В колонках играет - Алису
Настроение сейчас - ))))

Адольф Гитлер. Моя борьба

Предисловие Web-издателя.

Впервые данный перевод книги Адольфа Гитлера был
опубликован издательством "Т-Око" в 1992 году и был при этом
заявлен как "перевод, автор которого неизвестен". До настоящего
времени автор (или авторы) этого перевода не заявили своих прав
на данную работу. Судя по грамматике и стилистике, этот перевод
делался вскоре после немецкого издания этой книги
(предположительно, в 1933 г.). Независимо от того, жив ли до
настоящего времени переводчик или нет, имущественные авторские
права на перевод сохраняются в течение 50 лет с первой
публикации, т.е. с 1992 года. Однако ввиду того, что само
авторство так и не было заявлено, с этим текстом сейчас (на
момент начала Web-публикации) можно обращаться как с
"общественным достоянием". Если автор перевода сможет доказать
свое авторство (что сомнительно) и при этом будет возражать
против Web-публикации (что тоже сомнительно, ибо для этого
нужно, чтобы такая публикация препятствовала потенциальному
получению автором какого-либо гонорара, что подразумевает
желание какого-либо книжного или Web-издательства коммерчески
использовать этот текст - чего, надеюсь, в обозримое будущее ни
у какого издательства не появится [издание "Т-Око" имело
минимальный тираж и преследовало только информационные цели]),
публикация будет прекращена.
По сравнению с первым книжным изданием, в данном издании
грамматика исправлена на современную и исправлены найденные
опечатки, исправлен порядок размещения блоков текста.
Предоставление открытого доступа к этому тексту имеет
целью не пропаганду идей национал-социализма, а предоставление
возможности для изучения этого важного с точки зрения истории и
культуры документа.
Рекомендуется для изучения всем, занимающимся политикой.


Адольф Гитлер. Моя борьба.
Adolf Hitler. Mein Kampf



ПРЕДИСЛОВИЕ

1 апреля 1924 г. я был заключен в крепость Ландcберг -
согласно приговору мюнхенского суда. Я получил досуг,
позволивший мне после многих лет беспрерывной работы засесть за
писание книги, которую многие мои друзья уже давно приглашали
меня написать и которая мне самому кажется полезной для нашего
движения. Я решился в двух томах не только изложить цели нашего
движения, но и дать картину его развития. Такая форма даст
больше, чем простое изложение нашего учения.
При этом я получил возможность изложить также историю
своего собственного развития. Это оказалось необходимым и для
первого и для второго томов моей работы, поскольку мне нужно
было разрушить те гнусные легенды, которые сочиняются еврейской
прессой с целью моей компрометации. В этой моей работе я
обращаюсь не к чужим, а к тем сторонникам нашего движения,
которые всем сердцем ему сочувствуют, но которые хотят понять
его возможно глубже и интимнее. Я знаю, что симпатии людей
легче завоевать устным, чем печатным словом. Всякое великое
движение на земле обязано своим ростом великим ораторам, а не
великим писателям. Тем не менее, для того чтобы наше учение
нашло себе законченное изложение, принципиальная сущность его
должна быть зафиксирована письменно. Пусть оба предлагаемых
тома послужат камнями в фундаменте общего дела.

Автор
Крепость Ландсберг

ПОСВЯЩЕНИЕ

9 ноября 1923 г. в 12 ч. 30 мин, по полуночи перед зданием
цейхгауза и во дворе бывшего военного министерства в Мюнхене
пали в борьбе за наше дело с твердой верой в возрождение нашего
народа следующие бойцы:

Альфарт Феликс, купец, род. 5 июля 1901 г.
Бауридль Андрей, шапочник, род. 4 мая 1879 г.
Казелла Теодор, банковский служащий, род. 8 авг. 1900 г.
Эрлих Вильгельм, банковский служащий, род. 27 янв. 1901 г.
Фауст Мартин, банковский служащий, род. 19 авг. 1894 г.
Рехенбергер Антон, слесарь, род. 28 сент. 1902 г.
Кернер Оскар, купец, род. 4 янв. 1875 г.
Кун Карл, оберкельнер, род. 27 июля 1897 г.
Лафорс Карл, студент, род. 28 окт. 1904 г.
Нейбауэр Курц, служитель, род. 27 марта 1899 г.
Папе Кляус, купец, род. 16 авг. 1904 г.
Пфортен Теодор, судья, род. 14 мая 1873 г.
Рикмерс Иоганн, военный, род. 7 мая 1881 г.
Шейбнер-Рихтер Эрвин, инженер, род. 9 янв. 1884 г.
Стронский Лоренц, инженер, род. 14 марта 1899 г.
Вольф Вильгельм, купец, род. 19 окт. 1898 г.

Так называемое национальное правительство отказало павшим
героям в братской могиле.
Я посвящаю первый том этой работы памяти этих бойцов.
Имена этих мучеников навсегда останутся светлыми маяками для
сторонников нашего движения.

Адольф Гитлер

Крепость Ландсберг.
16 октября 1924 г.

