22 августа

Сегодня скорбный день — день отступления целой армии!.. Вчера мы и не подозревали, какой опасности подвергались. Японцы могли прорваться, и тогда... меня бы, вероятно, не было на свете. Была критическая минута, но наши удержались. Утром встали рано; нужно проехать до Янтая шестнадцать верст, но, когда идет армия, эти версты будут равны шестидесяти. Я ехал на козлах двуколки, а завтра поеду на Китайце! Боже мой, какие картины видел я! Ввек не забуду! Наш корпус назначен охранять отступление всей армии, поэтому наш обоз идет почти последний. Приятно сознавать, что сзади близко японцы?.. Подъезжаем к железной дороге. На пути стоят два товарных поезда. Они наполнены пушками, ранеными, но всех не поместили, и потому рядом с поездом идет обоз из китайских арб, на которых по два страдальца. Как взглянул я на них: кровь, воспаленные глаза, бледные лица, раны, стонут — не выдержал и слезы полились из глаз. Ах, война, война!.. Несут, кроме того, на носилках; здоровые солдаты везут раненых в ручных китайских тележках. Батальон пехоты охраняет поезд. За поездом несколько вагонеток, наполненных солдатскими вещами, их подталкивают пехотинцы. Кругом пути ужасное пламя: горят станционные постройки, склады, будки, рвут мосты; по дороге валяются убитые лошади, быки... Ужас!.. Внутри какая-то дрожь, на устах молитва! Тяжело... Ксенофонт рядом одно твердит: «Ох, хоть бы раз посражаться, а то на позиции были, а и выстрелить разу не пришлось!» Подъехали к станции Янтай, на которой 17 июля высадились. Все вокруг буквально кишит, кипит от войска; масса обозов и войск. Думаю, что в одном этом месте было не менее ста тысяч человек, да еще лошади, быки! Кое-как выбрались и стали биваком на огороде какого-то китайца, разбили палатки, немного отдохнули от десятидневного грома; рады, мечтали выспаться... Вдруг... бум, бум, бум... Опять пушки, ружья, снова несется на позиции артиллерия, шагает туда же пехота. В восьми верстах от нас снова бой. Значит, японцы идут за нами и параллельно нам. Думал немного отдохнуть ночью, но гром пальбы из пушек, пулеметов и ружей, а также сознание, что враг близко-близко, не дали забыться. Японцы напали на наш арьергард, чтобы прорвать его и уничтожить русские обозы, но наши удержались, и мы спаслись. Сегодня я из себя представлял довольно воинственную фигуру: подрясник подпоясал японским ремнем, на котором висит японский штык.

