна.
— Гм! А долго вы изволили ездить?
— Да четыре года. Впрочем, я всё на одном почти месте сидел, в деревне.
— Отвыкли от нашего-то?
— И это правда. Верите ли, дивлюсь на себя, как говорить по-русски не забыл. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: «А ведь я хорошо говорю». Я, может, потому так много и говорю. Право, со вчерашнего дня всё говорить по-русски хочется.
— Гм! Хе! В Петербурге-то прежде живали? (Как ни крепился лакей, а невозможно было не поддержать такой учтивый и вежливый разговор).
— В Петербурге? Совсем почти нет, так, только проездом. И прежде ничего здесь не знал, а теперь столько, слышно, нового, что, говорят, кто и знал-то, так сызнова узнавать переучивается. Здесь про суды теперь много говорят.
— Гм!.. Суды. Суды-то оно правда, что суды. А что, как там, справедливее в суде или нет?
— Не знаю. Я про наши много хорошего слышал. Вот, опять, у нас смертной казни нет.
— А там казнят?
— Да. Я во Франции видел, в Лионе. Меня туда Шнейдер с собою брал.
— Вешают?
— Нет, во Франции всё головы рубят.
— Что же, кричит?
— Куды! В одно мгновение. Человека кладут, и падает этакий широкий нож, по машине, гильотиной называется, тяжело, сильно... Голова отскочит так, что и глазом не успеешь мигнуть. Приготовления тяжелы. Вот когда объявляют приговор, снаряжают, вяжут, на эшафот взводят, вот тут ужасно! Народ сбегается, даже женщины, хоть там и не любят, чтобы женщины глядели.
— Не их дело.
— Конечно! Конечно! Этакую муку!.. Преступник был человек умный, бесстрашный, сильный, в летах, Легро по фамилии. Ну вот, я вам говорю, верьте не верьте, на эшафот всходил — плакал, белый как бумага. Разве это возможно? Разве не ужас? Ну кто же со страху плачет? Я и не думал, чтоб от страху можно было заплакать не ребенку, человеку, который никогда не плакал, человеку в сорок пять лет. Что же с душой в эту минуту делается, до каких судорог ее доводят? Надругательство над душой, больше ничего! Сказано: «Не убий», так за то, что он убил, и его убивать? Нет, это нельзя. Вот я уж месяц назад это видел, а до сих пор у меня как пред глазами. Раз пять снилось.
Князь даже одушевился говоря, легкая краска проступила в его бледное лицо, хотя речь его по-прежнему была тихая. Камердинер с сочувствующим интересом следил за ним, так что оторваться, кажется, не хотелось; может быть, тоже был человек с воображением и попыткой на мысль.
— Хорошо еще вот, что муки немного, — заметил он, — когда голова отлетает.
— Знаете ли что? — горячо подхватил князь. — Вот вы это заметили, и это все точно так же замечают, как вы, и машина для того выдумана, гильотина. А мне тогда же пришла в голову одна мысль: а что, если это даже и хуже? Вам это смешно, вам это дико кажется, а при некотором воображении даже и такая мысль в голову вскочит. Подумайте: если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, всё это от душевного страдания отвлекает, так что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь. А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что это уж наверно; главное то, что наверно. Вот как голову кладешь под самый нож и слышишь, как он склизнет над головой, вот эти-то четверть секунды всего и страшнее. Знаете ли, что это не моя фантазия, а что так многие говорили? Я до того этому верю, что прямо вам скажу мое мнение. Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем самое преступление. Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот, кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу, или как-нибудь, непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения. Примеры бывали, что уж горло перерезано, а он еще надеется, или бежит, или просит. А тут всю эту последнюю надежду, с которою умирать в десять раз легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете. Приведите и поставьте солдата против самой пушки на сражении и стреляйте в него, он еще всё будет надеяться, но прочтите этому самому солдату приговор наверно, и он с ума сойдет или заплачет. Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия? Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное? Может быть, и есть такой человек, которому прочли приговор, дали помучиться, а потом сказали: «Ступай, тебя прощают». Вот этакой человек, может быть, мог бы рассказать. Об этой муке и об этом ужасе и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!
Камердинер хотя и не мог бы так выразить всё это, как князь, но, конечно, хотя не всё, но главное понял, что видно было даже по умилившемуся лицу его.
— Если уж так вам желательно, — промолвил он, — покурить, то оно, пожалуй, и можно, коли только поскорее. Потому вдруг спросит, а вас и нет. Вот тут под лесенкой, видите, дверь. В дверь войдете, направо каморка: там можно, только форточку растворите, потому оно не порядок...
Но князь не успел сходить покурить. В переднюю вдруг вошел молодой человек с бумагами в руках. Камердинер стал снимать с него шубу. Молодой человек скосил глаза на князя.
— Это, Гаврила Ардалионыч, — начал конфиденциально и почти фамильярно камердинер, — докладываются, что князь Мышкин и барыни родственник, приехал с поездом из-за границы, и узелок в руке, только...
Дальнейшего князь не услышал, потому что камердинер начал шептать. Гаврила Ардалионович слушал внимательно и поглядывал на князя с большим любопытством, наконец перестал слушать и нетерпеливо приблизился к нему.
— Вы князь Мышкин? — спросил он чрезвычайно любезно и вежливо. Это был очень красивый молодой человек, тоже лет двадцати восьми, стройный блондин, средне-высокого роста, с маленькою, наполеоновскою бородкой, с умным и очень красивым лицом. Только улыбка его, при всей ее любезности, была что-то уж слишком тонка; зубы выставлялись при этом что-то уж слишком жемчужно-ровно; взгляд, несмотря на всю веселость и видимое простодушие его, был что-то уж слишком пристален и испытующ.
«Он, должно быть, когда один, совсем не так смотрит и, может быть, никогда не смеется», — почувствовалось как-то князю.
Князь объяснил всё, что мог, наскоро, почти то же самое, что уже прежде объяснял камердинеру и еще прежде Рогожину. Гаврила Ардалионович меж тем как будто что-то припоминал.
— Не вы ли, — спросил он, — изволили с год назад или даже ближе прислать письмо, кажется из Швейцарии, к Елизавете Прокофьевне?
— Точно так.
— Так вас здесь знают и наверно помнят. Вы к его превосходительству? Сейчас я доложу... Он сейчас будет свободен. Только вы бы... вам бы пожаловать пока в приемную... Зачем они здесь? — строго обратился он к камердинеру.
— Говорю, сами не захотели...
В это время вдруг отворилась дверь из кабинета и какой-то военный, с портфелем в руке, громко говоря и откланиваясь, вышел оттуда.
— Ты здесь, Ганя? — крикнул голос из кабинета, — а пожалуй-ка сюда!
Гаврила Ардалионович кивнул головой князю и поспешно прошел в кабинет.
Минуты через две дверь отворилась снова и послышался звонкий и приветливый голос Гаврилы Ардалионовича:
— Князь, пожалуйте!

