Ваза старинная с многодраконами,
Два натюрморта над старым роялем.
И не звенит неваляшка поклонами,
Лишь потому, что никто не валяет.

Скучно роялю в скупом одиночестве,
Струны покрылись быльём и забвением.
Хочется музыки, радости хочется,
Преданных пальцев внимать откровениям.

Стонет неслышно душа музыкальная.
Старый рояль - очевидец столетия.
Медь не блестела давненько педальная.
В прошлом - концерты и классы балетные,

Вальсы Шопена, сонаты Бетховена,
Ноты, аккорды давно позабытые.
Доля такая за что уготована,
С очень тоскливым названьем "finita la..."?

Блекнет заря, постепенно смеркается.
Ткёт паутину паук над картиною
Ночь полнолунная в город спускается.
Бредит во сне инструмент токкатиною...

Голоса, голоса, голоса,
Лай собачий и крики ворон.
В это утро в родные леса
Заявился со свитой барон.

Ловят волки ноздрями крутой
Запах псов и людей, конский пот.
Воздух утра пропитан бедой.
Смерть – богиня всех волчьих охот.

Стая рвётся из леса в овраг,
Поле там, за оврагом, жнивьё.
А в лесу, каждый куст – это враг,
Где в засаде охотник с ружьём.

Словно впилась в загривок оса -
Пуля, волк завертелся и взвыл.
Но, увидев бегущего пса,
Он, ощерившись, в стойке застыл.

Вдалеке вожака властный вой,
Слух матёрого волка ласкал.
Он отстал. И, теперь, - только бой.
Страха нет - грозный рык и оскал.

Лают псы. Их теперь даже три.
Рассчитать нужно верно прыжок.
Злость в глазах, отраженье зари,
И охотничий слышен рожок.

Боль забыта. Подсед и бросок.
И полёт над полеглой травой.
Шерсти клок, мяса сладкий кусок,
Визг собаки, воинственный вой.

За мгновение, лязг челюстей.
Волка рвут два охотничьих пса.
Он не чувствует хруста костей.
Волчью шерсть намочила роса…

Приказ – не ходить по газонам –
Был выполнен каждым вторым.
Заполнилось чистым озоном
Зияние чёрной дыры.

Парило парижское танго
Над парой махровых ресниц.
Доселе не падавший ангел,
Упал перед нимфою ниц.

Поспешно считались резоны:
Все «против», и даже, все «за».
Влияла на сферы и зоны
Скупая мужская слеза.

Надломлены стрелы Амура,
Ослабла вконец тетива.
Твердит самурай Ямомура,
Всем кланяясь: «Коннитива!».

Поклонники эроэкстрима
В любовь не играют давно.
С бродягой супружница мима
Дешёвое хлещет вино.

На лапу берут эскулапы,
Не глядя в анализ мочи.
Боксёры загубные капы
Зубами терзают в ночи.

На понт не берутся пилаты,
В палатах под номером – «шесть».
Медсестры в больничных халатах
Хранят непорочную честь.

Мир хижинам даже не снится,
Война миновала дворцы.
И ей - безнадёжно за тридцать,
И он ей годится в отцы…

Ветер. Снег глубокий. Степь укрыта мглой.
Путник одинокий средь стихии злой.
Ходит он по кругу. Сердце сжала боль.
Разыгралась вьюга - видимости - ноль.

Словно подкосило. Он не чует ног.
Вьюгой обессилен, до костей продрог.
Нет пути до дому. Замерзает он.
Холод, боль, истома, призывают сон.

Грезится, как в детстве санками возил
Хворост из лесочка по речному льду.
И, как по колено утопая в ил,
Карасей ловил он за селом в пруду.

Весело купалось с хлопцами в реке.
Очень сладко спалось в бане на полке.
Осень. Похоронку получила мать.
Рот – косынкой тонкой, чтоб не причитать.

