Ах да! И ещё любвищи Вам. Скажем, такой, о которой пел Михаил Щербаков в песне "Кадриль":

Никакой жасмин под окном не пах,
ни один в садах соловей не пел.
Паче страсти жаждала ты вражды.
Я любил тебя, я сказал: «Изволь».

Там и сям настроил я крепостей,
зарядил, чем следовало, стволы,
карту мира вычертил в двух тонах,
разместил над ней силуэт орла.

Не смущал меня проливной напалм,
фейерверк убийственный не страшил –
я хотел увидеть твою страну,
я мечтал замёрзнуть в её снегах.

В генеральском раже, свинцом соря,
в то же время думал я вот о чём:
если вдруг у нас родилась бы дочь,
почему б её не назвать Мари?

Это было мощное «кто кого»,
кроме шуток, вдребезги – чья возьмёт.
Дорогой воздушно-морской масштаб,
агентура в консульствах всей Земли.

Я в потёмках дымных терял глаза,
от пальбы тупел, зарастал бронёй.
Ты роняла в пыль аромат и шарм,
изумруды, яхонты, жемчуга

Но и в самом что ни на есть аду,
в толкотне слепых полумёртвых войск
ты казалась всё ещё столь жива,
что пресечь огонь я не мог никак.

И гораздо после, когда пожар
сам собою стал опадать, редеть,
ты хранила столь ещё свежий блеск,
что смотря в бинокль я сходил с ума

Отовсюду видная средь руин,
ты была немыслима, как цветок,
не берусь конкретно сказать – какой,
полагаю всё же, что иммортель.

И когда пожар, повторяю, стал
опадать, клубя многолетний прах,
до нуля дотлел основной ресурс,
а за ним неспешно иссяк резерв,

от штыка последний погиб смельчак,
дезертир последний исчез в тылу,
и остались мы, наконец, одни
на плацдарме, словно в Эдеме вновь.

Парабеллум я утопил в ручье,
золотой сорвал с рукава шеврон,
силуэт орла завещал в музей,
карту мира выбросил просто так.

Если хочешь – действуй, дозоров нет.
Применяй картечь свою, Бог с тобой.
Подойди и выстрели мне в лицо –
через два часа я приду в себя.