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАСПЛАТА *

ГЛАВА 1. В ОТЧЕМ ДОМЕ

Счастливым предзнаменованием кажется мне теперь тот факт,
что судьба предназначила мне местом рождения именно городок
Браунау на Инне. Ведь этот городок расположен как раз на
границе двух немецких государств, объединение которых по
крайней мере нам, молодым, казалось и кажется той заветной
целью, которой нужно добиваться всеми средствами.
Немецкая Австрия во что бы то ни стало должна вернуться в
лоно великой германской метрополии и при том вовсе не по
соображениям хозяйственным. Нет, нет. Даже если бы это
объединение с точки зрения хозяйственной было безразличным,
более того, даже вредным, тем не менее объединение необходимо.
Одна кровь - одно государство! До тех пор пока немецкий
народ не объединил всех своих сынов в рамках одного
государства, он не имеет морального права стремиться к
колониальным расширениям. Лишь после того как немецкое
государство включит в рамки своих границ последнего немца, лишь
после того как окажется, что такая Германия не в состоянии
прокормить - в достаточной мере все свое население, -
возникающая нужда дает народу моральное право на приобретение
чужих земель. Тогда меч начинает играть роль плуга, тогда
кровавые слезы войны ерошат землю, которая должна обеспечить
хлеб насущный будущим поколениям.
Таким образом упомянутый маленький городок кажется мне
символом великой задачи.
Но и в другом отношении городок этот поучителен для нашей
эпохи. Более 100 лет назад это незаметное гнездо стало ареной
таких событий, которые увековечили его в анналах германской
истории. В год тяжелейших унижений нашего отечества в этом
городишке пал смертью героя в борьбе за свою несчастную горячо
любимую родину нюренбержец Иоганн Пальм, по профессии
книготорговец, заядлый "националист" и враг французов. Упорно
отказывался он выдать своих соучастников, которые в глазах
врага должны были нести главную ответственность. Совсем как Лео
Шлягетер! Французским властям на него тоже донесли
правительственные агенты. Полицейский директор из Аугсбурга
приобрел печальную славу этим предательством и создал таким
образом прообраз современных германских властей, действующих
под покровительством г-на Зеверинга.
В этом небольшом городишке, озаренном золотыми лучами
мученичества за депо немецкого народа, в этом городишке,
баварском по крови, австрийском по государственной
принадлежности, в конце 80-х годов прошлого столетия жили мои
родители. Отец был добросовестным государственным чиновником,
мать занималась домашним хозяйством, равномерно деля свою
любовь между всеми нами - ее детьми. Только очень немногое
осталось в моей памяти из этих времен. Уже через очень короткое
время отец мой должен был оставить полюбившийся ему пограничный
городок и переселиться в Пассау, т. е. осесть уже в самой
Германии.
Жребий тогдашнего австрийского таможенного чиновника
частенько означал бродячую жизнь. Уже через короткое время отец
должен был опять переселиться на этот раз в Линд. Там он
перешел на пенсию. Конечно это не означало, что старик получил
покой. Как сын бедного мелкого домовладельца он и смолоду не
имел особенно спокойной жизни. Ему не было еще 13 лет, когда
ему пришлось впервые покинуть родину. Вопреки предостережению
"опытных" земляков он отправился в Вену, чтобы там изучить
ремесло. Это было в 50-х годах прошлого столетия. Тяжело
конечно человеку с провизией на три гульдена отправляться
наугад без ясных надежд и твердо поставленных целей. Когда ему
минуло 17 лет, он сдал экзамен на подмастерья, но в этом не
обрел удовлетворения, скорее наоборот. Годы нужды, годы
испытаний и несчастий укрепили его в решении отказаться от
ремесленничества и попытаться добиться чего-нибудь "более
высокого". Если в прежние времена в деревне его идеалом было
стать священником, то теперь, когда его горизонты в большом
городе чрезвычайно расширились, его идеалом стало - добиться
положения государственного чиновника. Со всей цепкостью и
настойчивостью, выкованными нуждой и печалью уже в детские
годы, 17-летний юноша стал упорно добиваться своей цели и -
стал чиновником. На достижение этой цели отец потратил целых 23
года. Обет, который он дал себе в жизни, - не возвращаться в
свою родную деревню раньше, чем он станет "человеком" - был
теперь выполнен.
Цель была достигнута; однако в родной деревне, откуда отец
ушел мальчиком, теперь уже никто не помнил его, и сама деревня
стала для него чужой.
56 лет от роду отец решил, что можно отдохнуть. Однако и
теперь он не мог ни одного дня жить на положении "бездельника".
Он купил себе в окрестностях австрийского городка Ламбаха
поместье, в котором сам хозяйствовал, вернувшись таким образом
после долгих и трудных годов к занятиям своих родителей.
В эту именно эпоху во мне стали формироваться первые
идеалы. Я проводил много времени на свежем воздухе. Дорога к
моей школе была очень длинной. Я рос в среде мальчуганов
физически очень крепких, и мое времяпрепровождение в их кругу
не раз вызывало заботы матери. Менее всего обстановка
располагала меня к тому, чтобы превратиться в оранжерейное
растение. Конечно я менее всего в ту пору предавался мыслям о
том, какое призвание избрать в жизни. Но ни в коем случае мои
симпатии не были направлены в сторону чиновничьей карьеры. Я
думаю, что уже тогда мой ораторский талант развивался в тех
более или менее глубокомысленных дискуссиях, какие я вел со
своими сверстниками. Я стал маленьким вожаком. Занятия в школе
давались мне очень легко; но воспитывать меня все же было делом
не легким. В свободное от других занятий время я учился пению в
хоровой школе в Ламбахе. Это давало мне возможность часто
бывать в церкви и прямо опьяняться пышностью ритуала и
торжественным блеском церковных празднеств. Было бы очень
натурально, если бы для меня теперь должность аббата стала
таким же идеалом, как им в свое время для моего отца была
должность деревенского пастора. В течение некоторого времени
это так и было. Но моему отцу не нравились ни ораторские
таланты его драчуна сынишки, ни мои мечты о том, чтобы
стать аббатом. Да и я сам очень скоро потерял вкус к этой
последней мечте, и мне стали рисоваться идеалы, более
соответствующие моему темпераменту.
Перечитывая много раз книги из отцовской библиотеки, я
более всего останавливал свое внимание на книгах военного
содержания, в особенности на одном народном издании истории
франко-прусской войны 1870-1871 г. Это были два тома
иллюстрированного журнала этих годов. Эти тома я стал с любовью
перечитывать по несколько раз. Прошло немного времени, и эпоха
этих героических лет стала для меня самой любимой. Отныне я
больше всего мечтал о предметах, связанных с войной и с жизнью
солдата.
Но и в другом отношении это получило для меня особенно
большое значение. В первый раз во мне проснулась пока еще
неясная мысль о том, какая же разница между теми немцами,
которые участвовали в этих битвах, и теми, которые остались в
стороне от этих битв. Почему это, спрашивал я себя, Австрия не
принимала участия в этих битвах, почему отец мой и все
остальные стояли в стороне от них? Разве мы тоже не немцы, как
и все остальные, разве все мы не принадлежим к одной нации? Эта
проблема впервые начала бродить в моем маленьком мозгу. С
затаенной завистью выслушивал я ответы на мои осторожные
вопросы, что-де не каждый немец имеет счастье принадлежать к
империи Бисмарка.
Понять этого я не мог.