Идиот
Роман в четырех частях
Часть первая
I
В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона. Из пассажиров были и возвращавшиеся из-за границы; но более были наполнены отделения для третьего класса, и всё людом мелким и деловым, не из очень далека. Все, как водится, устали, у всех отяжелели за ночь глаза, все назяблись, все лица были бледно-желтые, под цвет тумана.
В одном из вагонов третьего класса, с рассвета, очутились друг против друга, у самого окна, два пассажира — оба люди молодые, оба почти налегке, оба не щегольски одетые, оба с довольно замечательными физиономиями и оба пожелавшие, наконец, войти друг с другом в разговор. Если б они оба знали один про другого, чем они особенно в эту минуту замечательны, то, конечно, подивились бы, что случай так странно посадил их друг против друга в третьеклассном вагоне петербургско-варшавского поезда. Один из них был небольшого роста, лет двадцати семи, курчавый и почти черноволосый, с серыми маленькими, но огненными глазами. Нос его был широк и сплюснут, лицо скулистое; тонкие губы беспрерывно складывались в какую-то наглую, насмешливую и даже злую улыбку; но лоб его был высок и хорошо сформирован и скрашивал неблагородно развитую нижнюю часть лица. Особенно приметна была в этом лице его мертвая бледность, придававшая всей физиономии молодого человека изможденный вид, несмотря на довольно крепкое сложение, и вместе с тем что-то страстное, до страдания, не гармонировавшее с нахальною и грубою улыбкой и с резким, самодовольным его взглядом. Он был тепло одет, в широкий мерлушечий черный крытый тулуп, и за ночь не зяб, тогда как сосед его принужден был вынести на своей издрогшей спине всю сладость сырой ноябрьской русской ночи, к которой, очевидно, был не приготовлен. На нем был довольно широкий и толстый плащ без рукавов и с огромным капюшоном, точь-в-точь как употребляют часто дорожные, по зимам, где-нибудь далеко за границей, в Швейцарии или, например, в Северной Италии, не рассчитывая, конечно, при этом и на такие концы по дороге, как от Эйдткунена до Петербурга. Но что годилось и вполне удовлетворяло в Италии, то оказалось не совсем пригодным в России. Обладатель плаща с капюшоном был молодой человек, тоже лет двадцати шести или двадцати семи, роста немного повыше среднего, очень белокур, густоволос, со впалыми щеками и с легонькою, востренькою, почти совершенно белою бородкой. Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное того странного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь. Лицо молодого человека было, впрочем, приятное, тонкое и сухое, но бесцветное, а теперь даже досиня иззябшее. В руках его болтался тощий узелок из старого, полинялого фуляра, заключавший, кажется, всё его дорожное достояние. На ногах его были толстоподошвенные башмаки с штиблетами, — всё не по-русски. Черноволосый сосед в крытом тулупе всё это разглядел, частию от нечего делать, и наконец спросил с тою неделикатною усмешкой, в которой так бесцеремонно и небрежно выражается иногда людское удовольствие при неудачах ближнего:
— Зябко?
И повел плечами.
— Очень, — ответил сосед с чрезвычайною готовностью, — и, заметьте, это еще оттепель. Что ж, если бы мороз? Я даже не думал, что у нас так холодно. Отвык.
— Из-за границы, что ль?
— Да, из Швейцарии.
— Фью! Эк ведь вас!..
Черноволосый присвистнул и захохотал.
Завязался разговор. Готовность белокурого молодого человека в швейцарском плаще отвечать на все вопросы своего черномазого соседа была удивительная и без всякого подозрения совершенной небрежности, неуместности и праздности иных вопросов. Отвечая, он объявил, между прочим, что действительно долго не был в России, с лишком четыре года, что отправлен был за границу по болезни, по какой-то странной нервной болезни, вроде падучей или виттовой пляски, каких-то дрожаний и судорог. Слушая его, черномазый несколько раз усмехался; особенно засмеялся он, когда на вопрос: «Что же, вылечили?» — белокурый отвечал, что «нет, не вылечили».
— Хе! Денег что, должно быть, даром переплатили, а мы-то им здесь верим, — язвительно заметил черномазый.
— Истинная правда! — ввязался в разговор один сидевший рядом и дурно одетый господин, нечто вроде закорузлого в подьячестве чиновника, лет сорока, сильного сложения, с красным носом и угреватым лицом, — истинная правда-с, только все русские силы даром к себе переводят!
— О, как вы в моем случае ошибаетесь, — подхватил швейцарский пациент тихим и примиряющим голосом, — конечно, я спорить не могу, потому что всего не знаю, но мой доктор мне из своих последних еще на дорогу сюда дал да два почти года там на свой счет содержал.
— Что ж, некому платить, что ли, было? — спросил черномазый.
— Да, господин Павлищев, который меня там содержал, два года назад помер; я писал потом сюда генеральше Епанчиной, моей дальней родственнице, но ответа не получил. Так с тем и приехал.
— Куда же приехали-то?
— То есть где остановлюсь?.. Да не знаю еще, право... так...
— Не решились еще?
И оба слушателя снова захохотали.
— И небось в этом узелке вся ваша суть заключается? — спросил черномазый.
— Об заклад готов биться, что так, — подхватил с чрезвычайно довольным видом красноносый чиновник, — и что дальнейшей поклажи в багажных вагонах не имеется, хотя бедность и не порок, чего опять-таки нельзя не заметить.
Оказалось, что и это было так: белокурый молодой человек тотчас же и с необыкновенною поспешностью в этом признался.
— Узелок ваш все-таки имеет некоторое значение, — продолжал чиновник, когда нахохотались досыта (замечательно, что и сам обладатель узелка начал наконец смеяться, глядя на них, что увеличило их веселость), — и хотя можно побиться, что в нем не заключается золотых заграничных свертков с наполеондорами и фридрихсдорами, ниже с голландскими арапчиками, о чем можно еще заключить хотя бы только по штиблетам, облекающим иностранные башмаки ваши, но... если к вашему узелку прибавить в придачу такую будто бы родственницу, как, примерно, генеральша Епанчина, то и узелок примет некоторое иное значение, разумеется в том только случае, если генеральша Епанчина вам действительно родственница и вы не ошибаетесь, по рассеянности... что очень и очень свойственно человеку, ну хоть... от излишка воображения.
— О, вы угадали опять, — подхватил белокурый молодой человек, — ведь действительно почти ошибаюсь, то есть почти что не родственница; до того даже, что я, право, нисколько и не удивился тогда, что мне туда не ответили. Я так и ждал.
— Даром деньги на франкировку письма истратили. Гм... по крайней мере простодушны и искренны, а сие похвально! Гм... генерала же Епанчина знаем-с, собственно, потому, что человек общеизвестный; да и покойного господина Павлищева, который вас в Швейцарии содержал, тоже знавали-с, если только это был Николай Андреевич Павлищев, потому что их два двоюродные брата. Другой доселе в Крыму, а Николай Андреевич, покойник, был человек почтенный, и при связях, и четыре тысячи душ в свое время имели-с...
— Точно так, его звали Николай Андреевич Павлищев, — и, ответив, молодой человек пристально и пытливо оглядел господина всезнайку.
Эти господа всезнайки встречаются иногда, даже довольно часто, в известном общественном слое. Они всё знают, вся беспокойная пытливость их ума и способности устремляются неудержимо в одну сторону, конечно за отсутствием более важных жизненных интересов и взглядов, как сказал бы современный мыслитель. Под словом «всё знают» нужно разуметь, впрочем, область довольно ограниченную: где служит такой-то, с кем он знаком, сколько у него состояния, где был губернатором, на ком женат, сколько взял за женой, кто ему двоюродным братом приходится, кто троюродным и т. д., и т. д., и всё в этом роде. Большею частию эти всезнайки ходят с ободранными локтями и получают по семнадцати рублей в месяц жалованья. Люди, о которых они знают всю подноготную, конечно, не придумали бы, какие интересы руководствуют ими, а между тем многие из них этим знанием, равняющимся целой науке, положительно утешены, достигают самоуважения и даже высшего духовного довольства. Да и наука соблазнительная. Я видал ученых, литераторов, поэтов, политических деятелей, обретавших и обретших в этой же науке свои высшие примирения и цели, даже положительно только этим сделавших карьеру. В продолжение всего этого разговора черномазый молодой человек зевал, смотрел без цели в окно и с нетерпением ждал конца путешествия. Он был как-то рассеян, что-то очень рассеян, чуть ли не встревожен, даже становился как-то странен: иной раз слушал и не слушал, глядел и не глядел, смеялся и подчас сам не знал и не понимал, чему смеялся.
— А позвольте, с кем имею честь... — обратился вдруг угреватый господин к белокурому молодому человеку с узелком.
— Князь Лев Николаевич Мышкин, — отвечал тот с полною и немедленною готовностью.
— Князь Мышкин? Лев Николаевич? Не знаю-с. Так что даже и не слыхивал-с, — отвечал в раздумье чиновник, — то есть я не об имени, имя историческое, в Карамзина «Истории» найти можно и должно, я об лице-с, да и князей Мышкиных уж что-то нигде не встречается, даже и слух затих-с.
— О, еще бы! — тотчас же ответил князь, — князей Мышкиных теперь и совсем нет, кроме меня; мне кажется, я последний. А что касается до отцов и дедов, то они у нас и однодворцами бывали. Отец мой был, впрочем, армии подпоручик, из юнкеров. Да вот не знаю, каким образом и генеральша Епанчина очутилась тоже из княжон Мышкиных, тоже последняя в своем роде...
— Хе-хе-хе! Последняя в своем роде! Хе-хе! Как это вы оборотили, — захихикал чиновник.
Усмехнулся тоже и черномазый. Белокурый несколько удивился, что ему удалось сказать, довольно, впрочем, плохой, каламбур.
— А представьте, я совсем не думая сказал, — пояснил он наконец в удивлении.
— Да уж понятно-с, понятно-с, — весело поддакнул чиновник.
— А что вы, князь, и наукам там обучались, у профессора-то? — спросил вдруг черномазый.
— Да... учился...
— А я вот ничему никогда не обучался.
— Да ведь и я так, кой-чему только, — прибавил князь, чуть не в извинение. — Меня по болезни не находили возможным систематически учить.
— Рогожиных знаете? — быстро спросил черномазый.
— Нет, не знаю, совсем. Я ведь в России очень мало кого знаю. Это вы-то Рогожин?
— Да, я, Рогожин, Парфен.
— Парфен? Да уж это не тех ли самых Рогожиных... — начал было с усиленною важностью чиновник.
— Да, тех, тех самых, — быстро и с невежливым нетерпением перебил его черномазый, который вовсе, впрочем, и не обращался ни разу к угреватому чиновнику, а с самого начала говорил только одному князю.
— Да... как же это? — удивился до столбняка и чуть не выпучил глаза чиновник, у которого всё лицо тотчас же стало складываться во что-то благоговейное, и подобострастное, даже испуганное, — это того самого Семена Парфеновича Рогожина, потомственного почетного гражданина, что с месяц назад тому помре и два с половиной миллиона капиталу оставил?
— А ты откуда узнал, что он два с половиной миллиона чистого капиталу оставил? — перебил черномазый, не удостоивая и в этот раз взглянуть на чиновника. — Ишь ведь! (мигнул он на него князю) и что только им от этого толку, что они прихвостнями тотчас же лезут? А это правда, что вот родитель мой помер, а я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой еду. Ни брат, подлец, ни мать ни денег, ни уведомления — ничего не прислали! Как собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал.
— А теперь миллиончик с лишком разом получить приходится, и это по крайней мере, о господи! — всплеснул руками чиновник.
— Ну чего ему, скажите, пожалуйста! — раздражительно и злобно кивнул на него опять Рогожин, — ведь я тебе ни копейки не дам, хоть ты тут вверх ногами предо мной ходи.
— И буду, и буду ходить.
— Вишь! Да ведь не дам, не дам, хошь целую неделю пляши!
— И не давай! Так мне и надо; не давай! А я буду плясать. Жену, детей малых брошу, а пред тобой буду плясать. Польсти, польсти!
— Тьфу тебя! — сплюнул черномазый. — Пять недель назад я вот, как и вы, — обратился он к князю, — с одним узелком от родителя во Псков убег, к тетке; да в горячке там и слег, а он без меня и помре. Кондрашка пришиб. Вечная память покойнику, а чуть меня тогда до смерти не убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
— Вы его чем-нибудь рассердили? — отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
— Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, — отвечал Рогожин, — но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: «Они, дескать, эвона каких денег стоят». Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! — обратился он к чиновнику. — Как по закону: святотатство?
— Святотатство! Святотатство! — тотчас же поддакнул чиновник.
— За это в Сибирь?
— В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
— Они всё думают, что я еще болен, — продолжал Рогожин князю, — а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
— Чрез Настасью Филипповну? — подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
— Да ведь не знаешь! — крикнул на него в нетерпении Рогожин.
— Ан и знаю! — победоносно отвечал чиновник.
— Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! — продолжал он князю.
— Ан, может, и знаю-с! — тормошился чиновник. — Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
— Эге, да ты вот что! — действительно удивился наконец Рогожин. — Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
— Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
— Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... — злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
— Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! — спохватился и заторопился поскорее чиновник, — н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: «вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна», да и только; а насчет дальнейшего — ничего! Потому что и нет ничего.
— Это вот всё так и есть, — мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, — тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, — одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к Залёжеву: так и так, идем, брат, к Настасье Филипповне. Отправились. Что у меня тогда под ногами, что предо мною, что по бокам — ничего я этого не знаю и не помню. Прямо к ней в залу вошли, сама вышла к нам. Я то есть тогда не сказался, что это я самый и есть; а «от Парфена, дескать, Рогожина, — говорит Залёжев, — вам в память встречи вчерашнего дня; соблаговолите принять». Раскрыла, взглянула, усмехнулась: «Благодарите, говорит, вашего друга господина Рогожина за его любезное внимание», — откланялась и ушла. Ну, вот зачем я тут не помер тогда же! Да если и пошел, так потому, что думал: «Всё равно, живой не вернусь!» А обиднее всего мне то показалось, что этот бестия Залёжев всё на себя присвоил. Я и ростом мал, и одет как холуй, и стою, молчу, на нее глаза пялю, потому стыдно, а он по всей моде, в помаде и завитой, румяный, галстух клетчатый, — так и рассыпается, так и расшаркивается, и уж наверно она его тут вместо меня приняла! «Ну, говорю, как мы вышли, ты у меня теперь тут не смей и подумать, понимаешь!» Смеется: «А вот как-то ты теперь Семену Парфенычу отчет отдавать будешь?» Я, правда, хотел было тогда же в воду, домой не заходя, да думаю: «Ведь уж всё равно», — и как окаянный воротился домой.
— Эх! Ух! — кривился чиновник, и даже дрожь его пробирала, — а ведь покойник не то что за десять тысяч, а за десять целковых на тот свет сживывал, — кивнул он князю. Князь с любопытством рассматривал Рогожина; казалось, тот был еще бледнее в эту минуту.
— «Сживывал»! — переговорил Рогожин. — Ты что знаешь? Тотчас, — продолжал он князю, — про всё узнал, да и Залёжев каждому встречному пошел болтать. Взял меня родитель, и наверху запер, и целый час поучал. «Это я только, говорит, предуготовляю тебя, а вот я с тобой еще на ночь попрощаться зайду». Что ж ты думаешь? Поехал седой к Настасье Филипповне, земно ей кланялся, умолял и плакал; вынесла она ему наконец коробку, шваркнула: «Вот, говорит, тебе, старая борода, твои серьги, а они мне теперь в десять раз дороже ценой, коли из-под такой грозы их Парфен добывал. Кланяйся, говорит, и благодари Парфена Семеныча». Ну, а я этой порой, по матушкину благословению, у Сережки Протушина двадцать рублей достал да во Псков по машине и отправился, да приехал-то в лихорадке; меня там святцами зачитывать старухи принялись, а я пьян сижу, да пошел потом по кабакам на последние, да в бесчувствии всю ночь на улице и провалялся, ан к утру горячка, а тем временем за ночь еще собаки обгрызли. Насилу очнулся.
— Ну-с, ну-с, теперь запоет у нас Настасья Филипповна! — потирая руки, хихикал чиновник, — теперь, сударь, что подвески! Теперь мы такие подвески вознаградим...
— А то, что если ты хоть раз про Настасью Филипповну какое слово молвишь, то, вот тебе бог, тебя высеку, даром что ты с Лихачевым ездил, — вскрикнул Рогожин, крепко схватив его за руку.
— А коли высечешь, значит, и не отвергнешь! Секи! Высек, и тем самым запечатлел... А вот и приехали!
Действительно, въезжали в воксал. Хотя Рогожин и говорил, что он уехал тихонько, но его уже поджидали несколько человек. Они кричали и махали ему шапками.
— Ишь, и Залёжев тут! — пробормотал Рогожин, смотря на них с торжествующею и даже как бы злобною улыбкой, и вдруг оборотился к князю. — Князь, неизвестно мне, за что я тебя полюбил. Может, оттого, что в этакую минуту встретил, да вот ведь и его встретил (он указал на Лебедева), а ведь не полюбил же его. Приходи ко мне, князь. Мы эти штиблетишки-то с тебя поснимаем, одену тебя в кунью шубу в первейшую, фрак тебе сошью первейший, жилетку белую али какую хошь, денег полны карманы набью, и... поедем к Настасье Филипповне! Придешь али нет?
— Внимайте, князь Лев Николаевич! — внушительно и торжественно подхватил Лебедев. — Ой, не упускайте! Ой, не упускайте!..
Князь Мышкин привстал, вежливо протянул Рогожину руку и любезно сказал ему:
— С величайшим удовольствием приду и очень вас благодарю за то, что вы меня полюбили. Даже, может быть, сегодня же приду, если успею. Потому, я вам скажу откровенно, вы мне сами очень понравились, и особенно когда про подвески бриллиантовые рассказывали. Даже и прежде подвесок понравились, хотя у вас и сумрачное лицо. Благодарю вас тоже за обещанные мне платья и за шубу, потому мне действительно платье и шуба скоро понадобятся. Денег же у меня в настоящую минуту почти ни копейки нет.
— Деньги будут, к вечеру будут, приходи!
— Будут, будут, — подхватил чиновник, — к вечеру, до зари еще, будут!
— А до женского пола вы, князь, охотник большой? Сказывайте раньше!
— Я, н-н-нет! Я ведь... Вы, может быть, не знаете, я ведь по прирожденной болезни моей даже совсем женщин не знаю.
— Ну коли так, — воскликнул Рогожин, — совсем ты, князь, выходишь юродивый, и таких, как ты, бог любит!
— И таких господь бог любит, — подхватил чиновник.
— А ты ступай за мной, строка, — сказал Рогожин Лебедеву, и все вышли из вагона.
Лебедев кончил тем, что достиг своего. Скоро шумная ватага удалилась по направлению к Вознесенскому проспекту. Князю надо было повернуть к Литейной. Было сыро и мокро; князь расспросил прохожих, — до конца предстоявшего ему пути выходило версты три, и он решился взять извозчика.

