Бывают моменты, когда мы пытаемся взвесить прожитые годы на весах сердца. Чего было больше в жизни - добра или зла? Многих ли обидел? Не растерял ли любовь? Чего добился - не погубили ли материальные блага гармонию души? И сотворил ли или хотя бы пытался сделать что-нибудь для Вечности и для людей?
Однажды мне пришлось встретится с человеком, который почти всю жизнь провел взаперти. Но плен тела не оказался пленом души. Он нашел Бога внутри себя.
Его судьба поучительна - бывший немецкий полицай, из страха перед возмездием он до глубокой старости прятался в подвале и на чердаке. Уже давно прощенный, амнистированный, он боялся выйти к людям.
Кто-то скажет - никчемную жизнь прожил этот старик. Но подумайте - мы на свободе, у нас всегда есть выбор. Но правильно ли мы живем? Прочитайте эту заметку про Алексея Григорьева - в прошлом году он был еще жив. Может быть, она поможет вам почувствовать вкус своей жизни. Удачи Вам, все наладится!

"Последний враг
На Псковщине сдался в плен германский солдат
Григорий ТЕЛЬНОВ
Фото Александра ЛОМАКИНА
Алексей Григорьев служил в Отечественную войну на стороне Германии. А потом всю жизнь скрывался от возмездия. Более полувека прятался в подвале родительского дома в деревне Боярщина Псковской области. Вышел к людям только 23 февраля. В день, когда умерла его мать.

В милицию позвонила сестра Григорьева Пелагея:
- Приезжайте. Тут ко мне брат пропавший пришел.
- Ну и что?
- Давно пропал, с войны.
- Поздравляем, радуйтесь!
- Он в полицаях служил…
Проверить странный сигнал в село Балахи, где жила звонившая женщина, отправили участкового уполномоченного Нину Калмыкову.
В углу избы сидел худенький седенький старичок. Глаза чистые, голубые, как у ребенка.
- У вас есть документы? – спросила милиционерша.
- Вот! – дед протянул пожелтевший листок.
В бумаге значилось, что Алексей Григорьевич Григорьев служит в «полиции порядка». Внизу подпись бургомистра Мосенкова и печать с германским орлом.
Старик надел шапку и сделал шаг к двери:
- Сажайте!
- Зачем? – остановила деда Нина. – Уже лет тридцать как всем, кто служил у немцев, амнистию объявили.
- Я вам не верю!
- Сами узнаете. А пока занимайтесь своими делами, вас вызовут…
Вместе с сестрой Григорьев похоронил мать. Все время молчал, как каменный. А потом, вернувшись в опустевший дом, встал на колени перед портретом матери. И зарыдал:
- Кроме тебя меня никто не любил!

Война
Деревню Боярщина оккупировали 14 июля 1941 года. Алексея и других подростков немцы забрали на рытье окопов. Домой шестнадцатилетний парень вернулся лишь осенью. Исхудавший, простуженный.
Только оклемался – опять повестка на принудительные работы.
Мать Аграфена Ликандровна бросилась в ноги бургомистру Ивану Мосенкову:
- Помогите! Оставьте дома! Лешенька у меня хворый и сердцем слаб!
- Один только выход. – сказал бургомистр. - Пусть идет в полицию. Тогда ни на окопы не пошлют, ни в Германию не угонят.
- Хорошо…
В полиции Алексею выдали нарукавную повязку и винтовку. Жалованье платили не марками. Рублями.
- Сорок шесть в месяц, - говорит нам Григорьев. – Буханку хлеба не купишь.
На вопросы о службе немцам отвечает неохотно, давно заученными фразами:
- Охранял бургомистра. Но в карателях не был. На мне крови нет...
- Почему не ушли с немцами в 44-м?
- Они звали. Мама запретила.
После освобождения Алексею сперва удалось затеряться:
– Вызвали в район. Думал, в суд. Оказалось - в военкомат. Медкомиссия к строевой службе забраковала из-за сердца. Отправили в Подольск на военный завод. В сорок пятом вернулся домой. Тут меня и арестовали…
Григорьеву дали десять лет. В ночь после суда он сбежал:
- Решил, что с больным сердцем в лагере мне не выжить.

