Родная моя, далекая, летняя, теплая, живая, безмятежная, вся сиренью переполненная, майскими жуками, травой-сербигузкой, бабушкой теплой Варей, жвачкой "вриглиспермингут", кроликами, печкой, от елок стреляющей, метелью за окном и большими качелями у двора. Пахнет малиной, сиренью, влажной хвоей, снова сиренью, осенней листвой в школьном парке. Вся залита светом, насквозь пронизана, как школьный холл, высокий, пустой, просторный, с гулкими шагами и неловким страхом для тревожного детского сердечка. Вся трепетна и нежна до невыносимости, как библиотека со стульями высокими, с которых ноги не достают до пола и книга в гладкой твердой желтой обложке, и стол длинный, большой, и света, столько света, что от страниц слепит, ты щуришься. Мама занятая, в себя погруженная, красивая - невозможно, нет больше нигде таких мам красивых, ну нигде нет и не думайте даже оспаривать, даже в мыслях не смейте! Сыр в марле висит, в ванной, наверху, снизу такой высокий, загадочный, притягательный, на круглом заду капелька собирается медленно, лениво, и отрывается, шлепается вниз на борт ванны, на пол, круглой кляксой желтой - часами можно смотреть. А потом корочка в сеточку. Самое вкусное. Мама (красивая, пахнет вкусно, теплая, мама, мама!), самая мамая мама в мире, сгребет тебя, усадит на колени и приговаривая смешное, доброе, непонятное, по квадратному кусочку с корочкой в сеточку в рот кладет. Как ты там сейчас? Как ты без меня, без моих глазенок, ясных, ярких, сонных, безмятежных, влюбленных? Как без сердца моего самого-самого в мире доброго, пугливого, самого чистого, без соринки, без крапинки, жадного к свету, к теплу? Родная моя, единственная, я помню, я все помню, у меня в каждой клеточке твой воздух, у меня кожа цвета твоего солнца, у меня душа гуляет, взбудораженая когда-то твоим ветром.
