Марсель Пруст (между прочим, тоже эстет и гомосексуалист) был не просто романтиком, а романтиком уставшим. На дворе шел, как-никак, 20 век. Пора было давно уже разобраться с пережитками прошлого. Например, с понятием Прекрасного. У Пруста, конечно, не хватило на это ни сил, ни мужества. Он перед Красотой растаял. Стушевался. Сник. Растекся, можно сказать, мыслью по древу в попытках сфотографировать красоту. Кое-где, однако честно написав, как «просто красивые» становятся для кого-то «самыми-самыми». Впрочем, сплошь и рядом у него можно встретить слово «красавица». А значит ни о каком разборе речи нет, когда вокруг такие «пережитки прошлого». В первом томе слово «красавицы» вообще написано с большой буквы….

В 20-м веке, кроме Пруста и Фицджеральда («Она была просто ослепительна –  вся светилась; с одного взгляда просто невозможно было постичь всей ее красоты» или «Энтони… изучал… ее профиль; исключительную правильность линии носа и верхней губы, подбородок со слабым намеком на решительность, чудесно посаженный на не слишком длинной шее. На фотографиях она, должно быть, выглядела этаким эталоном красоты, лишенным всякой живости, но сияние ее волос и щек, горевших сейчас несказанно нежным румянцем, делало ее самым живым человеком из всех, кого ему доводилось видеть»), на ниве описаний красавиц подвизался ещё Соммерсет Моэм. Последнему было не занимать цинизма:  «Леди Чарлз, тогда женщина лет за тридцать, с репутацией красавицы, хотя,  кроме глаз, у нее не было ни одной красивой черты, и она умудрялась  производить эффектное  впечатление  лишь  благодаря   дерзкой   оригинальности   своей внешности».

Легким движением скальпеля цитата из «Театра» вскрывает нарыв, давно уже требовавший незамедлительного хирургического вмешательства. Впрочем, нарыв кто только не вскрывал, а воз и ныне там. В том же «Театре» Моэм продолжил разоблачения/изобретение велосипеда:  «- Ну, знаете, ведь красавицей вас не назовешь. - Ни одна великая актриса не была красавицей.»

У него, кстати, довольно часто встречается оборот вроде: «если бы не несчастный случай, она стала бы красавицей» или «по оставшейся привлекательности можно было судить, что в молодости она была красавицей», «в его глазах она была красавицей» и т.д. А то и: «мисс Уилкинсон не была его идеалом; он часто представлял себе огромные синие глаза и белоснежную кожу  неведомой  красавицы;  воображал, как погружает лицо в густые, волнистые пряди ее каштановых волос. Но разве можно было погрузить лицо в волосы мисс Уилкинсон -  они  всегда  казались ему какими-то липкими». Ненастоящие красавицы. Субъективизм. Опять и вновь самообман. Вот почему скажу, забегая вперед, что уверен, подобрать «красавицу» для экранизаций его книг из числа «великих актрис» особого труда не составляет.

Шоу, кажется, не был романтиком. Иначе бы не вывел и первой закорючки своего «Пигмалиона». О чем, бишь, пьеса? Если кратко, то (применительно, конечно, к нашей теме) о том, как любой человек из ничего самостоятельно может сварганить прекрасное. Как-то Борхес бросил: «Каждый способен создать красоту». Чем привёл ценителей-снобов в ужас, вселив в сотню бездарностей самые радужные надежды. Как можно создать красоту? Где наша не пропадала, засучив рукава: раз, два….Из дурнушки «прекрасную леди», поэму из сотни слов. Но ведь не каждый может отыскать в себе таланты скульптура души, текста, тела или кино? Остальным приходится довольствоваться созданием красоты в мыслях: эталонов, идеалов и шаблонов. Напыщенно противореча тому, что природа прекрасного объективна. Как объективен гвоздь, вбитый в стену, на которой висит некрасивая – и насколько, бог мой! – «Джоконда».

Однако чего проще объективно судить об Огюсте Ренуаре и его дамах? Художник мертв. Картины признаны. Знай – бурчи себе под нос об «объективной эстетической ценности произведений». Хуже обстоит дело с «объективной красотой» соседки. Тут встают колоссальные проблемы. Перерастающие прямо-таки в «теорему Ферма», если в довершении всего в нее влюбляешься. Докажи тогда себе и другу, почему она божественно-красива, когда тебе толкуют об ее оттопыренных ушах. Но даже если обойтись без романтических очков слащаво-розового света, сказать, красива или нет по-настоящему, та или иная симпатичная особа – чрезвычайно затруднительно. Если ты, конечно, перед собою честен. Попробуйте только построить предложения следующим образом: «она была бы прекрасна, если бы не…» или «она была настолько красива, что даже…(перечисляются «погрешности» жемчужинами в бусах)…не убивали в ней природного очарования» – и я поставлю вам за решение системы уравнений «неуд». В вас перфекционизма, уважаемые, нет. А он в нашем случае необходим. Увы или к счастью.

