У меня слово  «экстремизм» всегда ассоциируется с синусоидой. Никогда не забуду эту волнистую линию и точки, которые Татьяна Ивановна, мой алгебраический педагог, называла «экстремумы». Всякий раз, когда я находил в почтовом ящике газету «Экстра-М» или читал о каких-то беспорядках, я видел ту самую точку. Точку наивысшего изгиба. Главную точку. Сосок, полный животворящего молока.

Подобные точки часто появлялись в моей недолгой жизни. Каждый раз, когда я представлял себя Магометом, передо мной вырастала Гора — и я не ждал, пока она придет ко мне. Я фарсировал эту гору, как Суворов, — и получал невиданное удовольствие, съезжая на копчике со своих личных альпийских вершин. Впереди маячили новые горизонты, ветер дул в лицо, жизнь казалась новой и прекрасной... но проходило время — и Гора снова вздымалась на моем пути.

Я влюбился в нее. Влюбился, как мальчишка. Я обожаю трудности, горы, критические точки и экстремумы. Меня можно назвать «экстремистом» — но «экстремизм» мой состоит лишь в том, что я люблю взбираться и съезжать. Съезжать и взбираться. Снова съезжать — и снова взбираться... и так до тех пор, пока я вообще могу куда-то двигаться. Это мой рок, хард, поп, драм и бейс.

Вынужден признать, что я удивительно ползуч на горы.

А вы?

А осень подойдет так тихо, на цыпочках, положит руку-лист на плечо,
да и шепнет эдак вкрадчиво – «По коньячку?»

Позади ласковый шелест золотистой листвы на незнакомых улицах. Закатное солнце, жгучее на вдох. Затянувшаяся агония лета. Осень сама по себе не самодостаточна. Это промежуток между летом и зимой, когда первое уже безвозвратно ушло, а вторая – томит душу ожиданием снега, который, как чистый лист, покроет многие сотворенные грехи и даст возможность создать что-то новое, в силу наивной надежды – обязательно лучшее, чем когда бы то ни было. И как морозный воздух поутру, станут прозрачные мысли и чувства. А пока – межсезонье.

Осень лишь символ грядущих перемен, когда чувства становятся острее, отмываются постоянными дождями, и тут же замерзают остренькими льдинками первых ночных холодов. Осень – это время Алисы, с ее томно-кокетливой странностью, следующей за своим Белым Кроликом из чистого любопытства в путешествие по стране бесконечных чудес.

Осень – это время просыпаться резко, как-то сразу, и долго смотреть на хмурое туманное небо. Время, когда ведутся сумасшедшие разговоры, в которых странным образом переплетается метафоричность и пустота, и где, как всегда, нет никаких подсказок. Осень сдувает разноцветные одежки меланхолии с деревьев и, погружая сумеречные ранние вечера в домашнюю негу, освобождает мысли от лишней романтической чуши. Цветной калейдоскоп листопада. Днем – яркие и радостные тона на фоне равнодушных небес, дарящие волнующие воспоминания. Ночью – движение в круге света под фонарями, погружающее в легкую ирреальность между прошлым и будущим, в кажущемся остановившемся времени. Сумерки, озаренные огнями города, переливаются разноцветьем и крепко цепляют сердце мечтой.

Наверное, осень – единственный подходящий момент отпустить на свободу эмоции. Вспоминается и кажется такой абсурдной летняя розовость первых встреч, радостный стук сердца, подстраивающийся под чужое дыхание. Осенью все иначе, осень вселяет уверенность в то, что это самое настоящее чувство, не терпящее суеты и вмешательства. И принимаешь все, что дает осень, и не смеешь сомневаться. От сомнений, в принципе, ничего и не меняется, хотя они иногда добавляют некую странную нотку облегчения, легонькой усмешки, как при виде покрывающегося пылью сушеного букета роз.

Осень – это нежное время предаваться разврату, открыв глаза с сознанием полного очарования распадом морали, отдаться эротизму предчувствий и послевкусий. И невозможно ни утолить эту жажду, ни забыть этот голод, и не описать неповторимость каждой встречи, как можно рассказать об этом?

Безразлично перебираю обрывки недавних нелепых планов. Каждый год зарекаюсь не поддаваться рваному ритму осенней столицы, иллюзорным мыслям о реальности нереального. Сильный холодный дождь, мелкий снег гасят все прошлые обиды тихой монотонной колыбельной. Воспоминания укачивают, как чьи-то сильные руки.

Нежусь в сладкой апатии, как в мягчайшей пуховой перине. До зимы…