почитаем классику... Идиотъ.

Фёдор Михайлович Достоевский родился 30 октября 1821 года в Москве в семье выходцев из Белоруссии. Был вторым из 7 детей. Отец, Михаил Андреевич, работал в госпитале для бедных. Мать, Мария Фёдоровна (в девичестве Нечаева), происходила из купеческого рода.

Когда Достоевскому было 15 лет, его мать умерла от чахотки и отец отправил старших сыновей, Фёдора и Михаила (впоследствии тоже ставшего писателем) в Петербург, в пансион К. Ф. Костомарова.

1837 год — важная дата для Достоевского. Это год смерти его матери, год смерти Пушкина, творчеством которого он (вместе с братом) зачитывается с детства, год переезда в Петербург и поступления в военно-инженерное училище. В 1839 году он получает известие о расправе над отцом (убит крепостными крестьянами). За год до оставления военной карьеры Достоевский впервые переводит и издаёт «Евгению Гранде» Бальзака (1843). Год спустя выходит в свет его первое произведение «Бедные люди» и сразу становится знаменитым. Но следующая книга «Двойник» наталкивается на непонимание. После публикации «Белых ночей» он был арестован (1849) в связи с «делом Петрашевского». Суд и суровый приговор к смертной казни (22 декабря 1849) на Семёновском плацу был обставлен как трагифарс (инсценировка казни). В последний момент осуждённым объявили о помиловании, назначив наказание в виде каторжных работ. Один из приговорённых к казни, Григорьев, сошёл с ума.

Следующие четыре года Достоевский провёл на каторге в Омске. В 1854 году за хорошее поведение он был освобождён из каторги и отправлен рядовым в седьмой линейный сибирский батальон. Служил в крепости в Семипалатинске и дослужился до лейтенанта. Здесь у него начался роман с Марией Дмитриевной Исаевой, женой бывшего чиновника по особым поручениям, к моменту знакомства — безработного пьяницы. В 1857 году, вскоре после смерти её мужа, он женился на 33-летней вдове. Период заключения и военной службы был поворотным в жизни Достоевского: из ещё неопределившегося в жизни «искателя правды в человеке» он превратился в глубоко религиозного человека, единственным идеалом которого на всю последующую жизнь стал Христос. Впоследствии он переписывался с видным государственным деятелем К. П. Победоносцевым.



В 1859 году Достоевские покинули Семипалатинск, а в 1860 году Достоевский с женой и приёмным сыном Павлом вернулся в Петербург, но негласное наблюдение за ним не прекращалось до середины 1870-х годов. В период с 1860 по 1866 годы он работал с братом в собственном журнале «Время», затем «Эпоха», писал «Записки из мертвого дома», «Униженные и оскорблённые», «Зимние заметки о летних впечатлениях» и «Записки из подполья».


Поездка за границу с молодой эмансипированной особой Аполлинарией Сусловой, разорительная игра в рулетку, постоянные попытки добыть денег и в то же время — смерть жены и брата в 1864 году. Это время открытия им для себя Запада и возникновения ненависти к нему.

В безвыходном материальном положении Достоевский пишет главы «Преступление и наказание», посылая их прямо в журнальный набор, и они печатаются из номера в номер. В это же время под угрозой потери прав на свои издания на 9 лет в пользу издателя Ф. Т. Стелловского он обязан написать «Игрока», на что у него не хватает физических сил. По совету друзей Достоевский нанимает молодую стенографистку, которая помогла справиться с задачей.

Роман «Преступление и наказание» был закончен и оплачен очень хорошо, но чтобы этих денег у него не отобрали кредиторы, писатель уехал за границу со своей помощницей Анной Григорьевной Сниткиной, ставшей его новой женой. Поездка отражена в дневнике, который в 1867 году начала вести А. Г. Сниткина-Достоевская. По пути в Германию супруги остановились на несколько дней в Вильне. На здании, расположенном на том месте, где находилась гостиница, в которой останавливались Достоевские, в декабре 2006 года была открыта мемориальная таблица (автор — скульптор Ромуальдас Квинтас) [1].

Сниткина обустроила жизнь писателя, взяла на себя все экономические вопросы его деятельности, а с 1871 года Достоевский навсегда бросил рулетку.

В 1868 году был написан роман «Идиот».

Последние 8 лет писатель прожил в городе Старая Русса Новгородской губернии. Эти годы жизни были очень плодотворными: 1872 — «Бесы», 1873 — начало «Дневника писателя» (серия фельетонов, очерков, полемических заметок и страстных публицистических заметок на злобу дня), 1875 — «Подросток», 1876 — «Кроткая», 1879—1880 — «Братья Карамазовы». В это же время два события стали значительными для Достоевского. В 1878 году император Александр II пригласил к себе писателя, чтобы представить его своей семье, и в 1880 году, всего лишь за год до смерти, Достоевский произнёс знаменитую речь на открытии памятника Пушкину в Москве.

Несмотря на известность, которую Достоевский получил в конце своей жизни, поистине непреходящая, всемирная слава пришла к нему после смерти. В частности, Фридрих Ницше признавал, что Достоевский был единственный психолог, у которого он мог кое-чему поучиться («Сумерки идолов»).

26 января 1881 года сестра Достоевского Вера Михайловна приехала в дом к Достоевским, чтобы просить брата отказаться от своей доли рязанского имения, доставшейся ему по наследству от тётки А. Ф. Куманиной, в пользу сестёр. По рассказу Любови Фёдоровны Достоевской, была бурная сцена с объяснениями и слезами, после чего у Достоевского пошла кровь горлом. Возможно, этот неприятный разговор стал первым толчком к обострению его болезни (эмфиземы) — через два дня великий писатель скончался.

Идиоти́я (от греч. ιδιωτηια, idioteia — невежество) — самая глубокая степень олигофрении («малоумия»), характеризующаяся почти полным отсутствием речи и мышления. Больные, страдающие идиотией, не могут ходить, у них нарушено строение внутренних органов. Идиотам недоступна осмысленная деятельность. Речь не развивается. Идиоты произносят лишь отдельные нечленораздельные звуки и слова, часто не понимают речи окружающих, не отличают родственников от посторонних. Они не способны к самостоятельной жизни: не владеют элементарными навыками самообслуживания, не могут самостоятельно есть, иногда даже не пережевывают пищу, неопрятны, нуждаются в постоянном уходе и надзоре. Мышление не развивается, реакция на окружающее резко снижена. Эмоциональная жизнь исчерпывается примитивными реакциями удовольствия и неудовольствия. У одних преобладают злобно-гневливые вспышки, у других — вялость и безразличие ко всему окружающему.