Склеп
Мать спрятала Алексея в подвале, закопала в ларь с картошкой . Утром в Боярщину примчалась опергруппа НКВД. Обшарили дом. Не нашли. Старший упер Аграфене в живот автомат:
- Где сын?
- Не знаю!
- Ты у нас заговоришь, немецкая курва!
Женщина взвилась:
- Да как ты смеешь! Я солдатская вдова и мать солдата!
Подтащила энкаведешника к рамке с семейными фотографиями:
- Вот смотри! Муж мой Григорий Иваныч. Еще в Гражданскую в Красной армии воевал, в финскую погиб. А это старший сын Коленька. Он всю Отечественную прошел, израненный с фронта вернулся и помер. А ты на меня с бранью…
- Извини, мать. Но если твой младший объявится, то дай органам знать. Ему же лучше, если сам сдастся. Поймаем – пристрелим!
Первые десять лет Алексей почти не вылезал из подвала.
Мы откинули люк в полу, спустились внутрь его убежища. Фундамент такой, что пушкой не прошибешь. Огромные гранитные валуны. Похоже на склеп.
- Дому лет сто?
- Больше! – отвечает Григорьев. - Еще мой дед строил. Были еще амбар, хлев. Крепкое хозяйство было. Разорили при раскулачивании…
Спереди видна прикрытая тряпкой щель. То ли вентиляционное окошко, то ли амбразура. Вытащили затычку – и вся деревня как на ладони. Десяток почерневших от времени домов среди лесов и болот. Половина из них давно пустые.
Под лестницей, между камней нащупываем заваленный хламом ход.
- Это лаз в огород, - поясняет Григорьев. – Подвал для меня что склеп. Чуть Богу душу здесь не отдал…

Чердак
В подвале полицай заболел малярией. Форма была тяжелая, температура за сорок два. Он потерял сознание. Очнулся наверху, на печке. Как хрупкая женщина смогла вытащить наверх мечущегося в бреду мужика – об этом знала только Аграфена. Но ее уже не спросишь.
Зато от соседей известно, как она достала лекарства сыну. Аграфена Ликандровна заразила малярией себя. Полученную в фельдшерском пункте упаковку хины разделила на двоих. Помогло – сын выжил.
После той болезни Григорьев перебрался на чердак. Днем сидел у крошечного чердачного окна. И смотрел, смотрел, смотрел. По нашим меркам жизнь снаружи текла медленно. По его – кипела, бурлила. У сверстников Григорьева рождались и росли дети.
- Вы им не завидовали?
- Тогда да. Шестнадцать парней в нашем классе было. Все померли, один я остался. Что они в жизни видели? Работу за палочки да беспробудное пьянство…
- Алексей Григорьевич, а у вас была любовь?
- А как же! Девушка в Подольске. Но не поженились. Знал, что посадят. Зачем жизнь любимой ломать?

Мать
Когда в деревню провели электричество, мать Григорьева отказалась подключаться к сети. Боялась выдать убежище сына.
А он осмелел совсем. Стал выходить по ночам в лес. Научился красться беззвучно, словно зверь.
За все эти годы ухитрился не попасться никому на глаза.
В непогоду от скуки научился вязать сети. Весь чердак и сейчас завешен веревочными ловушками для рыбы. Полицай сидел, словно паук в паутине. Когда кончались нитки, распускал уже готовую сеть и брался за новую. И плел, плел.
- Думал, сойду с ума, – говорит Алексей Григорьевич. - Однажды в порыве отчаяния накинул веревку на шею. И тут мать на чердак заглянула. Ругать не стала. Просто протянула Библию.
Он прочел Святое писание от корки до корки. Потом снова. И еще, еще, еще.
- Спаси и сохрани от смертного греха, Господи! – шептал он по ночам. – Продли годы матери моей рабе божией Аграфене. Без нее мне не жизнь!
Аграфена Ликандровна умерла, чуть-чуть не дожив до ста. Даже не поболев, в один день.
Сын сказал ей утром 23 февраля:
- Мама, я сварил картошку. Будем кушать?
- Погоди, Леша. Что-то неможется мне. Еще маленечко полежу…
Когда он окликнул мать еще раз, она не отозвалась. Сын приложил ухо к груди и не услышал биения сердца. Поднес к губам зеркальце. Оно не запотело.
Алексей закрыл матери глаза. Прочел у ее тела отходную молитву. И пошел сдаваться.
УФСБ по Псковской области, проверив дело полицая Григорьева, закрыло его за давностью лет. Ему оформили документы, назначили пенсию – 485 рублей.
- Перед людьми мне каяться не в чем, - говорит нам на прощание Григорьев. – Никто на свете не может наказать меня строже, чем я сам…"