x x x

Возник вопрос об отдаче меня в школу.
Учитывая все мои наклонности и в особенности мой
темперамент, отец пришел к выводу, что отдать меня в гимназию,
где преобладают гуманитарные науки, было бы неправильно. Ему
казалось, что лучше определить меня в реальное училище. В этом
намерении укрепляли его еще больше мои очевидные способности к
рисованию - предмет, который по его убеждению в австрийской
гимназии был в совершенном забросе. Возможно, что тут сыграл
роль и его собственный опыт, внушивший ему, что в практической
жизни гуманитарные науки имеют очень мало значения. В общем он
думал, что его сын, как и он сам, должен со временем стать
государственным чиновником. Горькие годы его юности заставили
его особенно ценить те достижения, которых он впоследствии
добился своим горбом. Он очень гордился, что сам своим трудом
достиг всего того, что он имел, и ему хотелось, чтобы сын пошел
по той же дороге. Свою задачу он видел только в том, чтобы
облегчить мне этот путь.
Сама мысль о том, что я могу отклонить его предложение и
пойти по совсем другой дороге, казалась ему невозможной. В его
глазах решение, которое он наметил, было само собою
разумеющимся. Властная натура отца, закалившаяся в тяжелой
борьбе за существование в течение всей его жизни, не допускала
и мысли о том, что неопытный мальчик сам будет избирать себе
дорогу. Да он считал бы себя плохим отцом, если бы допустил,
что его авторитет в этом отношении кем-либо может оспариваться.
И тем не менее оказалось, что дело пошло совсем по-иному.
В первый раз в моей жизни (мне было тогда всего 11 лет) я
оказался в роли оппозиционера. Чем более сурово и решительно
отец настаивал на своем плане, тем более упрямо и упорно сын
его настаивал на другом.
Я не хотел стать государственным чиновником.
Ни увещания, ни "серьезные" представления моего отца не
могли сломить сопротивления. Я не хочу быть чиновником.
Нет и Нет! Все попытки отца внушить мне симпатии к этой
профессии рассказами о собственном прошлом достигали совершенно
противоположных результатов. Я начинал зевать, мне становилось
противно при одной мысли о том, что я превращусь в несвободного
человека, вечно сидящего в канцелярии, не располагающего своим
собственным временем и занимающегося только заполнением
формуляров.
Да и впрямь, какие мысли такая перспектива могла будить в
мальчике, который отнюдь не был "хорошим мальчиком" в обычном
смысле этого слова. Учение в школе давалось мне до смешного
легко. Это оставляло мне очень много времени, и я свой досуг
проводил больше на солнце нежели в комнате. Когда теперь любые
политические противники, досконально исследуя мою биографию
пытаются "скомпрометировать" меня, указывая на легкомысленно
проведенную мною юность, я часто благодарю небо за то, что
враги напоминают мне о тех светлых и радостных днях. В ту пору
все возникавшие "недоразумения" к счастью разрешались в лугах и
лесах, а не где-либо в другом месте.
Когда я поступил в реальное училище, в этом отношении для
меня изменилось немногое. Но теперь мне пришлось разрешить еще
одно недоразумение - между мной и отцом. Пока планы отца
сделать из меня государственного чиновника наталкивались только
на мое принципиальное отвращение к профессии чиновника,
конфликт не принимал острой формы. Я мог не всегда возражать
отцу и больше отмалчиваться. Мне было достаточно моей
собственной внутренней решимости отказаться от этой карьеры,
когда придет время. Это решение я принял и считал его
непоколебимым. Пока я просто молчал, взаимоотношения с отцом
были сносные. Хуже стало дело, когда мне пришлось начать
противопоставлять свой собственный план плану отца, а это
началось уже с 12-летнего возраста. Как это случилось, я и сам
теперь не знаю, но в один прекрасный день мне стало вполне
ясным, что я должен стать художником. Мои способности к
рисованию были бесспорны - они же послужили одним из доводов
для моего отца отдать меня в реальную школу. Но отец никогда не
допускал и мысли, что это может стать моей профессией.
Напротив! Когда я впервые, отклонив еще раз излюбленную идею
отца, на вопрос, кем бы я сам хотел стать, сказал - художником,
отец был поражен и изумлен до последней степени.
"Рисовальщиком? Художником?"
Ему показалось, что я рехнулся или он ослышался. Но когда
я точно и ясно подтвердил ему свою мысль, он набросился на меня
со всей решительностью своего характера. Об этом не может быть
и речи.
"Художником?! Нет, никогда, пока я жив!"
Но так как сын в числе других черт унаследовал от отца и
его упрямство, то с той же решительностью и упорством он
повторил ему свой собственный ответ.
Обе стороны остались при своем. Отец настаивал на своем
"никогда!", а я еще и еще раз заявлял "непременно буду".
Конечно этот разговор имел невеселые последствия. Старик
ожесточился против меня, а я, несмотря на мою любовь к отцу, -
в свою очередь против него. Отец запретил мне и думать о том,
что я когда-либо получу образование художника. Я сделал один
шаг дальше и заявил, что тогда я вообще ничему учиться не буду.
Конечно такие мои "заявления" ни к чему хорошему привести не
могли и только усилили решение отца настоять на своем во что бы
то ни стало. Мне ничего не оставалось, как замолчать и начать
проводить свою угрозу в жизнь. Я думал, что когда отец убедится
в том, как плохи стали мои успехи в реальном училище, он так
или иначе вынужден будет пойти на уступки.
Не знаю, удался ли бы мой расчет, но пока что я достиг
только очевидного неуспеха в школе. Я стал учиться только тому,
что мне нравилось, в особенности тому, что по моим расчетам
могло мне впоследствии пригодиться для карьеры художника. То,
что в этом отношении казалось мне малопригодным или что вообще
меня не привлекало, я стал совершенно саботировать. Мои отметки
в эту пору были совершенно разноречивы: то я получал
"похвально" или "превосходно", то "удовлетворительно" или
"плохо". Лучше всего я занимался географией и историей. Это
были два моих любимых предмета, по которым я был первым
учеником в классе.
Когда я теперь после многих лет оглядываюсь назад на эту
пору, то совершенно ясно передо мной обрисовываются два очень
важных обстоятельства:
Первое: я стал националистом.
Второе: я научился изучать и понимать историю.
Старая Австрия была "государством национальностей".
Немец, живущий в Германской империи, в сущности не может
или по крайней мере тогда не мог представить себе, какое
значение этот факт имеет для повседневной жизни каждого,
живущего в таком государстве национальностей. В шуме чудесных
побед героических армий в франко-прусской войне германцы
постепенно стали все больше чуждаться немцев, живущих по ту
сторону германской границы, частью перестали их даже понимать.
Все чаще и чаще стали смешивать - особенно в отношении
австрийских немцев - разлагающуюся монархию с народом в корне
здоровым.
Люди не поняли, что если бы австрийские немцы не были
чистокровными, у них никогда не хватило бы сил на то, чтобы в
такой мере наложить свой отпечаток на жизнь 52-миллионного
государства. А между тем австрийские немцы сделали это в такой
мере, что в Германии могла даже возникнуть ошибочная мысль,
будто Австрия является немецким государством. Либо это
совершенно небывалая нелепость, либо - блестящее свидетельство
в пользу 10 миллионов австрийских немцев. Лишь очень немногие
германцы имели сколько-нибудь ясное представление о той
напряженной борьбе, которая шла в Австрии вокруг немецкого
языка, вокруг немецкой школы и немецкой культуры. Только
теперь, когда такие же печальные обстоятельства выпали на долю
миллионам германских немцев, которым приходится переносить
чужеземное иго и, страстно мечтая о воссоединении со своим
отечеством, добиваться по крайней мере своего священного права
говорить на родном языке, - только теперь в широких кругах
германского населения стали понимать, что означает бороться за
свою народность. Теперь уже многие поймут, какую великую роль
играли австрийские немцы, которые, будучи предоставлены самим
себе, в течение веков умели охранять восточную границу
немецкого народа, умели в долгой изнурительной борьбе
отстаивать немецкую языковую границу в такую эпоху, когда
германская империя очень интересовалась колониями, но очень
мало внимания обращала на собственную плоть и кровь у
собственных своих границ.
Как всюду и везде во всякой борьбе, так и в борьбе за
родной язык внутри старой Австрии было три слоя: борцы,
равнодушные и изменники. Уже на школьной скамье замечалась эта