Серин


Систематическое

наименование
2-амино-3-

гидроксипропановая

кислота


Сокращения
Сер, Ser, S


Эмпирическая формула
C₃H₇NO₃


Молекулярная масса
105,09


Температура плавления
228°C


Плотность
1,537 г∙см^-3


Изоэлектрическая точка
5,86


pK_a
2,13

9,05


CAS шифр
[56-45-1]


EINECS шифр
200-274-3


SMILES
OCC(N)C(=O)

Сери́н (α-амино-β-оксипропионовая кислота) — гидроксиаминокислота, существует в виде двух оптических изомеров — L и D.

L-серин участвует в построении почти всех природных белков. Впервые серин был выделен из шёлка, в белках которого он обнаружен в наибольших количествах. Серин относится к группе заменимых аминокислот, в организме человека он может синтезироваться из промежуточного продукта гликолиза — 3-фосфоглицерата.

Серин участвует в образовании активных центров ряда ферментов (эстераз, пептидгидролаз), обеспечивая их функцию. Протеолитические ферменты, активные центры которых богаты серином, относят к отдельному классу сериновых эндопептидаз.

Действие некоторых ФОС основано на необратимом присоединении молекулы яда к OH- группам остатков серина, приводящему к полному ингибированию каталитической активности ферментов. Токсический эффект прежде всего связан с ингибированием ацетилхолинэстеразы.

Фосфорилирование остатков серина в составе белков имеет важное значение в механизмах межклеточной передачи сигналов.

Кроме того, серин участвует в биосинтезе ряда других заменимых аминокислот: глицина, цистеина, метионина, триптофана.

Глицин образуется из серина при действии серин-оксиметилтрансферазы в присутствии тетрагидрофолиевой кислоты. Кроме того, серин является исходным продуктом синтеза пуриновых и пиримидиновых оснований, сфинголипидов, этаноламина, и других важных продуктов обмена веществ.

В процессе распада в организме серин подвергается прямому или непрямому дезаминированию с образованием пировиноградной кислоты, которая в дальнейшем включается в цикл Кребса.

D-серин образуется из L-серина при помощи фермента серин-рацемазы и является эндогенным лигандом глицинового сайта NMDA-рецептора. Деградация D-серина происходит под воздействием оксидазы D-аминокислот.

Галени́т ( от лат. "галена" - свинцовая руда или свинцовая окалина) - минерал, сульфид свинца с формулой PbS. Син.: "свинцовый блеск". Часто содержит примеси Ag, Сd, Se и др.

Формы нахождения
Сингония кубическая, кубически-гексаоктаэдрический вид симметрии. Образует кубические, кубооктаэдрические, реже октаэдрические кристаллы и сплошные крупно- и мелкозернистые агрегаты. Обычны двойниковые кристаллы срастания и прорастания. Иногда рыхлые мучнистые выделения гроздьевидной формы в смеси со сфалеритом, называемые "кокардовая руда".

Свойства
Цвет свинцово-серый, стальной, серый с голубоватым отливом. Часто матовая, а иногда пёстрая побежалость. Блеск сильный металлический на свежих сколах. Непрозрачен. Твёрдость 2-3, плотность 7,4 - 7,6 г/см³. Спайность совершенная по кубу (100), излом ступенчатый. Хрупкий, легко колется по спайности, давая блестящие выколки кубической формы. Под п. тр. на угле даёт ковкий королёк свинца. Растворим в HNO3.

Происхождение
Месторождения гидротермальные и метасоматические. Один из наиболее распространённых гидротермальных сульфидов, в ассоциации со сфалеритом и халькопиритом входит в состав т.наз. полиметаллических руд. Известен в криолитовых пегматитах и в зонах контактового метаморфизма. Кроме того, может встречаться в известняках, - в жилах и прожилках или заполняя пустоты. В гипергенных условиях изменяется с образованием карбонатов и сульфатов свинца.
Основная руда для получения свинца. Попутно из него извлекаются всегда содержащиеся в нём ценные примеси. Так, основная доля добычи серебра и кадмия приходится именно на долю полиметаллических руд.

Получено с http://wiki.web.ru/wiki/%D0%93%D0%B0%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%82

Alone.

Можно ли судить о характере человека по его любимым блюдам? Без сомнения! Надо ли обращать внимание на гастрономические пристрастия своего бойфренда? Обязательно! Иначе у вас не сложится ни любовь, ни семейная жизнь.

Почему Дженнифер Анистон все-таки развелась с Брэдом Питтом

Потому что она не учла главного: любимым лакомством ее мужа был молочно-банановый коктейль. Он даже включил в брачное соглашение отдельным пунктом требование, чтобы жена ему ежедневно этот коктейль готовила. Банановый коктейль — десерт нежный, кремообразный, в меру сладкий, и пристрастие к нему изобличает в Брэде Питте, несмотря на внешность белокурой бестии, характер утонченный, впечатлительный, нежный и очень чувствительный.

Мужчина, который любит все кремообразное (кремы, мороженое, молочные коктейли, взбитые сливки и сметану, йогурты), — чуток и эмоционален, способен устраивать грандиозные истерики, но не переносит криков и капризов жены. Он готов на самопожертвование — но только в ответ на теплое, очень ровное и очень терпеливое поведение любимой женщины. Если взывать к его доброму сердцу — он тут же растает и отдаст последнюю рубашку. Но в ответ на сухость, деловитый тон и призывы к здравому смыслу замыкается в себе и разочаровывается в подруге.

«Коктейльное» дополнение к брачному контракту являлось со стороны Питта открытым посланием жене: «Балуй меня, будь со мною нежна и терпелива как с ребенком». Но сухая и деловитая Дженнифер решила, что ее муж так тонко шутит. Не готовила она ему молочные коктейли, не была с ним нежна и терпелива, вот и рухнул когда-то такой счастливый брак. Чтобы с тобой не произошло ничего подобного, ознакомься с психологическими портретами любителей тех или иных блюд.

Вероятность совпадения «кулинарного портрета» с реальным — 80 процентов!

Его любимое блюдо — все виды жареного мяса (особенно на открытом огне), шашлыки, рёбрышки-гриль, стейк, шницель по-венски

Тебе встретился настоящий мужчина — охотник, добытчик и победитель. У него львиное сердце. Он щедр, великодушен и безмерно вспыльчив. Любит все красивое. Предпочитает видеть свою подругу всегда веселой и всем довольной.

Как с ним себя вести

Чтобы завоевать его расположение, надо с ним играть: то приближать к себе, то отдалять — пусть он сначала оценит, какая ты хорошая, а потом побегает за вожделенной добычей. Никогда не демонстрируй ему свое плохое настроение. Не попадайся под горячую руку. Если все-таки попала — кротко молчи, пока он не успокоится. Ну а как отойдет и раскается в своем гневе — можешь из него веревки вить, он весь твой.

Не упусти из виду!

Настоящий мачо запивает мясо сухим вином. А если твой бойфренд предпочитает к шашлыку исключительно пиво, то похоже, что он только изображает из себя крутого мужчину, а на самом деле закомплексован и робок.

Он предпочитает бутерброд с колбасой

Бедный мальчик, скорее всего ему не хватало материнской заботы! Его не пичкали в детстве специально сваренными кашами с изюмом и вареньем, не готовили ему омлеты и даже не подавали яичко всмятку, а швыряли на стол что быстрее — кусок хлеба с колбасой. Поэтому он вырос недоверчивым и подозрительным, ему трудно установить теплый эмоциональный контакт с женщиной. Но умело прирученный, он будет верным и хорошим мужем.

Как с ним себя вести

Тебе придется все время доказывать ему свою любовь и приучать его к хорошей кухне. Периодически он будет возражать и требовать вновь свой ломоть хлеба с «докторской» или «краковской». Это значит, что он вновь чувствует себя в душе брошенным и одиноким. Бутерброд ему сделай, но не формальный, не такой, как его суровая мама готовила, а душевный, как положено доброй жене — треслойный, на цельнозерновом хлебе с майонезиком, домашней буженинкой, маринованными огурчиками, сыром «эмменталер» и натуральным сливочным маслом. Он съест его, почувствует разницу между своей мамой и тобой, и обрадуется.

Не упусти из виду!

Страсть к колбасе без хлеба — признак натуры неуравновешенной и весьма легкомысленной.

Он всегда готов съесть жареную или копчёную курицу

С фантазией и творчеством у него средне, зато этот мужчина отважен, упорен, чадолюбив. Бывает невероятно целеустремленным и часто добивается успеха там, где более одаренные пасуют. Если хочешь обзавестись большим домом за городом, садом, детьми и собакой, бери его в мужья — не пожалеешь.

Как себя с ним вести

Такие мужичины в молодости сильно привязаны к своим родителям, поэтому постарайся завоевать расположение его мамы.

Не упусти из виду!

Тот, кому нравится курица с картофельным пюре, более добродушный и покладистый, чем тот, кто предпочитает в качестве гарнира жареную картошку.

Он обожает готовую пиццу

Личность творческая и самостоятельная. Ведь родители обычно возражают против замороженной и готовой пищи; но раз твой друг ее наворачивает — или родители для него не авторитет, или они такие же беспечные к бытовым деталям и легкие по характеру люди, как и он, и не придают особого значения условностям.

Как себя с ним вести

Привлекать к себе интересной беседой, разнообразным сексом. Он не придает значения идеальному ведению хозяйства, поэтому нет смысла искать путь к его сердцу через желудок. Любое хорошо приготовленное тобой блюдо он съест с удовольствием, но тут же заметит: «А Кафку-то ты не читала! И в быстром сексе не сильна!» — и пойдет искать ту, которая удовлетворяет его во всех остальных кроме гастрономического отношениях.

Не упусти из виду!

Любит свежую пиццу с пылу с жару — артистичен, эмоционален и любопытен. Или итальянец.

Ему по душе японская кухня

Интеллектуал, стремящийся к здоровому образу жизни. Требователен, аккуратен, в глубине души сентиментален. Успешен в карьере и обычно неплохо обеспечен.

Как себя с ним вести

Его пленяет сочетание изысканности и домашнего уюта. Пригласи его в гости, красиво накрой стол на двоих. Только никаких бумажных салфеток и одноразовой посуды! Приготовь один-два салата, поставь на стол свежевыжатые соки, легкое вино, пусть играет негромкая музыка.

Не упусти из виду!

Он говорит, что обожает суши, но путает суши и маки и покупает себе блюда японской кухни в супермаркетах? Таким образом твой знакомый пытается произвести на тебя впечатление: наверное, ты ему кажешься натурой непростой и недоступной.

Ему нравятся супы, щи, борщи и прочие первые блюда

Обычно наделен каким-либо талантом, но нуждается в опеке и постоянной поддержке. Суп и борщ ассоциируются для него с домашним очагом, покоем и защищенностью.

