4/10/2006

 Кухня.

Кран капал, отстукивая дробь на не помытой со вчера кастрюле. Поскрипывала деревянная форточка. По хлебнице лениво ползала муха. Занавеска, поддаваясь порывам холодного осеннего ветра, щекотала шею Николая.

Николай боролся с похмельем. Своей лысеющей головой Николай не мог понять, почему жизнь так к нему несправедлива. Почему, если сначала все так хорошо, то потом все становится так плохо.

Николай закашлялся и отодвинул пиво. Алюминиевая кружка не устояла на краю стола и упала, покатившись по линолеуму.

Нужно принести тряпку. Или не нести, пусть сохнет.

 Кран капал.

Может, сантехника вызвать? Или не вызывать, пусть капает. Наплевать ведь. Капал раньше – пусть капает и сейчас. Людку всегда это раздражало. Ну и пусть катится ко всем чертям. Со всеми своими принципами, тряпками и вонючей болонкой.

 Людка... Почему она ушла? Она что, совсем дура? Или это я, Николай, сам дурак? Она часто это говорила. И другие нехорошие слова говорила. Но она никогда не уходила. Не уходила насовсем.

 Снова приступ кашля. Спотыкаясь о пустые бутылки, Николай пошел искать ингалятор.

Людка всегда говорила, что я убиваю себя алкоголем. Я никогда не соглашался. И не согласен сейчас. Когда ты уже 2 месяца плюешься своими легкими, у тебя остается не так уж много радостей в жизни. Даже совсем немного.

 Друзья, футбол, выпивка – вот все, что у меня было.

 И Людка. Но теперь ее больше нет. Она проиграла войну спорту, запоям и моим верным собутыльникам.

 Наверное, жизнь – полное дерьмо, если в ней не могут ужиться важные для тебя вещи, люди и действия.

 Черт, куда задевался этот чертов ингалятор? Надо у Людки спросить.

 Нет, она ушла.

 Она никогда не понимала, зачем нужно болеть за какую-то команду, кричать, материться, бить стаканы, а потом снова кричать, обниматься и глушить водку за «наших».

 Она жила бытом.

 Ее волновали поломанный смеситель, вовремя вынесенный мусор и график, по которому я, Николай, должен принимать таблетки.

 Она была матерью Терезой в моем отшельническом монастыре. Но с ней было надежно.

 Николай оторвал лист календаря, смял его и бросил на пол. 5 Ноября.

Ингалятор стоял на подоконнике.

Нужно полить герань. Это ее любимая.

 С улицы раздавалось шуршание метлы дворника Семы. Ветер гонял опавшие листья и мешал Семе работать.

Николай впрыснул лекарство – стало легче.

Врачи говорили, что мне нужен уход и щадящий режим. Мне было все равно. Я, детдомовец, настолько устал бороться за место под солнцем, что мне хотелось просто пожить – беря у жизни все и не давая ей ничего взамен. Найти свое, и использовать его. Не важно, как долго, важно каждый день.

 А потом появилась Людка. Ей было не все равно. Иногда я чувствовал себя ее маленькой собачкой, которой моют лапы после улицы. Но именно благодаря ей я мог снова и снова уходить в забытье. Наверное, Людка – самое весомое везение, самая моя большая победа над жизнью.

 Зачем ей это было нужно? Комплекс какой-то, что ли? Не знаю. Может, быть, любила она меня, но потасканно это звучит как-то.

 Почему она ушла? Надоело? Пресловутая последняя капля?

 Я остался сам, как старый ковер, из которого теперь некому выбивать пыль. Полежу еще немного, потом меня окончательно сожрет моль, и я распадусь, рассыплюсь. Меня сметут в совочек и выбросят на помойку. Мне давно место на помойке. С того дня, когда от меня отказались родители. С этого дня, когда от меня ушла Людка.

 … Николай не был дружен с соседями, но они видели, как он ходит за молоком и хлебом, как забирает почту. Но его давно уже никто не видел.

Больные собаки всегда уходят в лес.

Николай проиграл этот тайм. Красная карточка.