дифференциация. В борьбе за родной язык самым характерным
вообще является то, что страсти захлестывают, пожалуй, сильнее
всего именно школьную скамью, где как раз подрастает новое
поколение. Вокруг души ребенка ведется эта борьба, и к ребенку
обращен первый призыв в этом споре: "немецкий мальчик", не
забывай, что ты немец, а девочка, помни, что ты должна стать
немецкой матерью!"
Так и мне выпада на долю уже в сравнительно очень ранней
юности принять участие в национальной борьбе, разыгрывавшейся в
старой Австрии. Мы собирали денежные фонды, мы украшали свою
одежду васильками и черно-красно-золотыми ленточками, мы
распевали вместо австрийского гимна "Deutschland uber alies". И
все это несмотря на все запреты. Наша молодежь проходила через
известную политическую школу уже в таком возрасте, когда
молодые люди, принадлежащие к национальному государству, еще и
не подумывают об участии в борьбе и из сокровищ своей
национальной культуры пользуются только родным языком. Что я в
ту пору не принадлежал к равнодушным, это само собою
разумеется. В течение самого короткого времени я превратился в
фанатического "дейч-национала", что тогда, конечно было совсем
не идентично с тем, что сейчас вкладывается в это партийное
понятие.
Я развивался в этом направлении так быстро, что уже в
15-летнем возрасте у меня было ясное представление о том
различии, которое существует между династическим "патриотизмом"
и народным "национализмом". Я уже в то время стоял за
последний.
Тому, кто не дал себе труда сколько-нибудь серьезно
изучить внутренние отношения при габсбургской монархии, это
обстоятельство покажется, быть может, непонятным. Уже одно
преподавание истории в школе при тогдашнем положении вещей в
австрийском государстве неизбежно должно было порождать такое
развитие. Ведь в сущности говоря, специально австрийской
истории почти не существует. Судьбы этого государства настолько
тесно связаны с жизнью и ростом всего немецкого народа, что
разделить историю на германскую и австрийскую почти немыслимо.
Когда Германия стала разделяться на две державы, само это
деление как раз и превратилось в предмет германской истории.
Сохранившиеся в Вене символы прежнего могущества
германской империи служат чудесным залогом вечного единства.
Крик боли, вырвавшийся из груди австрийских немцев в дни
крушения габсбургского государства, клич о присоединении к
Германии - все это было только результатом глубокого чувства,
издавна заложенного в сердцах австрийских немцев, которые
никогда не переставали мечтать о возвращении в незабвенный
отчий дом. Но этого факта никогда нельзя было бы объяснить,
если бы самая постановка дела воспитания каждого отдельного
австрийского немца в школе не порождала этого общего чувства
тоски по воссоединению с Германией. Здесь источник, который
никогда не иссякнет. Память о прошлом все время будет
напоминать будущее, как бы ни старались покрыть мраком забвения
эту проблему.
Преподавание мировой истории в средней школе еще и сейчас
находится на очень низкой ступени. Лишь немногие учителя
понимают, что целью исторического преподавания никогда не
должно быть бессмысленное заучивание наизусть или механическое
повторение исторических дат и событий. Дело совсем не в том,
знает ли юноша на зубок, в какой именно день происходила та или
другая битва, когда именно родился тот или другой полководец
или в каком году тот или другой (большею частью весьма
незначительный) монарх надел на свою голову корону. Милосердный
боже, совсем не в этом дело!
"Учиться" истории означает уметь искать и находить факторы
и силы, обусловившие те или другие события, которые мы потом
должны были признать историческими событиями.
Искусство чтения и изучения сводится в этой области к
следующему: существенное запомнить, несущественное
забыть.
Для моей личной судьбы и всей моей дальнейшей жизни
сыграло, быть может, решающую роль то обстоятельство, что
счастье послало мне такого преподавателя истории, который
подобно лишь очень немногим сумел положить в основу своего
преподавания именно этот взгляд. Тогдашний преподаватель
истории в реальном училище города Линца, доктор Леопольд Петч,
у которого я учился, был живым воплощением этого принципа. Этот
старик с добродушной внешностью, но решительным характером,
умел своим блестящим красноречием не только приковать наше
внимание к преподаваемому предмету, но просто увлечь. Еще и
теперь я с трогательным чувством вспоминаю этого седого
учителя, который своей горячей речью частенько заставлял нас
забывать настоящее и жить в чудесном мире великих событий
прошлого. Сухие исторические воспоминания он умел превращать в
живую увлекательную действительность. Часто отдели мы на его
уроках полные восхищения и нередко его изложением бывали
тронуты до слез.
Счастье наше было тем более велико, когда этот учитель в
доступной форме умел, основываясь на настоящем, осветить
прошлое и, основываясь на уроках прошлого, сделать выводы для
настоящего. Более чем кто бы то ни было другой из
преподавателей он умел проникнуть в те жгучие проблемы
современности, которые пронизывали тогда все наше существо. Наш
маленький национальный фанатизм был для него средством нашего
воспитания. Апеллируя все чаще к нашему национальному чувству
чести, он поднимал нас на гораздо большую высоту, чем этого
можно было бы достигнуть какими бы то ни было другими
средствами.
Этот учитель сделал для меня историю самым любимым
предметом. Против своего собственного желания он уже тогда
сделал меня молодым революционером.
В самом деле, кто мог штудировать историю у такого
преподавателя при тогдашних условиях, не став при этом врагом
того государства, которое через посредство своей династии столь
роковым образом влияло на судьбы нации?
Кто мог при тогдашних условиях сохранить верность
династии, так позорно предававшей в прошлом и настоящем
коренные интересы немецкого народа в своекорыстных интересах.
Разве нам, тогда еще совсем юнцам, не было вполне ясно,
что это австрийское государство никакой любви к нам, немцам, не
питает да и вообще питать не может. Знакомство с историей
царствования габсбургского дома дополнялось еще нашим
собственным повседневным опытом. На севере и на юге
чуженациональный яд разъедал тело нашей народности, и даже сама
Вена на наших глазах все больше превращалась в город отнюдь не
немецкий. Династия заигрывала с чехами при всяком удобном и
неудобном случае. Рука божия, историческая Немезида, захотела,
чтобы эрцгерцог Франц-Фердинанд, смертельный враг австрийских
немцев, был прострелен теми пулями, которые он сам помогал
отливать. Ведь он-то и был главным покровителем проводившейся
сверху политики славянизации Австрии!
Необъятны были те тяготы, которые возлагались на плечи
немцев. Неслыханно велики были те жертвы кровью и налогами,
которые требовались от них, и тем не менее каждый, кто был не
совсем слеп, должен был видеть, что все это напрасно. Что нам
было особенно больно, так это то, что вся эта система морально
прикрывалась своим союзом с Германией. Этим как будто
санкционировалась политика медленного искоренения немецкого
начала в старой габсбургской монархии. И выходило даже так, что
это санкционируется самой Германией. С истинно габсбургским
лицемерием всюду создавали впечатление, будто Австрия все еще
остается немецким государством. И это лицемерие только
увеличивало нашу ненависть к династии, вызывая в нас прямое
возмущение и презрение.
Только в самой германской империи те, кто считал себя
единственно "призванным", ничего этого не замечали. Как будто
пораженные слепотой, они все время поддерживали союз с трупом,
а признаки разложения трупа объявили "зарей новой жизни".
В этом несчастном союзе молодой империи с австрийским
государственным призраком уже заложен был зародыш будущей
мировой войны и будущего краха.
Ниже я еще остановлюсь не раз на этой проблеме. Здесь
достаточно подчеркнуть тот факт, что, в сущности говоря, уже в
самой ранней моей юности я пришел к выводу, от которого мне
впоследствии не пришлось отказываться никогда; напротив, вывод
этот только упрочился, а именно я пришел к выводу, что
упрочение немецкой народности предполагает уничтожение Австрии:
что национальное чувство ни в коем случае не является
идентичным с династическим патриотизмом; что габсбургская
династия была несчастьем немецкого народа.
Я уже тогда сделал все надлежащие выводы из того, что я
понял: горячая любовь к моей австро-немецкой родине, глубокая
ненависть к австрийскому государству!

