Я смертельно хочу в детство. Там всегда было лето. Все были здоровы. Живы. Мама. Беззаботность. Впереди - неясный, но теплый и цветной рассвет.
...Интимная стрижка. Розовая постель. Чайник, телевизор, холодильник. Вид из окна - кунсткамера и парадный Таможенный узким коридором на набережную. Голые ветки. Ворона.
- Вот заберут одежду. Усыпят. И будут делать все, что захотят! - Мне весело, потому что больше, чем операции, я боялась, что меня на нее не возьмут. А вот - взяли. И я знаю, что полагается бояться. Но мне не страшно.
Моя первая больница. Курорт.
Первая, простите, клизма. Вообще-то с новичками накануне надо проводить подготовительные беседы. Потому что это было очень стремно. Подробности опущу.
Первая таблетка фенозипама. Подарок анестезиолога - сама серьезность, а в глазах смешинки. Все ждала, когда торкнет. Так и уснула, не дождавшись.
7 утра. Пить нельзя второй день. Высохла. 9.35 - за мной пришли. Велено - портки в карман и пешком на третий этаж. Кровать на колесиках. Голубая шапочка - убираю волосы. Две другие "шапочки" - прячу ножки. Везут головой вперед. На потолке старинные бронзовые светильники. Полицейский разворот. Табличка "Операционная", дореволюционный шрифт, бордовые буквы, вместо "и" "i". Открываются створки. Меня ждут. Звучит софтметалл, что-то с драйвом и джазовыми нотками. Рядом балагурит бригада врачей - над кем-то уже колдуют.
Левую руку привязали. Вымазали чем-то с ног до головы. Щекотно. Капельница в правую. Слева - анестезиолог. Кажется, улыбается. Сестричка спрашивает на их "птичьем", что вводить сначала.
- Да, пожалуй, вот это, - отвечает, раздумывая, словно выбирает ингредиент для давно испытанного и потому надоевшего коктейля.
- А теперь подышите этим...
Я привязана-распластана, как цыпленок для потрошения. Все теряет смысл. Есть просто тело. Чувствую в горле химический привкус. Мне снится сон. Бледно-розовый, словно вот-вот рассветет...
...Проснулась от того, что не могу кашлять. Рефлекс. Глаза не открываются. Совсем. Головы не поднять. А так любопытно. Хочется, все видеть и понимать. Из горла достают трубку. Ура! Я могу откашляться! Слюней столько, что мой смешливый анестезиолог произносит:
- Первый раз такое вижу. Ну прям как ньюф!
Меня перекладывают на каталку.
- А кто такой ньюф? - не выдерживаю, мычу.
- Собака такая. Ньюфаундленд, слюнявая очень, - смеется в ответ.
...Приходила в себя вопреки рассказам легко. Я разглядела Петропавловского золотого ангела в узкую щель занавешенного окна. Реанимация наполнялась. Меня щекотало солнечным лучом.
А потом стал отпускать наркоз... Ну да. Стало отвратительно, тошнотворно, зверски болело правое плечо.
Вечером наконец-то в палату. Уже не было сил ворочаться на жесткой, покрытой синей клеенкой, кровати без подушки.
- Вы покушайте. Йогурта, чайку с печенькой попейте, - вещала старушка-медсестра, провожая меня по ступенькам, и так крепко вцепилась в руку, словно я могу упасть в обморок, а она прапрапраправнучка Геракла. Откуда в наших бабушках-одуванчиках столько силы? Я задаю себе этот вопрос каждый раз в метро, когда получаю локтем в бок от сильно пожилой, внешне обычно очень хрупкой мадамы. А тут подумалось: и слава богу, а то ведь и, правда, рухну здесь, еще синяков набью и попу отморожу на кафельном полу.
В это время по этажу разносился запах ужина. Соседки по палате уминали что-то ароматное. Меня почти не тошнило. И я решила, что местный шиповниковый компот на вторые сутки голодовки будет мне очень полезен. Ошибочное мнение...
Сижу-припоминаю. А приходил ли ко мне Половинка в тот вечер? То есть я знаю, что приходил. Но не помню. Говорит, кстати, что я даже его провожала. Чудеса наркоза. Словно, все это было не со мной.