23—27 августа

В б часов утра мимо нашей палатки проехал с конвоем генерал Куропаткин, а в 8 часов выступили и мы из Янтая по направлению к Мукдену. Выехали на большую Мандаринскую дорогу и втянулись в массу обозов, движущихся по ней. Армия, более двухсот тысяч людей, несколько десятков тысяч животных, движется сразу; обозы идут в восемь рядов. Крики, брань: обоз каждой части хочет пройти вперед и потому старается сбить соседний; подолгу стоят. А что творится, когда эта масса подходит к какому-либо мостику!.. Уму непостижимо!.. Я ехал на своем Китайце — чудная лошадка, быстро бежит и, как мышь, шныряет между повозками. Переехали вброд две широких реки; сапоги мои были в воде. Весь день ничего не ел, кроме одного сухаря, голова от солнца разболелась. Наконец наступила темнота, и в 8.30 вечера мы остановились ночевать на пашне, в бороздах которой еще стояла вода — дожди замучили. Лошади прямо падают. Палатки разбивать некогда: завтра уходим в 4 часа. Солдаты нарезали гаоляну, постлали его на пашню, поставили на него походную кровать, и я, завернувшись в бурку, забылся часа на три. В 2 часа уже встал, дрожа от холода и сырости; всю ночь обозы шли; конечно, я не раздевался.
24 августа. Это великое переселение народа продолжалось. Картины те же, только гораздо больше встречалось павших животных. Китайцы разбежались, деревни почти пусты, а что осталось, солдаты берут, едят, жгут. Это китайцам невольная отплата за то, что так ужасно дорого драли раньше с нас.
24 августа мы без остановки ехали с 5 часов утра до 6.30 вечера, остановились в деревне и ночевали в фанзе.
25 августа к вечеру прибыли в Мукден и остановились биваком около городской стены под деревьями, разбили палатку, устроились, сварили кое-что поесть и, кажется, отдохнем несколько дней, а затем или далее в Телин, или снова на Ляоян. Не могу описать этого отступления; пишу кратко — некогда; хочется хотя что-нибудь записать, а главное, недостает слов изобразить пережитые картины. Одно скажу, что несколько раз, глядя на солдат, на муки их и животных, я вдруг начинал рыдать. Конечно, это не было бегство наше: под Ляояном наши хорошо сражались, но перейти всей армии на новые позиции с обозами — очень трудно! Через реку Хуанхэ, что у Мукдена, перекинуто два моста. По ним идут только войска, а обозы бегущих китайцев с женщинами, детьми, имуществом должны искать брода. И вот они со страхом лезут в воду; ослы и мулы их почти плывут; колеса все под водой; крики... Одно время мы ехали около линии железной дороги. Лежат кучи брошенных пушечных гильз; рядом с ними отдыхающая пехота раскладывает костры; солдаты роются в гильзах... и в одной куче нашли девять нестреляных снарядов. Еще минута — и они могли разорваться! Бог спас.
26 августа просидел на биваке. Видел Ляоян. Хотел поехать в эскадроны, да поднялась такая гроза, что в жизни я такой не переживал. Мы окопали палатку и отсиделись благополучно.
27 августа — день для меня счастливый: я ездил в 5-й и 6-й эскадроны, также посетил 1-й и 2-й эскадроны. Везде подолгу беседовал с солдатами: просил их быть мужественными, терпеливыми, поддерживать друг друга и утешать себя тем, что удостоились защищать отечество.
Везде служил молебны под открытым небом; все пели... Спокойствие и твердость ясно виделись у всех. О, как я рад!.. Теперь полк наш снова идет в первую боевую линию. Помоги нам, Боже! Вахмистра 6-го эскадрона Бурбу в разъезде ранили в ногу, и в темноте он заблудился в гаоляне; до сих пор, шестой день, его нет — вероятно, взят в плен или добит японцами. Жаль, я очень любил его!

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Церковником.
[2] Этот мост через два дня разорвало.
[3] Ротмистр, ныне уже умерший.
[4] Подполковник.
[5] Ксенофонт Самосюк — денщик о. Сребрянского.
[6] Делопроизводитель полка.
[7] Командир 52-го драгунского Нежинского полка.

28 августа

28-е число просидел на биваке, только в городе на почте был, получил письма и так был доволен! Сам же как-то раскис: писать и то не хватает силы воли заставить себя! Пришел приказ из корпуса: завтра в 9 часов утра отслужить обедницу. К нам на бивак только два входа. Недалеко от нашей палатки у штандарта стоит часовой, а по коновязям кругом день и ночь ходят дневальные. Посторонние, не только китайцы, но и солдаты, не пускаются. Хунхузы грабят в городе, и около стен снаружи нужно быть очень осторожным. Смотрю я на эти мукденские стены и невольно вспоминаю уроки из истории о стенах Ниневии, Вавилона, Египта. Без всякого преувеличения скажу, что это циклопическая постройка: ширина стен такова, что по ним свободно может ехать четверка, высота же их, думаю, не меньше шести сажен — каменные, с башнями, сделаны необычайно тщательно, но их никто не ремонтирует. Я катался верхом с Ксенофонтом по городу: огромный, богатый, есть памятники, но, в общем, тип точно такой же, как и Ляоян, только женщин на улицах больше. Пошел я гулять по биваку, зашел прежде всего и осмотрел кладбище, очевидно древнее и богатое: обнесено оградой, прекрасные ворота, могилы — это целые курганы... Пред воротами кладбища снаружи лежит каменная черепаха; на спине ее стоит огромная каменная доска аршин в семь высотой с надписью; на верху доски высечены переплетающиеся между собою драконы. Все чудной работы. Черепаха и драконы свирепо разинули пасти: очевидно, не пускают злых духов на кладбище, которое должно быть местом «успокоения». Наблюдая религиозную жизнь китайцев, ясно видно, что они верят в богов добрых и злых, признают грех, необходимость добродетели, очищения от грехов людей не только живых, но и умерших, почему и приносят умилостивительные очистительные жертвы. Китайцы горячо верят в загробную жизнь и общение между живыми и умершими. Например, садясь обедать, они ставят на гроб своего покойника тоже чашку рису, веря, что он духом с ними, громко молятся за умершего, «чтобы он услышал»!