x x x

Полученная мною в школе любовь к историческому мышлению
никогда не оставляла меня в течение всей моей дальнейшей жизни.
Изучение истории становится для меня неиссякаемым источником
понимания исторических событий современности, т. е. политики. Я
не ставлю себе задачей "учить" современность - пусть она учит
меня.
Рано я стал политическим "революционером", но столь же
рано я стал революционером в искусстве.
Столица Верхней Австрии имела тогда совсем не плохой
театр. Играли там почти все. 12 лет я впервые увидел на сцене
"Вильгельма Телля". Через несколько месяцев я познакомился с
первой оперой в моей жизни - с "Лоэнгрином". Я был увлечен до
последней степени. Мой юный энтузиазм не знал границ. К этим
произведениям меня продолжает тянуть всю жизнь, и я испытываю
еще и теперь как особое счастье то, что скромность
провинциальной постановки дала мне возможность в позднейших
посещениях театра находить всегда нечто новое и более высокое.
Все это укрепляло во мне глубокое отвращение к той
профессии, которую выбрал для меня мой отец. Все больше
приходил я к убеждению, что в качестве государственного
чиновника я никогда не буду счастлив. Мое решение стать
художником укрепилось еще больше, после того как в реальном
училище мои способности к рисованию были признаны.
Теперь уже ни просьбы, ни угрозы не могли ничего изменить.
Я хотел стать художником, и никакая сила в мире не заставила бы
меня стать чиновником.
Характерно только то, что с годами во мне проснулся еще
интерес к строительному искусству.
В те времена я считал это само собою разумеющимся
дополнением к моим способностям по рисованию и я внутренне
радовался тому, что рамки моего художественного таланта
расширяются.
Что дело в будущем сложится совсем иначе, я конечно не
предчувствовал.
Вскоре оказалось, что вопрос о моей профессии разрешится
скорей, чем можно было ожидать.
Мне было 13 лет, когда я внезапно потерял отца. Этот
довольно еще крепкий человек умер от удара. Смерть была
мгновенной и безболезненной. Эта смерть всех нас погрузила в
глубокую печаль. Его мечты помочь мне выйти на дорогу, как он
это понимал, помочь мне избегнуть тех страданий, которые
пережил он сам, таким образом не оправдались. Однако он, сам
того не сознавая, положил начало тому будущему, о котором тогда
ни он, ни я не имели никакого предчувствия.
Внешне в ближайшее время как будто ничего не изменилось.
Мать чувствовала себя обязанной согласно завету отца продолжать
мое воспитание в том направлении, чтобы подготовить меня к
карьере государственного чиновника. Я сам более чем когда бы то
ни было был преисполнен решимости ни при каких обстоятельствах
чиновником не становиться. Чем больше предметы преподавания в
средней школе удалялись от моего идеала, тем более равнодушным
становился я к этим предметам. Внезапно на помощь мне пришла
болезнь. В течение нескольких недель она разрешила вопрос о
моем будущем, а тем самым и спор между мною и отчим домом.
Тяжелое воспаление легких заставило врача самым настоятельным
образом посоветовать матери ни при каких обстоятельствах не
позволять мне после выздоровления работать в канцеляриях.
Посещение реального училища тоже пришлось прервать на целый
год. То, о чем я в тиши мечтал, то, за что я постоянно боролся,
теперь одним ударом само собою было достигнуто.
Под впечатлением моей болезни мать, наконец, согласилась
взять меня из реального училища и поместить в школу рисования.
Это были счастливые дни, которые показались мне прямо
осуществлением мечты; но все это так мечтой и осталось. Через
два года умерла моя мать, и это положило конец всем этим
чудесным планам.
Мать умерла после долгой тяжелой болезни, которая с самого
начала не оставляла места надеждам на выздоровление. Тем не
менее этот удар поразил меня ужасно. Отца я почитал, мать же
любил. Тяжелая действительность и нужда заставили меня теперь
быстро принять решение. Небольшие средства, которые остались
после отца, были быстро израсходованы во время болезни матери.
Сиротская пенсия, которая мне причиталась, была совершенно
недостаточной для того, чтобы на нее жить, и мне пришлось
теперь самому отыскивать себе пропитание.
С корзинкой вещей в руках, с непоколебимой волей в душе я
уехал в Вену. То, что 50 лет назад удалось моему отцу, я
надеялся отвоевать у судьбы и для себя; я также хотел стать
"чем-нибудь", но конечно ни в коем случае не чиновником.

ГЛАВА 2. ВЕНСКИЕ ГОДЫ УЧЕНИЯ И МУЧЕНИЯ

К тому времени, когда умерла моя мать, один из касающихся
меня вопросов был уже разрешен судьбой.
В последние месяцы ее болезни я уехал в Вену, чтобы там
сдать экзамен в академии. Я вез с собой большой сверток
собственных рисунков и был в полной уверенности, что экзамен я
сдам шутя. Ведь еще в реальном училище меня считали лучшим
рисовальщиком во всем классе, а с тех пор мои способности к
рисованию увеличились в большой степени. Гордый и счастливый, я
был вполне уверен, что легко справлюсь со своей задачей.
Только в отдельные редкие минуты меня посовало раздумье:
мой художественный талант иногда подавлялся талантом чертежника
- в особенности во всех отраслях архитектуры. Мой интерес к
строительному искусству все больше возрастал. Свое влияние в
этом направлении оказала еще поездка в Вену, которую я 16 лет
от роду предпринял в первый раз. Тогда я поехал в столицу с
целью посмотреть картинную галерею дворцового музея. Но в
действительности глаз мой останавливался только на самом музее.
Я бегал по городу с утра до вечера, стараясь увидеть как можно
больше достопримечательностей, но в конце концов мое внимание
приковывали почти исключительно строения. Часами стоял я перед
зданием оперы, часами разглядывал здание парламента. Чудесные
здания на Ринге действовали на меня, как сказка из "Тысячи
одной ночи".
Теперь я оказался в прекрасной Вене во второй раз. Я
сгорал от нетерпения скорее сдать экзамен и вместе с тем был
преисполнен гордой уверенности в том, что результат будет
хороший. В этом я был настолько уверен, что когда мне объявили,
что я не принят, на меня это подействовало, как гром с ясного
неба. Когда я представился ректору и обратился к нему с
просьбой: объяснить мне причины моего непринятия на
художественное отдаление академии, ректор ответил мне, что
привезенные мною рисунки не оставляют ни малейших сомнений в
том, что художника из меня не выйдет. Из этих рисунков видно,
что у меня есть способности в сфере архитектуры. Я должен
совершенно бросить мысль о художественном отделении и подумать
об отделении архитектурном. Ректор выразил особенное удивление
по поводу того, что я до сих пор вообще не прошел никакой
строительной школы.
Удрученный покинул я прекрасное здание на площади Шиллера
и впервые в своей недолгой жизни испытал чувство дисгармонии с
самим собой. То, что я теперь услышал из уст ректора
относительно моих способностей, сразу как молния осветило мне
те внутренние противоречия, которые я полусознательно испытывал
и раньше. Только да сих пор я не мог отдать себе ясного отчета,
почему и отчего это происходит.
Через несколько дней мне и самому стало вполне ясно, что я
должен стать архитектором.
Дорога к этому была для меня полна трудностей; из
упрямства я зря упустил много времени в реальном училище, и
теперь приходилось за это рассчитываться. Чтобы попасть на
архитектурное отделение академии, надо было сначала пройти
строительно-техническое училище, а чтобы попасть в это
последнее, надо было сначала иметь аттестат зрелости из средней
школы. Ничего этого у меня не было. По зрелом размышлении
выходило, что исполнение моего желания совершенно невозможно.
Тем временем умерла моя мать. Когда после ее смерти я в
третий раз приехал в Вену, - на этот раз на многие годы, - я
опять был уже в спокойном настроении, ко мне вернулась прежняя
решимость, и я теперь окончательно знал свою цель. Я решил
теперь стать архитектором. Все препятствия надо сломать, о
капитуляции перед ними не может быть и речи. Размышляя так, я
все время имел перед глазами пример моего покойного отца,
который все-таки сумел выйти из положения деревенского
мальчика, сапожного ученика и подняться до положения
государственного чиновника. Я все же чувствовал более прочную
почву под ногами, мои возможности казались мне большими. То,
что я тогда воспринимал как жестокость судьбы, я теперь должен
признать мудростью провидения. Богиня нужды взяла меня в свои
жесткие руки. Много раз казалось, что вот-вот я буду сломлен
нуждой, а на деле именно этот период закалил во мне волю к
борьбе, и в конце концов эта воля победила.
Именно этому периоду своей жизни я обязан тем, что я сумел
стать твердым и могу быть непреклонным. Теперь я это время
благословляю и за то, что оно вырвало меня из пустоты удобной
жизни, что меня, маменькиного сынка, оно оторвало от мягких
пуховиков и отдало в руки матери-нужды, дало мне увидеть нищету
и горе и познакомило с теми, за кого впоследствии мне пришлось
бороться.