Как себя с ним вести

Не оставляй его надолго в одиночестве и подолгу с ним беседуй, даже если он не отзывается и почти все время молчит. Он все равно ценит твое стремление о нем позаботиться. Супы готовить надо — это для него святое.

Не упусти из виду!

Пристрастие к одному и тому же виду супов говорит о сильном внутреннем напряжении и переживаемом в данный период жизни стрессе. Твоему знакомому хочется успокоить себя чем-то очень обыденным и привычным.

Он сладкоежка

Древняя наука аюрведа говорит, что «сладкое предпочитают те, кому глобально не хватает любви». Твой друг хочет, чтобы его любили все: ты, другие девушки, мама с папой, начальство, коллеги, подчиненные. Он выглядит очень милым и симпатичным, но в душе обидчив и нередко мстит тем, кто его мало любит. Порой изменяет подруге, чтобы его любило как можно больше женщин.

Как себя с ним вести

Поскольку сладкоежка обычно очень приятный муж и любовник, постарайся удержать его, закармливая сладостями и нежностями. Начнешь бороться за его фигуру, посадишь на диету — затоскует и уйдет. Насытишь его ласками, вниманием, поцелуями и поглаживаниями — сократит потребление конфет и пирожных и сам по себе похудеет.

Не упусти из виду!

Любить черный горький шоколад так же по-мужски, как любить мясо. Бой-френд, который смакует шоколад «брют» за вечерней рюмкой коньяка — это более цивилизованный и менее вспыльчивый вариант любителя мяса-гриль и стейка с кровью.

Ценитель всего острого

Он любит жизнь разнообразную, яркую, красочную. Независим, готов рисковать собою и своим деньгами, лишь бы не скучать. Для него характерны резкие перепады настроения, от отсутствия впечатлений он впадает в депрессию. Общаться с ним очень интересно, но трудно — толком не знаешь, когда взлет сменится провалом.

Как себя с ним вести

Предоставляй ему свободу, не ревнуй и разделяй с ним все его развлечения и пристрастия, включая острую кухню — ему нужна надежная спутница и толковая собеседница. Ну а если ты вдобавок и спать с ним будешь, когда ему этого захочется, он такую ценную подругу никогда не оставит.

Не упусти из виду!

Если он просто все перчит и поливает жгучими соусами — это депрессивная личность. Обожает кухню пикантную — тайскую или индонезийскую — любитель рискованных приключений.

Ему нравится варёная колбаса, тушёное мясо, пресная буженина, отварная картошка

Достаточно мужественный, но не слишком уверенный в себе человек. Он не пьет вина, но иногда не прочь опрокинуть стопку водочки? Скорее всего он просто ничего в винах не понимает. Что-то когда-то подорвало его самооценку, и теперь он подавляет свои амбиции и старается довольствоваться малым. Подобная ситуация его угнетает, вот он и ест все пресное, как его жизнь.

Как себя с ним вести

Вареное и тушеное не значит пресное. Потихоньку измени его жизнь, готовь для него гуляш по-венгерски или рагу по-итальянски. Побольше хвали за каждое самостоятельное решение и не упрекай за ошибки. Через год твоя тактика принесет плоды: он на тебе женится, или предложит жить вместе, или его доходы заметно вырастут.

Не упусти из виду!

Может быть, у него язвенная болезнь желудка или гастрит и от жареного, острого, а также от кислых вин его мучают боли?

Он называет своей любимой едой кашу

Врет! Потому что с мужчинами такого не бывает! Даже вегетарианец выберет в качестве любимого блюда скорее орехи, грибы или фрукты, так как в них находится много необходимых для мужского организма аминокислот и витаминов. Зачем твоему бойфренду скрывать истину? Может быть, хочет казаться простым и доступным, как мэр Москвы Юрий Лужков, в качестве любимого блюда называющий пшенную кашу с молоком?

Как себя с ним вести

Присмотрись к нему поближе — он явно с каким-то секретом!

Не упусти из виду!

...или болеет колитом и вынужден питаться вязкой пищей.

А что, если...

Он одинаково сильно любит кремовый пудинг со сливками и тайскую кухню

Суммируй черты личности, типичные для первого пристрастия и для второго. Вычеркни взаимоисключающие. То, что осталось, является характерным для твоего друга. Например, пристрастие к кремам и острой пище типично для женственно утонченных авантюристов с тягой к риску. Путешествуй с ним по миру, заказывай для него в ресторане блюда тайской кухни, а на ужин покупай ему мороженое. И все у вас будет хорошо

Мел Гибсон

обожает вишневый пломбир. Однажды он собственноручно помог разгрузить подошедший к магазину грузовичок с мороженым, чтобы побыстрее добраться до любимого лакомства.

Жерар Депарьде

любит жареное мясо и сладости, поэтому его обед состоит из мясных закусок, мясного горячего блюда и трех разных десертов.

Джон Траволта

горячий поклонник пиццы.

Арнольд Шварцнеггер, губернатор Калифорнии,

всем блюдам предпочитает жареную курицу по-венски.

Варкрафт.История мира варкрафт. Самому писать было впадлу. Зохабал на:
www.wc3.ru Интересно.



Древний мир Азерот, один из множества миров и реальностей. Азерот является только одним материком самой планеты, а его имя закрепилось за ним во времена вторжения Орды.

Все миры разделяет пространство Бездонной Пустоши, особое место, где живут проклятые духи мертвых. В этом месте и правит Пылающий Легион - огромные армии демонов. Бездонная Пустошь наполнена ужасными и дьявольскими созданиями, с ними связаны многие легенды и мифы. Хозяин тех мест Эредар, который по преданию уничтожил собственный мир демонов, только чтоб впитать в себя всю его магическую силу. С тех пор армия Легиона постоянно совершает набеги на другие миры для уничтожения и поглощения их магической энергии.

Около десяти тысяч лет назад, когда не существовало ни одной из известных рас, Азеротом управляли Драконы. Мир под управлением Драконов находился в красоте и гармонии, пока на континенте Калимдор не пробудилась новая раса, известная как Ночные Эльфы. Они были похожи на существа гуманоидной формы с темной кожей.
Ночные эльфы не владели силой подобной Драконьей, но им удалась найти и обуздать другую магическую энергию. За несколько десятков лет они нарастили магический потенциал Азерота, что привлекло интерес Пылающего Легиона.

Когда Легион вторгся в мир Азерот, у обеих сторон была огромная сила, в тысячу раз превышая силу Орды. Началась война за обладание магией мира, Драконы понимали всю глубину угрозы и немедленно явились на помощь Ночным Эльфам.
Драконом удалось соорудить заколдованный диск Души Демона, в котором находилась сила каждого Дракона в отдельности. Этот диск и помог Драконам и эльфам победить в этом сражении, но цена победы была огромна. Очень много эльфов и драконов погибло в сражениях. Баланс на Калимдоре пошатнулся, и он стал терять равновесие, вследствие чего западная часть стала погружаться в воду. Эльфы, пораженные страхом, бежали к их святой горе Хиджал, где стали вести новую жизнь в гармонии с природой, поклявшись больше никогда не использовать магию, дабы снова не привлечь Легион.

Среди Драконов началось волнение. Крыло Смерти, один из драконов, предал своих собратьев, использую Диск Души против них. Темный Дракон еще при создании этого артефакта заманил туда жизненную силу драконов, но Драконы смогли противостоять, прокляв его, сделав уязвимым к диску пока в нем находятся силы драконов. Битва была жестокой, но, в конце концов, сила драконов обернулась против предателя.
Войны драконов продолжались до огромных потерь, что приводило к их медленному вымиранию.

Появление смертных
Через некоторое время после всех этих событий, в мире Азерота начали зарождаться новые расы. Однако, в отличие от своих предков, они не имели божественной силы и бессмертия. Постепенно к ним привязались новые имена - Гномы, Карлики, Люди, Тролли и многие другие. Вскоре после этого, небольшая часть Ночных Эльфов, изгнанная из Калимдора, обосновалась в западных землях, где они основали королевство Куель'Талас (Quel'Thalas). Постепенно, они стали все больше и больше похожими на остальные расы, потеряв свою божественную силу.

К несчастью, мир между новыми обитателями Азерота продлился не слишком долго. Как только Ночные Эльфы прибыли в Куель'Талас, они встретились в губительных стычках с Троллиными Племенами. Вскоре все это переросло в настоящую войну между расами. В то же время, молодая и амбициозная нация Людей активно развивала свою культуру, постоянно расширяя границы и присоединяя все новые и новые земли. Была основана объединенная империя Людей - Аратор (Arathor), в центре материка Лордаерона (Lordaeron).

Проигрывая в войне с Троллями, Эльфы запросили помощи у Людей из Аратора. В обмен на пособничество, они предложили научить Людей их магическим навыкам. Объединенная армия Аратора и Эльфов с легкостью очистила большую часть Лордаерона от Троллей. Именно в это время Люди и начали применять магию, порой даже очень неосторожно. Это и привлекло внимание демонов Пылающего Легиона в очередной раз. Для защиты спокойствия мира был создан магический Орден Трисфала (Trisfal Order). Его адепты были посвящены в суть строения мира, а также владели особой силой бессмертных предков, которую всегда были готовы обратить против демонов. Однако, королевство Аратора развалилось на семь независимых государств - Азерот (Azeroth), Гилнис (Gilneas), Куль Тирас (Quel Tiras), Даларан (Dalaran), Лордаерон (Lordaeron), Стормгарде (Stormgarde) и Альтерак (Alterac). Причиной этого стали разногласия внутри Людей, невозможность центра контролировать свои земли.

Рождение Медивха
Через 2500 тысячи лет после основания Ордена Трисфала, Странница Эгвин (Ayeguin) сразилась с Демоническим Лордом Сагарисом (Lord Sagreas), правителем Пылающего Легиона. Битва была жестокой, и в конце концов Стражнице удалось победить его и похоронить в северных морях, у побережья королевства Азерот. Тем не менее, великому демону удалось тайком послать свой дух к еще не родившемуся дитю Эгвин.

Постепенно, Эгвин решила обзавестись потомством. Она влюбилась в Вызывника Ниеласа Арана (Nielas Arahn) из Азерота, представшего ей отличной партией. Вскоре, они поженились, и Эгвин родила сына Медивха (Medivh). Она передала ему всю свою силу и знания с расчетом сделать его еще более сильным Стражем; затем Эгвин удалилась в Орден, оставив сына на попечение отца, постоянно наблюдая за его жизнью издали.

В это же время нацией Азерота правил мудрый король Вринн III (Wrynn III). Благодаря нему, в этих землях установились мир и справедливость. Король был несказанно рад, когда его жена, Леди Варья (Lady Varia), родила дочь Лану (Lana).