Следом начал сниться вовсе всякий вздор -
Будто бы он мчится в тёмный коридор.
Свет в конце тоннеля - тусклое пятно.
Видно еле-еле - вдалеке оно.

Жизнь, как киноплёнка, прокрутилась вмиг.
Только - был ребёнком, вот, уже - старик.
Жил не хуже многих. По законам жил.
Жертвовал убогим, выпивал - грешил.

С детства был приучен старших уважать.
В поле от работы не привык бежать.
Внуки народились от троих детей.
В целом, получилось всё, как у людей.

Вспыхнул, ослепляя, очень яркий свет,
В память отправляя фильм прожитых лет.
Перед белым храмом с дверью золотой
Он увидел маму в кофточке простой.

Как же это, Боже? - Мать ведь умерла.
И её могила на краю села.
Нет, он не ошибся. Это - точно мать.
Крикнул громко: «Мама!». Силился бежать...

Вдруг услышал голос: «Дедушка, вставай!
Миленький, родимый. Нет! Не умирай!»
Словно встрепенулся, приоткрыл глаза,
На бок повернулся... Щёку жгла слеза.

Снег искрился, тая, воздух пах весной.
В небе – птичья стая, тучки ни одной
Белый ствол берёзы. Солнца жёлтый круг.
Радостно, сквозь слёзы, улыбался внук...

Пришел с работы, глянул телик,
Смотался в душ, и лёг в кровать.
Во сне пригрезился пришелец,
И стал стихи мне диктовать.

В своей орловской глухомани,
Я - стихотворец «намба ван»,
Но мой шептатель-марсианин,
Со мной в сравнении – титан.

Он мне роман в стихах поведал
Про межпланетную любовь.
Под утро, он сказал, что в среду,
К полуночи вернётся вновь.

Пришла среда, я взял бутылку,
Сложил в кулёчек закусон,
Салфетки, ключ консервный, вилки...,
Зевнул, и погрузился в сон.

Сто грамм всего плеснул пришельцу,
Он, тут же, мордою – в салат.
Бухать пришельцы не умельцы -
Такой уж выдался расклад.

Шептать стихи мне гуманоид,
С тех пор, естественно, не мог.
В анабиозе он, в покое,
Видать, не в шутку занемог.

Летит тарелка с чахлым тельцем,
Со скоростью в один парсек.
И вдохновение, с ушельцем,
Меня покинуло навек...

За окном метель куражится,
Словно ведьма на метле.
Мы живём, или нам кажется,
Что живём мы на земле?

Может это - чья-то выдумка,
Чей-то сильный передоз.
Погулять, пожалуй, выйду-ка,
Охладиться на мороз.

В тёмном небе нет ни звёздочки.
Обжигает холодком.
Липы, клёны и березочки,
Вдоль по улице - рядком.

Спят, объяты летаргиею,
Ветви голые в снегу.
Спите, спите, дорогие, и
Не корите вы пургу.

Скоро март - стволы согреются,
Пробудитесь ото сна.
В жизни - главное - надеяться,
Что опять придёт весна...

Почти остыл камин.
Двор снегом заметало.
Роняя парафин,
Свеча гореть устала.

И лезли напролом,
Скуля от нетерпенья,
Раздумья о былом,
О будущем знаменья.

Удушливой волной -
Нахлынувшие слезы.
Полны тобой одной
Назойливые грёзы…

В длиннополом пальто, из когда-то приличного драпа,
Седовласый старик шерудит палкой в мусорном баке.
Под ногами дворняжка юлит, припадая на лапу,
На хозяина смотрит с надеждой на ужин собака.

Звон стеклянных бутылок в затасканной кожаной сумке,
Со щенячьих времён веселит и вселяет надежду.
Долгий день завершается скоро, и белую булку
Кинет на пол старик, оставляя в прихожей одежду.