x x x

В этот же период у меня раскрылись глаза на две опасности,
которые я раньше едва знал по имени и всего значения которых
для судеб немецкого народа я конечно не понимал. Я говорю о
марксизме и еврействе.
Вена - город, который столь многим кажется вместилищем
прекрасных удовольствий, городом празднеств для счастливых
людей, - эта Вена для меня к сожалению является только живым
воспоминанием о самой печальной полосе моей жизни.
Еще и теперь этот город вызывает во мне только тяжелые
воспоминания. Вена - в этом слове для меня слилось 5 лет
тяжелого горя и лишений. 5 лет, в течение которых я сначала
добывал себе кусок хлеба как чернорабочий, потом как мелкий
чертежник, я прожил буквально впроголодь и никогда в ту пору не
помню себя сытым. Голод был моим самым верным спутником,
который никогда не оставлял меня и честно делил со мной все мое
время. В покупке каждой книги участвовал тот же мой верный
спутник - голод; каждое посещение оперы приводило к тому, что
этот же верный товарищ мой оставался у меня на долгое время.
Словом, с этим безжалостным спутником я должен был вести борьбу
изо дня в день. И все же в этот период своей жизни я учился
более, чем когда бы то ни было. Кроме моей работы по
архитектуре, кроме редких посещений оперы, которые я мог себе
позволить лишь за счет скудного обеда, у меня была только одна
радость, это - книги.
Я читал тогда бесконечно много и читал основательно. Все
свободное время, которое оставалось у меня от работы, целиком
уходило на эти занятия. В течение нескольких лет я создал себе
известный запас знаний, которыми я питаюсь и поныне.
Более того.
В это время я составил себе известное представление о мире
и выработал себе миросозерцание, которое образовало гранитный
фундамент для моей теперешней борьбы. К тем взглядам, которые я
выработал себе тогда, мне пришлось впоследствии прибавить
только немногое, изменять же ничего не пришлось.
Наоборот.
Я теперь твердо убежден в том, что все творческие идеи
человека в общих чертах появляются уже в период его юности,
насколько вообще данный человек способен творчески мыслить. Я
различаю теперь между мудростью старости, которая является
результатом большей основательности, осторожности и опыта
долгой жизни, и гениальностью юности, которая щедрой рукой
бросает человечеству благотворные идеи и мысли, хотя иногда и в
незаконченном виде. Юность дает человечеству строительный
материал и планы будущего, из которых затем более мудрая
старость кладет кирпичи и строит здания, поскольку так
называемая мудрость старости вообще не удушает гениальности
юности.

x x x

Жизнь, которую я до тех пор вел в доме родителей, мало
отличалась от обычной. Я жил безбедно и никаких социальных
проблем предо мной не стояло. Окружавшие меня сверстники
принадлежали к кругам мелкой буржуазии, т. е. к тем кругам,
которые очень мало соприкасаются с рабочими чисто физического
труда. Ибо, как это на первый взгляд ни странно, пропасть между
теми слоями мелкой буржуазии, экономическое положение которых
далеко не блестяще, и рабочими физического труда зачастую
гораздо глубже, чем это думают. Причиной этой - приходится так
выразиться - вражды является опасение этих общественных слоев,
- они еще совсем недавно чуть-чуть поднялись над уровнем
рабочих физического труда, - опять вернуться к своему старому
положению, вернуться к жизни малоуважаемого рабочего сословия
или даже только быть вновь причисленными к нему. К этому у
многих прибавляются тяжелые воспоминания о неслыханной
культурной отсталости низших классов, чудовищной грубости
обращения друг с другом. Недавно завоеванное положение мелкого
буржуа, само по себе не бог весть какое высокое, заставляет
прямо трепетать перед опасностью вновь спуститься на одну
ступень ниже и делает невыносимой даже одну мысль об этом.
Отсюда часто получается, что более высоко поставленные
люди относятся к самым низшим слоям с гораздо меньшими
предрассудками, чем недавние "выскочки".
Ибо в конце концов выскочкой является в известном смысле
всякий, кто своей собственной энергией несколько выбился в люди
и поднялся выше своего прежнего уровня жизни.
Эта зачастую очень тяжкая борьба заглушает всякое чувство
сожаления. Отчаянная борьба за существование, которую ты только
что вел сам, зачастую убивает в тебе всякое сострадание к тем,
кому выбиться в люди не удалось.
Ко мне лично судьба в этом отношении была милостивее.
Бросив меня в омут нищеты и необеспеченности, через который в
свое время прошел мой отец, выбившийся затем в люди, жизнь
сорвала с моих глаз повязку ограниченного мелкобуржуазного
воспитания. Только теперь я научился понимать людей, научился
отличать видимость и внешнюю скотскую грубость от внутренней
сути человека.
Вена уже в начале XX столетия принадлежала к городам
величайшего социального неравенства.
Бьющая в глаза роскошь, с одной стороны, и отталкивающая
нищета - с другой. В центре города, в его внутренних кварталах
можно было с особенной отчетливостью ощущать биение пульса
52-миллионной страны со всеми сомнительными чарами этого
государства национальностей. Двор с его ослепительной роскошью
притягивал как магнит богачей и интеллигенцию. К этому надо
прибавить сильнейший централизм, на котором основана была вся
габсбургская монархия.
Только благодаря этому централизму мог держаться весь этот
междунациональный кисель. В результате этого - необычайная
концентрация всей высшей администрации в резиденции государства
- в Вене.
Вена не только в политическом и духовном, но в
экономическом отношении была центром придунайской монархии.
Армии высшего офицерства, государственных чиновников,
художников и ученых противостояла еще большая армия рабочих;
несметному богатству аристократии и торговцев противостояла
чудовищная беднота. Перед дворцом на Ринге в любое время дня
можно было видеть тысячи блуждающих безработных. В двух шагах
от триумфальных арок, в пыли и грязи каналов валялись сотни и
тысячи бездомных.
Едва ли в каком-либо другом немецком городе в эту пору
можно было с большим успехом изучать социальную проблему. Не
надо только обманывать самих себя. Это "изучение" невозможно
сверху вниз. Кто сам не побывал в тисках удушающей нищеты, тот
никогда не поймет, что означает этот ад. Если изучать
социальную проблему сверху вниз, ничего кроме поверхностной
болтовни и лживых сантиментов не получится, а то и другое
только вредно. Первое потому, что не позволяет даже добраться
да ядра проблемы, второе потому, что просто проходит мимо нее.
Я право не знаю, что хуже: полное невнимание к социальной
нужде, которое характерно для большинства счастливцев и для
многих из тех, которые достаточно зарабатывают, чтобы безбедно
жить; или пренебрежительное и вместе с тем частенько в высшей
степени бестактное снисхождение к меньшему брату, характерное
для многих из тех господ мужского и женского пола, для которых
и сочувствие к "народу" является делом моды. Эти люди грешат
гораздо больше, чем они при их полном отсутствии такта даже
могут сами себе представить. Неудивительно, что результат
такого их общения с "меньшим братом" совершенно ничтожен, а
зачастую прямо отрицателен. Когда народ на такое обращение
отвечает естественным чувством возмущения, эти добрые господа
всегда воспринимают это как доказательство неблагодарности
народа.
Что общественная деятельность ничего общего с этим не
имеет, что общественная деятельность прежде всего не должна
рассчитывать ни на какую благодарность, ибо ее задачей является
не распределять милость, а восстанавливать право, - такого рода
суждение подобным господам просто невдомек.
Меня судьба уберегла от такого рода "разрешения"
социального вопроса. Вовлекши меня самого в омут нищеты, судьба
приглашала меня не столько "изучать" социальную проблему,
сколько на себе самом испробовать ее. Если кролик счастливо
пережил вивисекцию, то это уже его собственная заслуга.
Пытаясь теперь изложить на бумаге то, что было пережито
тогда, я заранее знаю, что о полноте изложения не может быть и
речи. Дело может идти только о том, чтобы описать наиболее
потрясающие впечатления и записать те важнейшие уроки, которые
я вынес из той полосы моей жизни.