Поднимая вновь тему киновоплощений литературных красоток: меня смущает, когда на роли красавиц берут страшных как смертный грех актрис. Понятно, причём, что актрисы не такие уж страшные. Но ведь все познается в сравнении. И если у писателя на «настоящую красавицу» хватает пары слов (или абзацев – для описания внешности), то режиссеру явно не достаточно преподнести на блюдечке «хорошенькую симпатичную». А преподносят, черти. Вот, скажем, напрягите воображение, представив «девушку лет семнадцати, с нежным, как цветок, личиком, с головкой гречанки, обвитой темными косами. Глаза -- синие озера страсти, губы -- лепестки роз. Первый раз в жизни я видел такую дивную красоту!»?  Увидели её? Браво. Нет – и то замечательно. Между «мощным воображением», способным нарисовать для себя Сибиллу Вэйн из «Портрета Дориана Грея», и хиленьким, сделать этого неспособным, на самом деле нет никакой разницы. В последнем случае человек хотя бы не врёт себе, что, якобы, смог её представить. Хуже всего случай третий. Когда человек, человечишка, «плебей из плебеев», снимает фильм или ставит пьесу по Уайльду («Как красива царевна Саломея сегодня вечером! Очень  странный  вид  у нее. Она  похожа на маленькую царевну в желтом покрывале, ноги которой из серебра. Она похожа на царевну, у которой ноги, как две белые голубки. Можно подумать - она танцует!»), приглашая на роль простую смертную и некрасивую актрису. Я полон мизантропии? Ничуть. Сомневаться в совершенстве эстетического чутья Оскара Уайльда и не собираюсь. Кино – искусство. А значит, режиссер должен суметь повторить подвиг автора, воссоздав Саломею. Пригласив на роль, стало быть, тоже красавицу. Или не снимать вовсе.

Скача от абзаца к абзацу галопом, высмеивая и издеваясь надо всем и вся, мы не заметили, как остались ни с чем. Субъективной красоты не существует. Тезис первый. Незыблемый. Во всяком случае, для меня. См. пункт о Беспристрастном Судье, иначе начнётся тошнотворный постмодернизм. А там, где среди волн лавирует эта акула, пугая своими плавниками честную публику, Красоты нет и в помине. Любой влюбленный приобретает право страшно даже подумать, на что…. Лекала кинематографа тоже не годятся. Тезис второй. Литературные описания тем более не показательны: что в тексте хорошо, то в реальности представить почти невозможно. Это, стало быть, тезис третий. Тезис четвёртый заключается, как мы с вами понимаем (а если не понимаем, то тем хуже для вас, уважаемые непонимающие: Беспристрастный Судья просит вас покинуть зал заседания немедленно!), в неприятии шаблонов моды. Это как раз тот самый случай, когда включается «псевдоэффект Пигмалиона». Из ничего лепят, якобы, прекрасное. Чудесно. Очаровательно. Замечательно. Но даже просто красивых на подиуме не так уж много. Да и те, подозреваю, таковыми были с рождения.

Настоящий «эффект Пигмалиона» –  в мифотворчестве. Это тезис пятый. Я такую красоту не приемлю. Не потому, что предпочитаю естественность искусственному («естественность дамской красоты» – явление внезапно разбуженной женщины, ненакрашенной, с отдавленной левой/правой щекой и покрасневшими глазами). А потому, что мне претит массовость. Там, где красота широкомасштабна, она изничтожается. Вырубается на корню. Высмеивается. Становится кукольной. Публичная красота есть смерть Красоты. Ладно еще, когда всеобщая красота ограничивается деревенскими улочками. Но если такое безобразие творится в масштабах всей страны, а то и мира – время бить в набат. Но кому бить? Кто скажет авторитетно, что это не красиво? Мантия временного Судьи не поможет (временна). А пророков-эстетов нет, и в обозримом будущем пока не предвидится.

На этом моя временная мизантропия заканчивается, и начинается сплошной романтизм, о котором как-нибудь позже. В частности, он касается:

а) Кратковременности существования в природе типа красавицы. Кратковременности, исчисляемой не годами. Минутами.

б) Недостаточности только физической природы для красоты, а, стало быть, и красавицы (духовной, впрочем, тоже). И, как следствие:

в) Недостаточности одних только черт лица, правильной фигурки, косметики и нужных шмоток для создания «эффекта красавицы». Потому что – трижды «sic!» и дважды «Attention!» – красота вовсе не интровертна, как принято думать. Для ее рождения необходима та самая жизнь, которая явно проигрывает искусству. Восхитительные и завораживающие своей тайной минуты, когда пространство и время в каких-то одних только им ведомых пропорциях смешивают интерьер, природу, погоду, свет и взгляд второго субъекта (влюбленного, художника или просто прохожего), создавая настоящую красавицу за/на пару секунд. Недалеко до крамольного утверждения, что «красавицей» стать может любая. К счастью, нет. Тайна ведь на то и тайна, чтобы не проституировать, отдаваясь по-блядски кому ни попадя….В общем, обо всем об этом позже как-нибудь. А на сегодня все.