Все пространство нашего бивака покрыто деревьями. Если бы не дожди, то отдых был бы полный.

Вышел на дорогу и долго стоял, наблюдая мимотекущую жизнь: китайцы бегут из деревень в Мукден и «все свое имущество несут с собою». Вот на коромысле тащат огромную живую свинью, которая визжит на всю вселенную,— это спасают ее от «сольдата»; несут целый огромный шкап с рухлядью, богов, стулья, окна, двери, стропила с крыш, сухой гаолян, детей за спиной!.. Здесь же с утра до ночи купезы ходят по дороге и орут немилосердно: «олеха (орехи)», «табак — махола (махорка)», «папилоса», «спичка», «леба (хлеба)». Торгаши они страшные: запрашивают впятеро, торгуются, и, чуть только солдат, по их мнению, поступил с ним неправильно, сейчас же кричит во все горло: «Капетана, капетана!» Торгуют все: старые и молодые, даже дети шести-семи лет, держа в руке две коробки спичек, кричат: «Спичка, спичка!» Стащить что-либо у нас они тоже не прочь.

Пришлось, однако, встретить между ними и хороших. В городе Ляояне я очень подружился с семьей нашего хозяина: он, жена и две дочери, одна тринадцати лет, другая — десяти, очень сердечные люди; ежедневно приходили девочки поздравлять меня с добрым утром, приносили винограду, яблок и упорно отказывались от денег. Мысленно одну я называл Сашей, другую Милицей и очень утешался, глядя на них и вспоминая моих дорогих деток [1]. Хозяин очень любил со мной поговорить, конечно, больше догадками. Все исполняли, что я желал или советовал. Например, вся семья курит, и дети. Однажды я говорю девочкам: «Кули, кули худо есть, ну шанго»,— они сейчас же бросили папиросы и трубки и больше при мне никогда не курили. Они прямо ужасались, что я еду туда, где «бум, бум», то есть пушки. Тяжело было прощаться с этой семьей. Они все вышли провожать нас скучные. Все наши их любили. Несчастные, через неделю Ляоян горел уже от снарядов... Что с ними?! Жалея одну семью, наполовину разоренную, я дал старику рубль. От радости он стал на колени. Конечно, со слезами на глазах я поднял его, и что же? Проходит минут двадцать, и он приносит маленького цыпленка, дает мне в подарок, денег ни за что не взял. Наступила холодная, тихая, звездная ночь... Господи, как необычайно красиво темной ночью небо, как ярко горят звезды! Поднимешь глаза вверх, да так и не сводил бы оттуда! Кроме красоты, каким миром веет с неба, так тянет туда, без слов душа с Кем-то говорит! О, если бы не ужас войны, не разлука с близкими сердцу и родиной!.. Но и при этом небо так прекрасно, так успокаивает тоскующую, усталую душу. А внизу? Оглянулся: земля пылает — море костров, фонарей, факелов, шум: движутся обозы, орудия, несется волною в одном конце священное пение молитвы Господней, в другом — удалая русская военная песня; доносится откуда-то издали музыка, «ура»; кричат «ку-ка-ре-ку» петухи на повозках; мычат коровы, перекликаются приветливым ржанием лошади. У костров оживленные группы солдат: пьют чай, варят картошку в котелках. Силуэты ложатся: получаются оригинальные и смешные фигуры... Вспыхивают трубочки. Люблю я подойти к костру и послушать незаметно солдатские разговоры. Сколько в них юмора и правды, веры в начальство! Само начальство частенько критикует друг друга, сомневается, а солдаты глубоко убеждены, что все так и нужно, что делается: начальство, мол, знает. А Куропаткина боготворят, хотя многие его ни разу не видали!