x x x

Найти работу мне бывало нетрудно, так как работать
приходилось как чернорабочему, а иногда и просто как поденщику.
Таким образом я добывал себе кусок хлеба.
При этом я часто думал: надо просто встать на точку зрения
тех людей, которые, отряхнув с ног прах старой Европы,
устремляются в Новый свет и там на новой родине добывают кусок
хлеба какой угодно работой. Разделавшись со всеми
предрассудками и представлениями о сословной и профессиональной
чести, освободившись от всяких традиций, они зарабатывают
средства на пропитание там и так, где и как это возможно. Они
вполне правы, что никакая работа не позорит человека. Так и я
решился обеими ногами стать на создавшуюся для меня почву и
пробиться во что бы то ни стало.
Очень скоро я убедился в том, что всегда и везде можно
найти какую-либо работу, но также и в том, что всегда и везде
ее легко можно потерять.
Именно необеспеченность заработка через некоторое время
стала для меня самой трудной стороной моей новой жизни.
"Квалифицированного" рабочего выбрасывают на улицу не так
часто как чернорабочего; однако и он далеко не свободен от этой
участи. Если он не оказывается без дела просто из-за отсутствия
работы, то его часто настигает локаут или безработица в
результате участия в забастовке.
Здесь необеспеченность заработка жестко мстит за себя
всему хозяйству.
Крестьянский парень, который переселяется в город,
привлекаемый туда большей легкостью труда, более коротким
рабочим днем и другими соблазнами города, сначала, приученный к
более обеспеченному заработку, бросает работу лишь в том
случае, когда имеет по крайней мере серьезную надежду получить
другую. Нужда в сельскохозяйственных рабочих велика, поэтому
менее вероятна длительная безработица среди этих рабочих.
Ошибочно думать, что молодой парень, отправляющийся в большой
город, уже с самого начала сделан из худшего материала, чем
тот, который крепко засел в деревне. Нет, напротив, опыт
показывает, что переселяющиеся в город элементы деревни большею
частью принадлежат к самым здоровым и энергичным натурам, а не
наоборот. К этим "эмигрантам" надо отнести не только тех, кто
эмигрирует за океан в Америку, но и тех молодых парней, которые
решаются бросить свою деревню и отправиться искать счастья в
большом городе. Они также берут на себя большой риск. Большею
частью такой деревенский парень приходит в большой город, имея
в кармане кое-какие деньжонки. Ему не приходится дрожать за
себя, если по несчастью он не найдет работы сразу. Хуже
становится его положение, если, найдя работу, он ее быстро
потеряет. Найти новую работу, в особенности в зимнюю пору
трудно, если не невозможно. Несколько недель он еще
продержится. Он получит пособие по случаю безработицы из кассы
своего союза и еще продержится некоторое время. Но когда он
издержит последний грош и когда профсоюзная касса перестанет
платить ему пособие ввиду чрезмерной длительности его
безработицы, тогда он попадает в большую нужду. Теперь ему
приходится бродить по улицам на голодный желудок, заложить и
продать последнее; его платье становится ветхим, сам он
начинает все больше и больше опускаться физически, а затем и
морально. Если он еще останется без крова (а это зимой
случается особенно часто), его положение становится уже прямо
бедственным. Наконец он опять найдет кое-какую работу, но игра
повторяется сначала. Во второй раз несчастье его разыграется в
том же порядке. В третий раз удары судьбы будут еще сильней.
Постепенно он научится относиться к своему необеспеченному
положению все более и более безразлично. Наконец повторение
всего этого входит в привычку.
Энергичный и работающий парень, именно благодаря этому
постепенно совершенно меняет свой облик. Из трудящегося
человека он становится простым инструментом тех, кто начинает
использовать его в своих низких корыстных целях. Без всякой
вины ему так часто приходилось быть безработным, что он
начинает считать так: месяцем больше или меньше - все равно. В
конце концов он начинает относиться индифферентно не только к
вопросам своего непосредственного бытия и заработка, но и к
вопросам, связанным с уничтожением государственных,
общественных и общекультурных ценностей. Ему уже ничего не
стоит принимать участие в забастовках, но ничего не стоит
относиться к забастовкам совершенно индифферентно.
Этот процесс я имел возможность собственными глазами
наблюдать на тысяче примеров. Чем больше я наблюдал эту игру,
тем больше во мне росло отвращение к миллионному городу,
который сначала так жадно притягивает к себе людей, чтобы их
потом так жестоко оттолкнуть и уничтожить.
Когда эти люди приходят в город, их как бы с радостью
причисляют к населению столицы, но стоит им подольше остаться в
этом городе, как он перестает интересоваться ими.
Меня также жизнь в этом мировом городе изрядно потрепала,
и на своей шкуре я должен был испытать достаточное количество
материальных и моральных ударов судьбы. Еще в одном я убедился
здесь: быстрые переходы от работы к безработице и обратно,
связанные с этим вечные колебания в твоем маленьком бюджете,
разрушают чувство бережливости и вообще лишают вкуса к
разумному устройству своей жизни. Человек постепенно приучается
в хорошие времена жить припеваючи, в плохие - голодать. Голод
приучает человека к тому, что как только в его руки попадают
некоторые деньги, он обращается с ними совершенно нерасчетливо
и теряет способность к самоограничению. Стоит ему только
получить какую-нибудь работенку и заработать немного деньжонок,
как он самым легкомысленным образом тотчас же пускает свой
заработок в трубу. Это опрокидывает всякую возможность
рассчитывать свой маленький бюджет хотя бы только на неделю.
Заработанных денег сначала хватает на пять дней из семи, затем
только на три дня и, наконец, дело доходит до того, что
спускаешь свой недельный заработок в течение одного дня.
А дома часто ждут жена и дети. Иногда и они втягиваются в
эту нездоровую жизнь, в особенности, если муж относится к ним
по-хорошему и даже по-своему любит их. Тогда они все вместе в
течение одного, двух или трех дней спускают весь недельный
заработок. Пока есть деньги, они едят и пьют, а затем вторую
часть недели вместе голодают. В эту вторую часть недели жена
бродит по соседям, чтобы занять несколько грошей, делает
небольшие долги у лавочника и всячески изворачивается, чтобы
как-нибудь прожить последние дни недели. В обеденный час сидят
за столом при полупустых тарелках, а часто голодают совершенно.
Ждут новой получки, о ней говорят, строят планы и голодая
мечтают уже о том, когда наступит новый счастливый день и
недельный заработок опять будет спущен в течение нескольких
часов.
Маленькие дети уже в самом раннем своем детстве знакомятся
с этой нищетой.
Но особенно плохо кончается дело, если муж отрывается от
семьи и если мать семейства ради своих детей начинает борьбу
против мужа из-за этого образа жизни. Тогда начинаются споры и
раздоры. И чем больше муж отчуждается от жены, тем ближе он
знакомится с алкоголем. Каждую субботу он пьян. Из чувства
самосохранения, из привязанности к своим детям мать семьи
начинает вести бешеную борьбу за те жалкие гроши, которые ей
приходится вырывать у мужа большую частью по пути с фабрики в
трактир. В воскресенье или в понедельник ночью он, наконец,
придет домой пьяный, ожесточенный, спустивший все до гроша.
Тогда происходят сцены, от которых упаси нас, боже.
На тысяче примеров мне самому приходилось наблюдать все
это. Сначала это меня злило и возмущало, потом я научился
понимать тяжелую трагедию этих страданий и видеть более
глубокие причины порождающие их. Несчастные жертвы плохих
общественных условий!
Еще хуже были тогда жилищные условия. Жилищная нужда
венского чернорабочего была просто ужасна. Еще и сейчас дрожь
проходит по моей спине, когда я вспоминаю о тех казармах, где
массами жили эти несчастные, о тех тяжелых картинах нечистоты,
грязи и еще много худшего, какие мне приходилось наблюдать.
Что хорошего можно ждать от того момента, когда из этих
казарм в один прекрасный день устремится безудержный поток
обозленных рабов, о которых беззаботный город даже не подумает?
Да, беззаботен этот мир богатых.
Беззаботно предоставляет он ход вещей самому себе, не
помыслив даже о том, что рано или поздно судьба принесет
возмездие, если только люди во время не подумают о том, что
нужно как-то ее умилостивить.
Как благодарен я теперь провидению за то, что оно дало мне
возможность пройти через эту школу! В этой школе мне не
пришлось саботировать все то, что было мне не по душе. Эта
школа воспитала меня быстро и основательно.
Если я не хотел совершенно разочароваться в тех людях,
которые меня тогда окружали, я должен был начать различать
между внешней обстановкой их жизни и теми причинами, которые
порождали эту обстановку. Только в этом случае все это можно
было перенести, не впав в отчаяние. Только так я мог видеть
перед собою не только людей, тонущих в нищете и грязи, но и
печальные результаты печальных законов. А тяготы моей
собственной жизни и собственной борьбы за существование,
которая также была нелегка, избавили меня от опасности впасть в
простую сентиментальность по этому поводу. Я отнюдь не
капитулировал и не опускал рук, видя неизбежные результаты
определенного общественного развития. Нет, так не следует
понимать моих слов.
Уже тогда я убедился, что здесь к цели ведет только
двойной путь:
Глубочайшее чувство социальной ответственности
направленное к созданию лучших условий нашего общественного
развития, в сочетании с суровой решительностью уничтожать того
горбатого, которого исправить может только могила.
Ведь и природа сосредоточивает все свое внимание не на
том, чтобы поддержать существующее, а на том, чтобы обеспечить
ростки будущего. Так и в человеческой жизни нам нужно меньше
думать о том, чтобы искусственно облагораживать существующее
зло (что в 99 случаях из ста при нынешней человеческой натуре
невозможно), чем о том, чтобы расчистить путь для будущего
более здорового развития.
Уже во время моей венской борьбы за существование мне
стало ясно, что общественная деятельность никогда и ни при
каких обстоятельствах не должна сводиться к смешной и
бесцельной благотворительности, она должна сосредоточиваться на
устранении тех коренных недостатков в организации нашей
хозяйственной и культурной жизни, которые неизбежно приводят
или, по крайней мере, могут приводить отдельных людей к
вырождению. Кто плохо понимает действительные причины этих
общественных явлений, тот именно поэтому и затрудняется или
колеблется в необходимости применить самые последние, самые
жесткие средства для уничтожения этих опасных для
государственной жизни явлений.
Эти колебания, эта неуверенность в себе, в сущности,
вызваны чувством своей собственной вины, собственной
ответственности за то, что эти бедствия и трагедии имеют место;
эта неуверенность парализует волю и мешает принять какое бы то
ни было серьезное твердое решение, а слабость и неуверенность в
проведении необходимых мер только затягивают несчастье.
Когда наступает эпоха, которая не чувствует себя самой
виновной за все это зло, - только тогда люди обретают
необходимое внутреннее спокойствие и силу, чтобы жестоко и
беспощадно вырвать всю худую траву из поля вон. У тогдашнего же
австрийского государства почти совершенно не было никакого
социального законодательства; его слабость в борьбе против всех
этих процессов вырождения прямо бросалась в глаза.