Под руководством своего отца Арана, Медивх вскоре был готов к получению титула Призывника Сердца (Conjurer to the Court). Однако, на его тринадцатилетие, в нем пробудилась сильнейшая магия Трисфала, причинив юному магу ужасную душевную травму. Чтобы бороться с охватывающим его злом, Медивх немедленно поспешил со своим отцом в Нортширское Аббатство (Northshire Abbey). Более тысячи священнослужителей совершали над ним обряды, чтобы спасти его душу и тело. Только комбинация их силы и силы Арана позволила остановить энергию Медивха. После нескольких часов колдовства, Аран упал замертво на землю, а Медивх заснул глубоким сном.

Король Вринн III и Аббат Нортшира Алонсус Фаоул (Alonsus Faol) согласились перенести бессознательного Медивха в Аббатство. Именно здесь, жрецы Нордшира смогли следить за его состоянием. Через шесть лет после этого, принцесса Лана достигла совершеннолетия и вышла замуж. Медивх прибыл на церемонию, даровав принцессе и принцу свое благословение и поддержку. Наконец-то он получил фактический контроль над своей силой. Медивх подарил супругам магический кубок Сердца. Он объяснил его назначение как смотрителя за спокойствием. Пока этот кубок пуст, народ Азерота находится в безопасности.

В то же время, Эдвин уже давно наблюдала своим повзрослевшим сыном. Несмотря на его добрые поступки, она подозревала что на Медивха может воздействовать некая дурная сила.

Проклятие Орков
С тех пор как Пылающий Легион был изгнан из мира Азерота, а его хозяин потерпел поражение, демоны пытались любой ценой посеять нестабильность в этом ненавистном им мире. Они решили подчинить своему влиянию некую расу, с помощью которой они бы могли реализовать вторжение в Азерот, после чего просто добить истощенного и запуганного противника. Исполнителями этого плана демоны выбрали расу Орков из сопредельного мира Драенор (Draenor), на которых они наложили ужасное проклятье.
До этого, Орки жили в мире и согласии, опираясь на этикет охотников, ведомые
Шаманами и Провидцами, поклонясь духам своих предков и животных. Именно
проклятие демонов сделало их яростными и безжалостными существами, жаждущими крови. С этого времени Шаманы начали практиковать темную магию, постепенно превращаясь в Колдунов (Warlocks). Вскоре многочисленные Оркские кланы были объединены в одну кровожадную Орду под командованием Темных Колдунов.

В дополнение, демон Кил'жайдин, потомок и ученик поверженного Лорда Сагреаса, вступил в контакт с многообещающим Колдуном Гил'Даном (Gul'Dan) с помощью сил Бездонной Пустошьи. Постепенно, он сделал Гил'Дана невероятно сильным, научив применять особые стороны темной магии. Именно тогда он смог первым из Колдунов вызывать себе в помощь ужасающие темные силы Бездонной Пустошьи.

Некоторые Орки были против такого хода событий; они не поддались звращающему влиянию Легиона. Дуротан (Durotan), вождь одного из кланов, выступил открыто против Колдунов. Он пытался объяснить другим вождям об их ошибке и распустить Орду, но, тем не менее, Колдуны стали настолько сильны, что просто-напросто уничтожили большинство мятежников.

Дыра появилась
Орда быстро захватила весь Драенор, фактически поглотив и уничтожив все
остальные расы. Лишившись потенциальных врагов, Орки больше не могли найти выход их ярости. Некоторые кланы и вожди пожелали оставить кровавую бойню, тем самым подвергнув себя неминуемому уничтожению. Именно сейчас Гил'Дан и решил действовать. Этот Колдун создал особый орден, Теневой Совет (Dark Council), практикующий темную магию и некромантию. Совет постепенно протянул свои щупальца везде, и вскоре практически вся Орда стала беспрекословно ему подчиняться. Он пообещал Оркам найти путь в другие миры для удовлетворения их ярости.

В то же время, никто из Колдунов Теневого Совета не мог увидеть Гил'Дана, величайшего из всех Оркских Магов. Тот искал совета у своего демонического учителя Кил'джайдина. Тот смог приблизить Гил'Дана к высшему познанию сил Бездонной Пустошьи. Он ощутил ее прикосновение, ее силу, он смог соединиться с ее всепоглощающим влиянием. Именно так он почувствовал Медивха, могущественного чародея из другого неизвестного ему мира. Благодаря тому, что Медивх был подвержен действию духа лорда Легиона, Гил'Дан смог открыть с ним контакт.

Во время этой связи, Медивх сам почувствовал знание вождя Орды. Он узнал об Орках и об их мире. Гил'Дан тоже пытался подчинить секреты и потенциал Медивха, однако тот усиленно сопротивлялся чужому воздействию. Он спросил об этом своего мастера, Кил'джайдина, однако не получил ответа. Медивх был настолько силен, что даже предводитель Легиона боялся его мощи.

Медивх снова попытался уже сам воздействовать на Гил'Дана и Чародеев. Великий колдун был ослеплен полученными знаниями об огромной процветающей стране и о счастливых людях. Все это воздействовало на него и извращало его сущность.
Теперь уже контроль над силами Медивха был частично в руках Теневого Совета, тот стал медленно переходить на темную сторону. Медивх больше не являлся светлым магом - он заперся в своей башне, начав изучать темные магические ритуалы. Для чародея появление Орды могло стать толчком к установлению его власти во всем мире, и через многие годы Медивх открыл дыру в измерении.

Первое Наступление Орды
Вскоре Теневой Совет удостоверился что дыра достигла нужных размеров. Орки послали своих разведчиков, которые подтвердили что это именно мир из видений Колдунов. Орда основала свою крепость в землях Азерота, постепенно начиная совершать набеги на небольшие деревушки. Мирные фермеры и крестьяне абсолютно не ждали нападения, когда Оркские налетчики сжигали и убивали все и вся на своем пути.

Так как Орки достаточно прочно обосновались около Портала, Орда начала изучать повадки Людей. Они показались ей довольно слабыми, поэтому Орда и начала планировать быстрый захват столицы нации Азерота, крепость Стормвайнд (Stormwind).

Однако все обернулось полнейшей неожиданностью для Орды. Люди смогли не только защититься, но и с легкостью победить огромные силы Орков. Последние могли взбираться на стены крепости, однако часто их сбрасывали вниз стражники. Тяжеловооруженные рыцари пробивали разлаженные порядки Орды, а пехота в боевых формациях успешно противопостояла набегу основных сил. Более того, Люди отлично владели тактическими приемами, раздробляя вражеское воинство на небольшие группы и впоследствии уничтожая их. Огромная, но неорганизованная армия Орды была смята и отброшена назад к Темному Порталу.

Это ужасное поражение под Стормвиндом повергло в хаос всю Орду. Уважаемые вожди этой атаки, Шо'Галл (Sho'Gal) из клана Сумеречного Молота и Килрогг Мертвый Глаз (Killrog Deatheye) из клана Кровожадной Долины (Bleeding Hollow), обвиняли друг друга в этой катастрофе. Вся Орда оказалась под угрозой раскола на два лагеря, каждый из которых поддерживал одного военачальника. Гил'Дан испугался возможного распада и решил подыскать Орде сильного и бесцеремонного военачальника, который бы смог навести порядок. Блэкхэнд Разрушитель (Blackhand the Destroyer) из клана Черной Скалы привлек его внимание. Благодаря своему бесконечному влиянию, Гил'Дан смог посадить его на престол Военачальника Орды. Все кланы склонились перед Блекхэндом, которым тайком управлял сам Гил'Дан.

Вскоре после того как Блэкхенд стал Военачальником, Медивх снова связался с Гил'Даном. Теперь, когда Орки прибыли в Азерот, он приказывал Гил'Дану уничтожить Азерот силами Орды, сделав его правителем этих земель. Поначалу
Гил'Дан отказывался выполнять его приказы, мотивируя это тем, что никто и ничто не способно управлять его волей. В обмен на услуги, темный волшебник открыл Гил'Дану то, что великий Сагарис был похоронен именно в этом мире. Это и был тот предводитель демонов, которого победила мать Медивха. Обладание гробницей позволило бы демонам овладеть огромной силой. Взамен Гил'Дан пообещал Медивху уничтожить королевство Азерота.

Начало сражений
В то время Орки начали обширную подготовку к войне. Познав тяжелые утраты, они подготовили более серьезную армаду, стоящую в Печальном Болоте. В Орде было обучено немало Некролитов и Колдунов, которые помогали основным силам своими ужасными заклинаниями. Фактически, не проявив достаточной решительности, Люди не смогли сорвать подготовку врага.

Оркам удалось захватить некоторые крепости и гарнизоны людей, разграбили крепость Великой Перчатки (Grant Gauntet), которая перекрывала дорогу в Красные Горы. Несмотря на все успехи, Блэкхенд был довольно посредственным командиром, даже несмотря на всю его жестокость. Известен случай, когда дочь Блэкхенда Гризелла (Grizella) была похищена Ограми и спрятана ими в подземельях По его приказу туда были направлены войска, которые просто- напросто сравняли все с землей, убив и дитя Блэкхенда по его приказу - пусть дети лучше слушаются своих родителей.

Мятеж в Орде
Пока Блэкхенд "учил" свою дочь, довольно крупная армия Азерота совершила удар по важному гарнизону в Красных Горах. Хоть атака и была предотвращена, ее последствиями стали немалые разрушения и потери в Орде.

Как вы помните, некоторые Орки во главе с Дуротаном решили противостоять Гил'Дану и Колдунам. После своего поражения, Дуротан вместе с уцелевшими последователями бежал Альтеракские горы. Он был полностью избавлен от демонического влияния и построил свой клан Белых Волков (Frostwolves) на старинных традициях. Клан был назван в честь исконных обитателей гор - белых волков, с которыми Орки смогли сблизиться. Чувствуя приближение смерти, Дуротан решился на отчаянный шаг. Вместе с семьей он отправился к одному из своих близких друзей, вождю клана Громовых Лордов (Thunderlord), Огриму Молоту (Ogrim Doomhammer). Он рассказал ему о предательстве Гил'Дана, который продал себя Пылающему Легиону. С недоумением Огрим слушал старого друга, в его жилах вскипела кровь, и он поклялся отомстить Колдунам.

К сожалению, это откровение было последним, что мог сказать Дуротан. По пути назад на него напали сыновья Блэкхенда - Ренд (Rand) и Мэм (Maim), подвергшие его суровым пыткам, а затем смерти. Его собственный сын был брошен умирать в снегах, однако проходящий неподалеку человек по имени Блэкмур (Blackmoore) нашел его, услышав детский плач, и отнес его в крепость Дарнхолд (Durnhold).

Пытаясь реабилитироваться в глазах объединенных кланов, Блэкхенд решил нанести удар по мирному городу Сангейлу (Sungale). Он пытался вселить в своих подданных уважение перед ним за проявленную кровожадность. Хотя в целом атака и удалась, да и была захвачена ценная магия, сам исход боев был неудовлетворителен. В тоже время среди Оркских командиров выдвинулся талантливый военачальник Огрим Молот Судьбы. Он был жесток и кровожаден, однако в то же время Огрим был и отличным стратегом, разбирающемся в тактических приемах Людей. Почувствовав слабость Блэкхенда и помня увещевания мертвого Дуротана, Огрим поднял военный мятеж и уничтожил своего бывшего командира. Ему удалось привлечь на свою сторону и лидеров других кланов.