29 августа, Усекновение главы Иоанна Крестителя

Встал рано; помолившись Богу, пошел гулять вокруг бивака, обдумывая проповедку. В 8.30 утра отправились в штаб 17-го корпуса, где на чистом дворе устроили место для богослужения. Пришел корпусной командир, генералы, офицеры, чиновники, прусский и австрийский агенты. Служба прошла хорошо, пели штабные певчие, а «Верую», «Достойно» и «Отче наш» пели все. Я говорил поучение о том, что святой Иоанн Предтеча проповедовал людям покаяние, очищение от грехов, всю свою земную жизнь самоотверженно нес это служение, забывая о себе и своих потребностях. Он честно выполнил свой долг, даже в темнице проповедовал, и сподобился мученической кончины. Просил молящихся подражать святому Предтече, то есть верить, что каждое служение назначается человеку Богом, что в скорбях и испытаниях духом падать не нужно, а, наоборот, с увеличением скорбей увеличивать энергию и бодрость.

Тихонько вернулся домой (полверсты всего!) довольный, что покойно, без помехи помолились в святой день. Хотел ехать в эскадроны служить, но из корпуса прислали сказать, что сегодня ожидают сюда икону преподобного Сергия Радонежского, пред которой нужно отслужить молебен. Но иконы мы не дождались, а в эскадроны я не попал. С величайшим духовным наслаждением читал воспоминания Поселянина о Сарове и Дивееве; все прошлогоднее воскресло в душе. Слава Богу за все!

30 августа — 1 сентября

Сегодня почти весь день провел в разъездах: в 7.30 утра я и командир полка поехали в 3-й эскадрон служить молебен — там и в 4-м эскадроне праздники.

После дождя воздух чудный; солнце ярко светит; дышать не надышишься... Лошади месят ужасную жидкую грязь, хлюпают по воде и усердно ею обдают нас, так что живого места на мне не осталось — все в грязи! В 9 часов утра приехали... Солдаты постарались, так устроили все, что заставляют забыть о военном времени. Большой двор утоптали, чисто вымели, устлали циновками; стол с иконой покрыт белой скатертью; столик с закуской для здравицы; большой стол с угощением для солдат: каждому по белому хлебу, куску мяса, яблоки, груши, водка... Все это ухитрились достать, хотя и страшно дорого, например хлебец — сорок копеек, водка — жестянка около ведра — тридцать шесть рублей. Торжественно, при общем пении отслужил молебен, сказал поучение о необходимости подобно святому князю Александру Невскому во всякое время и во всяком положении хранить веру, надежду на благодатную помощь Господа, творить молитву, блюсти чистоту сердца, так как грех — всегда грех: и в мирное время, и в военное время. Наскоро пообедали у гостеприимных хозяев и поспешили в штаб 17-го корпуса тоже служить молебен; там сегодня штабной праздник и день ангела командира корпуса. Устроились, собрались все (опять был германский военный агент) и здесь отслужили, причем прекрасно пели штабные певчие; повторил поучение на ту же тему. Вернулся из штаба, закусил редечки и с Михаилом и двумя солдатами в 12 часов дня поехал в 4-й эскадрон, который от нас верстах в восемнадцати к Ляояну по Мандаринской дороге; переехали длинный железный мост, который сильно укреплен: два форта, волчьи ямы, проволока. Саперы снимают рельсы и увозят в Мукден. Везде пехотные окопы... Мы все движемся вперед; солдат уже мало стало встречаться; тишина; деревни пусты; немного жутко... Смотрю: навстречу нам показался какой-то разъезд... ближе... как будто драгуны... Действительно, едет сам командир 4-го эскадрона Калинин с несколькими солдатами. «Мы к вам!» — кричу я.