Он опять будет пить, сильно морщась, какую-то воду,
Нюхать корочку хлеба, и долго смотреть на собаку.
И, не тронув еду, побредёт к небольшому комоду,
И достанет альбом, над которым начнёт тихо плакать.

Снова будет лить дождь, неуёмно стуча по асфальту.
Двое крепко уснут, по привычке, на старом диване.
Будет ветер стонать в щелях окон простуженным альтом.
Ночь дождливую сменит рассвет, новый день нежеланный...

Неслышно падала листва,
Асфальт багрянцем укрывая.
Под перестук колес трамвая,
Освободясь от сновидений,
Рабочий день своё рожденье
Решил отметить листопадом.
С небес струилась синева.
Неслышно падала листва...
И мёл её по эспланадам,
Усердно, как заправский дворник,
Проснувшийся с похмелья ветер,
Его кружилась голова.
Неслышно падала листва...
Был понедельник, или вторник,
Возможно, даже, двадцать третье.
И в память об ушедшем лете
День обещал быть тих и светел.
Рассвет алел едва-едва.
Неслышно падала листва...

За окном – стальное небо
С сине-розовым оттенком.
Снова невидаль и небыль
Застит очи млечной пенкой.
Вечер угасает, тлея.
Ночь дразня, и ухмыляясь,
Засыпает, соловея,
Постепенно удаляясь.

Кроны, в страхе перед ночью,
От безветрия застыли.
Ночь расставит многоточья
Звёзд, присыпав звёздной пылью
Горизонт посеребрённый.
Небыль снова станет былью.
Вечер тьмою покорённый,
Засыпая, сложит крылья…

День зимний светел.
Сугробы - чудо.
Колючий ветер
Грозит простудой,
Играет соло
На соснах-арфах.
Прикрою горло
Пушистым шарфом...

Тусклая лампа горит в абажуре,
Света пятно над овальным столом...
Детство по памяти нынче дежурит,
Снова порядок наводит в былом.

Вот силуэт деревянной лошадки,
Плюшевый мишка в коробке и мяч.
Мальчик умильно сопящий в кроватке,
Очень похож на меня он, хоть плачь.

Старый диван дермантином обитый,
Полочка сверху и слоников ряд.
Кончился день интересных событий,
Праздник Победы, военный парад.

Вечер затих, отгремевший салютом,
Ночь опустилась на майский бульвар,
Сенью листвы изумрудной укутав
Пары влюблённых и звуки гитар.

С ясной луной соревнуясь, как будто,
Светит фонарь во дворе над скамьёй.
Скоро рассвет и воскресное утро,
Завтрак, поход в зоопарк всей семьёй.

Руки сложив под румяные щёки,
Смотрит малыш разноцветные сны.
Вот бы остаться в том детстве далёком,
В самом разгаре московской весны...

Ночь. Разыгралась метель за окошком.
Взял с полки том, наугад - не спалось.
На фотографии книжной обложки -
Лысый мужчина, взгляд - сверлит насквозь.

Смотрит глашатай сумбурного времени,
Что ему станется, вот он - в томах!
Маршем своим, очень левым, под теменем,
Бьёт по извилинам в наших умах.

Взором буравит поэт осуждающе,
Будто бы штопором в череп мне врос:
"Пропили, напрочь, Россию, товарищи,
В полной надежде на русский авось!"

Тоже ведь баловал душу "Московской"
Этот угрюмый на вид господин,
Ритм задававший строкой маяковской,
Слогом, дожившим до наших седин.

Накоротке бы мне с ним побеседовать,
Взяв по пол-литре ядрёной на грудь.
Спьяну, на жизнь шебутную посетовать,
И, до утра, распалясь, не уснуть.

Ну, а с похмелья, на водку обидевшись,
С мокрою тряпкою на голове,
С пристальным взглядом с обложки увидевшись,
Вспомнить, что пил с Маяковским В.В...

Назвалась любовь - нелюбовью,
Неподсудны её капризы.
А когда-то, казалась новью,
И нежданным небесным призом.