Смерть Медивха
Люди воевали не только с Ордой, они также отражали и набеги Огров, живших в пещерах и под землей. Один из известных героев Азерота, Лорд Лотар (Lord Lorhar), попал в плен во время исследовательской миссии в древних пещерах, ища известный магический том. Однако, Алонсусу Фаолу, Аббату Нортшира, случилось видение о храбром рыцаре, измученном и молящем о помощи. Король выслал отряд ему на помощь. Лотар смог таки вернуться домой живым и принес Клирикам Нортшира заветную Книгу.

Историки разнятся в описании этих событий. Некоторые считают Огрима лишь хитроумным предателем, который впоследствии привел Орду к кризису, однако все же давайте придерживаться этой точки зрения.

Медивх не слишком надеялся на Орду, поэтому решил действовать самостоятельно. Он создал особо мощное заклинание, которое должно поглотить всю энергию Азерота. Над миром возникла огромная опасность. Группе элитных воинов во главе с Лотаром
удалось захватить башню Медивха и убить его самого в той же комнате, где впервые произошел контакт с Гил'Даном. Планы великого чародея разрушились вместе с его смертью. Почувствовав астральный призыв умирающего Медивха, Гил'Дан сотворил мощное заклинание, погрузившее его в глубокий сон. В то время, когда он пытался узнать местонахождение гробницы, его охраняли преданные колдуны.

Шествие Огрима Молота
С этого момента началась новая фаза войны. Войска обитателей Азерота наносили все более мощные удары; Орда попала в трудную ситуацию. В то же время, получив достаточное количество магических записей Азерота о магии Ночных Эльфов, которая была подарена теми Аратору за помощь в войне с Троллями, Теневой Совет смог изучить ее особенности и значительно усилить собственных колдунов.

Благодаря четким и решительным действиям Огрима Молота, Орда сумела захватить важнейшие крепости и гарнизоны Людей. После захвата крепостей Голдшайра (Goldshire) и Монбрука (Moonbruck), путь на столицу Азерота был открыт. Орки были невероятно воодушевлены, они мечтали отомстить за первое поражение.

Наконец на заре начался штурм гордого Стормвайнда. Орки использовали огромнейшее количество осадных машин и копейщиков, и, наконец, после долгой схватки с защитниками, силам Орды удалось проломить прочные стены столицы и ворваться в нее всеми силами. Азерот пал. Король Лиан III погиб во время защиты, мужественно противостоя врагу. Перед этим он посадил всю свою семью на корабль и отправил в
безопасное место.

В наведении хаоса на Азерот, Огриму сильно помогла грамотная политика его агентов. Некоторые воины Людей перешло на сторону Орды. Правда, новые их покровители в дальнейшем обошлись с предателями вполне заслуженно.

Война длилась около пяти лет и фактически закончилась тотальным поражением войск Азерота. Большая часть армии Людей смогла скрыться. Они сели на корабли и проплыли через Великое Море к материку Лордаерон, надеясь получить помощи. Ими руководил Андуин Лотар. После смерти короля он стал главнокомандующим армии нации Азерота.

Огрим укрепляет власть
Узнав о местонахождении известной прислужницы Гил'Дана, шпионки Гароны (Garona), Огрим решился освободить ее. Затем, с помощью пыток, он смог заставить ее предать Кодунов и раскрыть местонахождение Теневого Совета. Все это время Гил'Дан находился в астральном сне. Когда он проснулся, то, мягко говоря, он попал не в самую приятную ситуацию. Его марионеточный Военачальник Блэкхэнд был убит, а собственную резиденцию оккупировали силы Огрима Молота. Тем более, после сна Гил'Дан был сильно ослаблен, а поэтому не смог противостоять
Молоту. Тот решился мнимо согласиться с властью Молота, и даже оклеветал Рэнда и Майма в якобы готовящемся заговоре против Огрима с помощью легионов Волчьих Наездников. В ярости, Молот расформировал эти части, а также казнил добрую часть Колдунов, обвинив их в сговоре с Демонами.

Орда не торопилась идти дальше. Когда грабители закончили пиры на костях своих врагов, Огрим стал подумывать о возможности новых завоеваний. В этот момент начинается новая стадия развития событий. Как талантливый полководец и лидер, Молот сумел установить четкую власть над Ордой. Огрим сумел отвести от власти другие кланы за исключением своего собственного - Клана Черной Скалы. Именно его
силы и составляли большинство для предстоящих завоеваний. В Орках стали просыпаться прежние черты; проклятие немного ослабло.

Новая война требовала абсолютно новой тактики. Разведка Огрима обнаружила, что Люди скрылись за морями, однако до этого Орки фактически не имели опыта по строительству кораблей - в Драеноре они сталкивались лишь с небольшими транспортными суднами. На руинах Азерота удалось раскопать некоторые интересные чертежи. Строительства флота началось в полную силу.

Образование Альянса
В то время уцелевшие Азеротцы прибыли на Лордаерон ко двору короля Теренаса. Монарх был уже давно взволнован происходящими событиями; придворные маги предрекали возможный конец человеческой расы. Поэтому, сразу при встрече, Лорд Лотар и Король Теренас (King Terenas) долго обсуждали сложившуюся обстановку, решив созвать совет всех семи суверенных Людских государств. Несмотря на имеющиеся разногласия, нации смогли договориться и сплотиться перед лицом опасности. Так был образован могущественный Альянс, куда вошли Азерот, Лордаерон, Стормгарде, Куль Тирас, Даларан и Альтерак, за исключением Гильниса. Сложившийся союз представлял собой уверенного противника Орде.

Новые союзники
Естественно, Огрим Молот понимал, что разгромить объединенные силы бывшего Аратора довольно сложно. Особенно это стало ясно после того, как Люди освободили пленных рейнжеров, и получили в свои ряды довольно сильного союзника – Эльфов Сумеречной Луны, которые, помимо магических секретов, смогли предоставить Альянсу отличных воинов, владеющих навыками партизанской борьбы, а также неплохой флот из легких кораблей - хорошее дополнение к тяжелым армадам Куль Тираса. Военачальник Орды уже знал дальнейший план действий. Ему удалось сыграть на
озлобленности Троллиной расы. Как вы знаете, этот народ давно уже терпел всевозможные принижения от Эльфов и их союзников Людей. Пользуясь сложившейся обстановкой, Огрим Молот смог убедить вождя Троллей Зулина (Zulin) о необходимости присоединиться к Орде. Взамен он пообещал могущество и процветание после победы над общими врагами. Этот союз принес хорошие плоды – Орки обзавелись быстроходными кораблями, а также получили дополнительных воинов и новые технологии. Тем более Тролли научили Орков добывать черную жидкость из болот и морей, - то что Люди называют "Нефтью".

Наступление захлебнулось
По планам Молота, главными целями наступления должны были стать прибрежные города Лордаерона, а именно - Южнобережный (Southshore) и Хильсбрад (Hillsbrad) . Именно для поддержки этого наступления, Орда и обосновала мощную морскую базу на острове Зуль Даре (Zul Dare). Большинство стратегических действий Орков в начале войны и были направлены на обеспечение мощной защиты в этом регионе.
Одновременно с этим, Орда оккупировала часть страны Гномов, Каз Модана (Kaz Modan), и вела боевые действия против нации Стормгарде.

После весьма удачного наступления Орков на приморские города Лордаерону все же удалось взять инициативу в свои руки и нанести мощный удар. Произошло несколько кровопролитных сражений, враг отступил, оставив в руинах Южнобережный и Хильсбрад.

Так как Орда начала вторжение в земли Каз Модана, это всколыхнуло против нее исконных обитателей этих земель, коими и являлись Гномы, весьма хитроумный, интеллектуальный и изобретательный народец. Похоже что настал тот день, когда Гномам было необходимо объединиться с Альянсом. И так они и сделали. Армия Людей расширялась все больше и больше. Вскоре союзники смогли отбить захваченные
владения Гномов на севере, отвоевать город Тал Барад (Tal Barad), а затем и уничтожить вражескую крепость в регионе Дан Модра (Dun Modr). Угроза отошла назад. В тоже время Людям удалось разгромить военную базу на Зуль Даре, так и не вступившую в полноценную эксплуатацию. Воодушевленные успехами, войска Альянса прошли еще глубже в Каз Модан, взяв штурмом запасную заставу Орды Дан Алгаз (Dun
Alkaz) за Дан Модром. В битве участвовало большое количество тяжеловооруженных рыцарей.

Даже после откровенных неудач Орков на северных фронтах Огрим все же смог привлечь на свою сторону новых союзников - Гоблинов и Огров. Если Огры были известны уже давно, некоторые из них даже служили в армии Орды, то Гоблины были обнаружены только сейчас, после захвата южного Каз Модана. Как довольно предприимчивая и гнусная раса, Гоблины решили присоединиться к Орде, чтобы просто-напросто принять сторону победителей. Наконец-то флот Огрима пополнился мощнейшими тяжелыми кораблями с десятками пушек на борту.

Продолжая наступление, силам Альянса совместно удалось разрушить Грим Батол (Grim Batol), - город, который был основным источником для Оркской нефти. После этого, Оркам пришлось оставить Каз Модан ввиду полного разгрома основных крепостей.

Переход инициативы
Хоть Орда и понесла большие потери, все же она имела достаточное количество войск, чтобы получить в руки стратегическую инициативу. Гил'Дану удалось обнаружить мощные магические Артефакты - рунные камни. Использовав их, Орки узнали новые секреты темной магии. Совместно с Шо'Галом, лидером клана Сумеречного Молота, Гил'Дан смог сформировать мощнейшие подразделения Огров Магов, которые приняли участие в новых битвах. Недавние победы вдохновили предводителя колдунов на создание смертельных магов - Рыцарей Смерти. Материалом
для них послужили обычные трупы благородных рыцарей, которые были оживлены темной магией. Воины клана Штормовых Грабителей (Stormreaver) сумели приручить гигантских Черепах, которые стали новым орудием Орды.

Любопытно, что до этого побеждавший Альянс постепенно начал попадать во все новые и новые беды. Во время важной атаки Орды на северные земли близ Руки Тира, в районе разразилось крестьянское восстание. Оно позволило захватчикам пройти гораздо дальше, - любопытно, что крестьяне признавали Орду, ожидая ее прибытия. Ценой некоторых усилий восстание было подавлено. Однако это являлось лишь началом странной цепочки событий. Во время конвоирования через море лидера ордена паладинов, Унтера "Просветителя" (Uther Lightbringer), Люди попали в
засаду врагов. Безусловно, наиболее ошеломляющим фактом было то, что на стороне Орков сражались некоторые корабли с флагами Альянса! В ужасно сложных условиях, Люди все же захватили некоторых пленных моряков, а затем смогли доставить в Лордаерон.