x x x

Мне трудно сказать, что в те времена меня больше
возмущало: экономические бедствия окружающей меня тогда среды,
ее нравственно и морально низкий уровень или степень ее
культурного падения. Как часто наши буржуа впадают в моральное
негодование, когда им из уст какого-либо несчастного бродяги
приходится услышать заявление, что ему в конце концов
безразлично, немец он или нет, что он везде чувствует себя
одинаково хорошо или плохо в зависимости от того, имеет ли он
кусок хлеба.
По поводу этого недостатка "национальной гордости" в этих
случаях много морализируют, не щадя крепких выражений. Но много
ли поразмыслили эти национально гордые люди над тем, чем
собственно объясняется то обстоятельство, что сами они думают и
чувствуют иначе.
Много ли поразмыслили они над тем, какое количество
отдельных приятных воспоминании во всех областях культурной и
художественной жизни дало им то впечатление о величии их
родины, их нации, какое и создало для них приятное ощущение
принадлежать именно к этому богом взысканному народу? Подумали
ли они о том, насколько эта гордость за свое отечество зависит
от того, что они имели реальную возможность познакомиться с
величием его во всех областях?
Думают ли наши буржуазные слои о том, в каких до смешного
малых размерах созданы эти реальные предпосылки для нашего
"народа"?
Пусть не приводят нам того аргумента, что-де "и в других
странах дело обстоит так же", и "однако" там рабочий дорожит
своей родиной. Если бы даже это было так, это еще не служит
оправданием нашей бездеятельности. Но это не так, ибо то, что
мы у французов, например называем "шовинистическим"
воспитанием, на деле ведь является не чем другим как только
чрезмерным подчеркиванием величия Франции во всех областях
культуры или, как французы любят говорить, "цивилизации".
Молодого француза воспитывают не в "объективности", а в самом
субъективном отношении, какое только можно себе представить, ко
всему тому, что должно подчеркнуть политическое или культурное
величие его родины.
Такое воспитание конечно должно относиться только к самым
общим, большим вопросам и, если приходится, то память в этом
отношении нужно непрерывно упражнять, дабы во что бы то ни
стало вызвать соответствующее чувство в народе.
А у нас мы не только упускаем сделать необходимое, но мы
еще разрушаем то немногое, что имеем счастье узнать в школе.
Если нужда и несчастья не вытравили из памяти народа все лучшие
воспоминания о прошлом, то мы все равно постараемся политически
отравить его настолько, чтобы он позабыл о них.
Представьте себе только конкретно:
В подвальном помещении, состоящем из двух полутемных
комнат, живет рабочая семья из семи человек. Из пятерых детей
младшему, скажем, три года. Это как раз тот возраст, когда
первые впечатления воспринимаются очень остро. У даровитых
людей, воспоминания об этих годах живы до самой старости.
Теснота помещения создает крайне неблагоприятную обстановку.
Споры и ссоры возникают уже из-за одной этой тесноты. Эти люди
не просто живут вместе, а они давят друг друга. Малейший спор,
который в более свободной квартире разрешился бы просто тем,
что люди разошлись бы в разные концы, при этой обстановке
зачастую приводит к бесконечной грызне. Дети еще кое-как
пе