То азартной была, и рьяной,
То - царевною-несмеяной,
Хохотуньей, и тихой, нежной.
Океаном была безбрежным.

Кабы знать, что она такая,
Что штормов бытовых боится,
Что тончайшая, как пергамент,
Горделивая, как жар-птица,

Я берёг бы её, лелеял,
Как садовник бутоны розы.
Только, порванное не склеить,
И не сделать стихами прозу...

Трясу в свинье-копилке медяки.
Их собирал на велик двухколесный.
Потрачу деньги все на пустяки.
Велосипед купить поклялся крёстный.

Иметь давно мечтаю я фонарь,
Китайский, как у Игоря – соседа,
Перекидной настольный календарь,
Приёмник, мячик теннисный и кеды.
Вдобавок детский фотоаппарат, -
В фуляре кожаном, с названьем «Смена».
Тогда Сергей - двоюродный мой брат,
Завидуя мне, лопнул бы мгновенно.

В копилке гулко звякает монета.
Полтинник. Наконец-то повезло.
Упал на пол, и под диваном где-то,
Он спрятался, как будто мне назло.
Пора пересчитать своё богатство,
Считал один раз, принялся опять.
Придётся мне с мечтами распрощаться -
В руке всего - два восемьдесят пять…

Небо звучит колоколами.
Утро сулит мир и покой.
Юной зари алое пламя
Пало на луг с тихой рекой.

До немоты заворожённый
Цветом небес, утра красой,
Ниву туман взял себе в жёны,
Нежно умыв чистой росой…

Благочинных церквей купола
Колокольные слушают звоны.
Отражают озёр зеркала
Облаков озарённых иконы.

Приозёрная шепчет трава
Заклинанья деревьев-шаманов
Испугалась небес синева
Привидений рассветных туманов.

Ликованье осенних лесов,
Увлечённых багряной потехой.
Утихающий хор голосов.
Отголоски прощального эха.

Челобитные письма в пути.
Перелётные птицы в полёте.
Оборвался бравурный мотив
На высокой серебряной ноте…

Осенних дней прощальное письмо
Листом увядшим падает на землю.
Уже запахло в воздухе зимой,
Природа в ожиданье стужи дремлет.

И чувства, в предвкушенье перемен,
Притихли, затаившись в глубине.
Не оставляя ничего взамен,
Минуты скачут на лихом коне.

Довлеет груз невыполненных дел,
Иллюзий, опрометчивых идей.
Предзимний парк заметно опустел,
И на воде не видно лебедей.

И кажется, что жизнь вся позади,
На игры с нею вычерпаны силы.
Всё крепче сердце мукою в груди
Сжимает у родительской могилы.

И гложет ощущение вины
За невпопад растраченное время.
Кошмарные приходят чаще сны,
И мысль о смерти будоражит темя.

Как хочется смыть в раз и навсегда
К душе присохший грунт самокопанья.
В пруду теперь холодная вода.
Не время, к сожаленью, для купанья.

Былую бесшабашность не вернуть.
И молодость ушла, как ни крути.
А впереди - довольно долгий путь,
И нужно честно до конца дойти.

Пройдёт зима. Не быть же вечной ей.
Весна настанет, расцветут сады.
И пара гордых белых лебедей
Вернётся на знакомые пруды…

Сжатым воздухом душного вечера
В небо выстрелит метко земля.
И луна разольёт безупречное
Серебро на луга и поля.

Увидав во мне страстного зрителя,
Ночь прикажет: «Замри и смотри!»
Подарив мне восторг упоительный,
Не позволит уснуть до зари.

Утро в лес отведёт с трясогузками,
И предложит присесть на пенёк.
Сосны стройные скажут по-русски мне:
«С возвращением к нам, паренёк!»

День накормит меня земляниками,
Искупает в прохладной реке.
Только к вечеру, с радостным гиканьем,
Я вернусь, позабыв о тоске….