Битва за вулканический остров
В то время как Альянс испытывал ошеломленное состояние после внутренних диверсий, Огрим Молот получил неприятные новости. Гил'Дан не стал дожидаться разрешения Военачальника; вместе с Шогалом, Великий Колдун поднял вулканический остров из под земли. Именно здесь, по преданию, и был захоронен Сарегас, поверженный матерью Медивха. Если Гил'Дан смог бы освободить Сарегаса, то возможно бы он получил невероятную силу.

Молот был разгневан предательством Кланов Сумеречного Молота и Похитителей, - он должен был бы остановить Гил'Дана любой ценой. Он направил на Остров большой десант, который полностью выжег укрепления предателей. Сама голова величайшего чародея была доставлена лично Военачальнику. Теперь Огрим Молот Судьбы стал единоличным и полноправным властителем Орды, которому ничто не могло помешать.
Однако все уже близилось к концу…

Предатели Альянса
Дальнейшее расследование дела привело к еще более неожиданным выводам. Оказывается Альянс предали. Из допроса пленных моряков стало известно, что Альтерак еще с начала войны активно сотрудничает с Ордой. Именно его суверенный правитель, Лорд Пенерхолде (Lord Penerholde), и организовал восстание в местечке рука Тира для сокрытия присутствия Орков. Ему же и принадлежит ответственность за засаду у Дарен Милл (Darren Mill), куда и попались Эльфы еще в начале войны. После таких существенных обвинений, Альянсу ничего не оставалось сделать, как начать наступление на Альтерак.

Недолгая осада столицы Альтерака закончилась победой Альянса, даже несмотря на поддержку Орды. Пенерхолде был арестован и отправлен в Лордаерон для суда. После поражения Альтерака, Молоту ничего не оставалось кроме как бежать. Через несколько дней Орки начали массовое отступление на материк Азерот. Там еще находились существенные резервы, да и Огрим приготовил парочку сюрпризов для своих врагов.

Возвращение в Азерот
Теперь, когда Орда была смята и отброшена назад, ей не оставалось никакого другого выхода, кроме как возвращения в Азерот к Темному Порталу. Войска Лотара преследовали ее по пятам, отвоевывая свои владения и возвращая справедливость на эти земли. Под его руководством войска Альянса одержали немало побед. К несчастью, он был возможно слишком миролюбив и стремился любой ценой остановить бойню мирным путем. Этим и воспользовался Огрим Молот, заманив его в крепость Черной Скалы (Blackrock) под предлогом мирных переговоров, где и убил его вместе
с дипломатической партией.

Узнав об этом варварстве, король Теренас и адмирал Праудмур (Admiral Praudmur) немедленно осадили крепость Черной Скалы - важнейший бастион Орды. Пожалуй, это была наиболее глобальная битва за всю войну. Немало трудностей Альянсу принесли вражеские Драконы - детеныши захваченной королевы- драконихи Алекстразцы (Alecstrazsa). Однако, несмотря на огромные потери, Альянсу удалось победить. После этого, мощным ударом, Альянс взял укрепления вокруг Темного Портала, а затем уничтожил и его самого.

Казалось, война выиграна, а Альянс теперь единственный победитель. Жители Азерота стали восстанавливать свои города, пострадавшие от набегов. И никто не знал, что это лишь начало еще одной масштабной войны.

За порталом
Азерот медленно восстанавливал свои огромные потери. Создавалось впечатление благоприятных предпосылок к дальнейшему развитию отношений между нациями. Внезапно, Лорд Хэдгар (Lord Khangar), хранитель Вечного Круга и владелец мистической крепости Низергарде (Nethergarde), расположенной близ разрушенного Портала, сделал важное открытие. По его мнению, дыра между измерениями осталась не только в целости и сохранности, но и полностью функциональна, более того, сквозь нее переправляются части Орды! Хэдгар встревожился не на шутку, по его
мнению, человечество стояло на пороге нового вторжения Орды. Не долго раздумывая, он собрал группу элитных воинов, которую возглавил эльфийский рейнжер Алерия (Aleria) . Именно ей поручалось доставить послание лидерам Азерота, находящимся в заново отстроенной крепости Стормвайнд. По пути к группе присоединились сочувствующие воины - паладин Туралион (Turalion) и капитан наемников Данаф (Danath). Новоиспеченная партия отправилась дальше, несмотря даже на атаки Орков, которые, похоже уже соединялись в огромную армию вторжения.
Чудом пробравшись через патрули, воины Хэдгара прибыли в Стормвайнд.

Лидеры Азерота пребывали в нерешимости. По донесениям разведчиков, Орки сформировали огромнейшее воинство, которое полностью перешло через восстановленный Портал и теперь готовится к осаде крепости Низергарда. Еще одна ужасная для Альянса новость заключалась в том, что на стороне новой Орды сражались Драконы во главе с самим Элементом Хаоса, Черным Драконом по имени Крыло Смерти, одним из древнейших существ Азерота. По плану командования, Данаф должен был сформировать мощное воинство, призванное защитить Низергарде и Стормвайнд, иначе бы войска врага просто-напросто захватили бы Печальное Болото. С огромными потерями силы Азерота отбили наступление. За ней последовала мощная контратака, во время которой, войска людей смогли прижать огромное воинство Орды еще ближе к Порталу.

По мнению командования, вполне логичным был бы дальнейший штурм укреплений врага с последующим уничтожением Темного Портала. Однако Хэдгару это совсем не нравилось, он утверждал, что конфликт не будет остановлен таким путем, гораздо эффективней было бы захватить Портал для определения причин вторжения. В принципе, это было не слишком сложно, после ожесточенных битв, войска Азерота подошли вплотную к открытому Порталу. После недолгих раздумий, воины перешли границу в новый мир.

Реставрация Орды
Прежде чем переходить к дальнейшим событиям, давайте же лучше поговорим о недалеком прошлом. Что же случилось с Орками после поражения в войне. В действительности, со смертью Огрима и разгромом клана Черной Скалы, из сил которого и состояла основная атакующая армия Орды, Орки не были серьезно ущемлены. Да, поражение бросило их в пучину хаоса и страха. Однако, уже известный нам Нер'Зул, бывший учитель Гил'Дана, смог познать силу Колдунов. Он изучил расщелину и считал, что Темный Портал всего лишь пример использования темной магии, которая может быть приложена и для вторжения в новые и новые миры, придав Орде новое могущество. Более того, когда Военачальник умер, никто не мог
противостоять ему в стремлении к власти. Нер'Зул стал объединять кланы в новую силу.

Далеко не все лидеры кланов мечтали присоединиться к Нер'Зулу. Для начала ему пришлось бороться с кланом Смеющегося Черепа. Колдун Могор не поддерживал глобальных идей Нер'Зула, он хотел воспротивиться воле могучего чародея. Нер'Зул пытался предотвратить любые раздоры, препятствующие достижению великой цели, тем более ему была необходима магия приспешников Могора для восстановления Темного Портала. Заручившись поддержкой Грома Адского Крика (Grom Hellscream), лидера клана Боевой песни, Нер'Зул подчинил себе Рыцарей Смерти.

Для осуществления своего плана Нер'Зулу требовался череп Гил'Дана, который, после смерти своего обладателя хранил, огромнейшую магическую силу. Сам череп находился в руках у клана Костедробителей как реликвия, хоть они и не знали о его огромной силе. Под командованием Дентарага (Dentarag) и Коргана (Korgan), войска союзных Нер'Зулу кланов Разящей Руки и Громогласных Лордов разбили Костедробителей и захватили Череп.

Однако в дальнейшем планы Нер'Зула и Громогласных Лордов расходятся. Последние, объединившись с Костедробителями, считают идею создания новых порталов бессмысленной, они хотят сами идти в Азерот и сражаться в тех местах, где клан Черной Скалы потерпел поражение. Естественно, что головы и этих противников вскоре были доставлены к Нер'Зулу.

В то время Нер'Зула посетил Тирон Гоффинд (Tiron Gorefind), один из могущественнейших Рыцарей Смерти. После смерти Гил'Дана, за Рыцарями Смерти не осталось обязанности служить какому-либо клану, однако сам Тирон одобряет идею путешествия в другие миры и вполне готов оказать свое влияние на остальных в обмен на правление этим миром после его захвата. С помощью силы Тирона и Рыцарей Смерти, Нер'Зул воссоздал Расщелину. С этого момента и начинаются известные нам события. Несмотря на формирование мощных сил, Орки лишились своего ценнейшего
союзника - Драконов. При отступлении, через Портал были переведены лишь некоторые силы - клан Драконьей Утробы был захвачен Альянсом, а королева Алекстразса спасена магом Ронином. Агентам Орды удалось обнаружить крупное формирование независимых Драконов - несмотря на утрату контроля, они по-прежнему ненавидели Людей. Удачная атака помогла Нер'Зулу заполучить себе новых союзников

В колонках играет - TiamaT-Cold Seed
Настроение сейчас - А х/з...

Сидим и дьяволим(чертим) фигурки на Solid Edge.
Вставляет.

Сдают нервы... Стрнно, но настрой как-будто праздничный, какое-то предчувствие чуда, радости. Хочется кого-нибудь обнять, открыть душу.

В то же время не покидает мысль о том, что я что-то или кого-то потерял.

посмотрим.
Типа тяжелый случай...

Ладно, все будет круто, а если нет- тоеще круче!

Темболее-счаз столовка.



Всем привет,
Волкам-виват, и да будьте вы все счастливы...

Ленка, ты чудо! Я тебя люблю!

Урок третий. Точнее-перемена.

Проходим перевод из одной системы счисления в другую.

Ничего сложного.

Тупо, что в начале урока прозвучал приказ мониторы ОТРУБИТЬ, И ДИСПЛЕЕМ К СТЕНКЕ РАЗВЕРНУТЬ... .

Но обломы на этом не кончились, злобная учила ещё и наушнеги забрала. Так что весь урок тихо и сосредоточенно слушали училу, и внимали УМНЫМ её словам...

Ну вот и звонок...

Второй урок начался. скоро облом. Удачки!

Тупняк. Это слово как нельзя лучше характеризует моё нынешнее, как физическое, так и душевное настроение. Болею. Поверите, иль нет, но нет ничего обиднее для меня, чем признание того, что я не поехал в кяссинурме только из-за того, что меня свалило ОРЗ. А наши были в ударе. Виват БВ!

Здравствуйте, уважаемые лирушниги! Рад представиться:
я орк, который ф танке. (Енто для тех, кто не успел прочитать заголовок).
Енто не первый мой днев, думаю и не последний. Писать здесь я буду на интересующие меня темы, и если они совпадут с Вашими интересами, то, думаю, вы сможете дополнить или разубедить меня.

Есчо раз здрасте, и, надеюсь, мы уживёмся.

С уважением, орк, который ф танке.