«Вернитесь,— раздается в ответ,— сегодня наш эскадрон передвинули на новую стоянку, отложим празднование до более удобного времени!» Так и вернулись мы в 6.30 вечера домой, сделавши более тридцати верст; немного устал; еще великое спасибо корнету Романову, что подарил мне иноходца: как в люльке, мало трясет.

31 августа и 1 сентября прошли в отдыхе: занимался чтением.

2 и 3 сентября

Ходят слухи о скором бое. Решил поехать в 5-й и 6-й эскадроны отслужить обедницу и побеседовать, а то уйдут на сражение, трудно будет до них добраться. Слава Богу, успели не спеша помолиться и побеседовать. Службу наш полк до сих пор нес честно; приезжал генерал Куропаткин и два раза благодарил за отличную работу. Раненый, которого я приобщил 15 августа, умер. При мне пришли два солдата из разъезда вахмистра 6-го эскадрона Бурбы и передали следующие подробности его гибели. 21 августа вахмистр и эти два солдата отправились на разведку; въезжают в деревню и встретили не менее двадцати всадников, которые бросились на них. Вахмистр с солдатами повернули обратно, вскочили в гаолян и от погони ушли... Продолжая разведку, наткнулись прямо на японскую пехоту и артиллерию! Японцы быстро вскочили, схватили ружья и дали залп по нашим. Вахмистр оказался ранен в правую ногу, но в седле усидел. Наши снова вскочили в гаолян и поскакали... Вдруг болотная речка, бросились в нее; солдаты перескочили, вахмистр завяз. «Братцы, не бросьте!» — кричит он. Солдаты тотчас вернулись, освободили его и снова едут по гаоляну. Стрельба стихла. «Братцы! Не могу больше ехать: больно, снимите меня, перевяжите ногу»,— говорит вахмистр. Остановились, сняли его, разрезали сапог, перевязали ногу платками. В это время снова залп; две лошади умчались, осталась одна; на нее посадили раненого вахмистра, сами же побежали ловить своих лошадей. Наступила темнота; лошадей не поймали, а вахмистра в гаоляне потеряли. Что сталось с ним? Конечно, его настигли японцы и или добили, или взяли в плен. Три дня ползли через японские сторожевые цепи наши два солдата и наконец добрались до своих. Тяжело было выслушать этот рассказ, тем более что недавно наш же унтер-офицер из вольноопределяющихся Рукавишников тоже пропал без вести.

Грустно на душе. Пред глазами так и стоят кроткая жена вахмистра и бедная Варя [2]... Да утешит их Господь!

3 сентября просидел на биваке, занимался чтением. Погода устанавливается хорошая, начинают просыхать маньчжурские болота-дороги, только по ночам стало холодно.

4 и 5 сентября

4 сентября. Завтра именинница великая княгиня Елисавета Феодоровна; через генерала Степанова послал ей поздравление.

До чего врут телеграммы, особенно Рейтера! Пишут, что «население Мукдена все бежало при нашем приближении». Ложь. Мукден кишмя кишит жителями, как муравейник, и жители даже в выгоде, так как удвояли и утрояли цены на все и отлично торгуют.

5 сентября встал пораньше, чтобы приготовить поучение. Сегодня день ангела нашего шефа — великой княгини; решили служить на биваке. Горе: опять пошел дождь, и вся наша надежда на торжество пропала.

В 9 часов утра собрались 1-й и 2-й эскадроны, также приехали 5-й и 6-й; под дождем вместо обедницы отслужили один молебен. Вымокли порядочно; сейчас сушу в палатке ризы и иконы. Господи, когда же прекратятся эти ужасные дожди?! Дали отдохнуть три денька, и потом опять на целый день; слава Богу, что палатка хорошо поставлена, не промокает.

В 12 часов дня, за обедом, я получил от ее высочества следующую телеграмму:

«Сердечно благодарю за поздравление и благословение, рада, что здоровы; уповаю: Господь Вашими молитвами будет охранять моих дорогих черниговцев; утешительно, что скоро можете начать служить в церкви; помогай Вам Господь; вчера видела Вашу жену в кремлевском складе в полном здоровье.

Елисавета».