Холодно.

Я иду на эту дискотеку как на казнь.

Вместо того чтобы бегать по квартире в поисках расчески и одежды сижу и боюсь вылезти из Интернета.

 ..Моя фея-крестная которая была в костюме гномика тоже будет там. «возьмет вод свое крыло». 

Мама, не хочу видеть этих людей. Потому что уже просто никого не хочу видеть. И мой декабрь уже закончился. Вместе с рифмами, мыслями, поисками и поэтичными записями. Черк.

Хотелось тепла. Писать – всего лишь ещё один способ согреться. Замерзшие руки роняют спички. Черк-черк. Стучу по клавиатуре. И пальцам холодно, холодно… Хлопнули по глазам. Оглушили и оставили. Украв самое ценное.

 

 

 

Все тем же шрифтом – ненавижу. Не успела подумать, как возненавидела, раковину, носки, себя, других, елки, выпавший снег… На автомате. Уже и не скрываю что мне плохо. Нет, мне просто не о чем писать. Я не могу разогнаться по клавишам. Пытаюсь бегать, бегу, расталкиваю прохожим, ловлю ртом снег и воздух, а потом вспоминаю что совсем не умею бегать… Споткнулась и остановилась. Споткнулась и захромала дальше. Сутулясь от холода. Ругаясь от голода причитая просто по привычке. До серой двери в зеленое здание. «А вот и я…»

Первый снег новороссийска. На второй день.

Открываю страницы дневников, открываю штук пять, выхожу из сети и начинаю читать.

А потом закрываю все.

И не потому что в дверном замке зашевелился ключ.

Я не знаю почему.

Страшнее всего перечитывать свой собственный. И так лень его писать.

Enter

… А потом была весна.

Битых три часа переделывали песню. В итоге практически сочинили новую. Через каждые две строчки Аня должна была выпрыгивать «из-за кустов» (кто будет кустами? Ну вот кусты, давайте Саша, она же вся в цветах…  ), и кричать: с новым годом! Ей не надо учить текст, ей надо просто отсчитывать строчки.

Мы еле спели. Каждый раз подходя к следующей строчке, я вспоминала, что сейчас выпрыгнет Аня и… И петь не получалось. А Саша красиво и уверенно пела за  нас двоих, ибо Настя тоже смеялась. Вот такие мы «солисты». И единственные идиоты подготовившие «сцЭэнку». (И нам дали за нее утешительный приз! То есть, по мнению учителей, у нас ничего не получилось?!)

Но была –совсем-не-пруха-

Праздник закончился рыданием под фортепианную музыку  в опустевшей НДХШа.

 

 

Третий день просыпаюсь с гадким чувством, с желанием ненавидеть. Уже ведь и отвыкла за всю осень…

И плевать на всю литературу, на мысли, моральные и «социальные» убеждения, я просто тупо повторяю что ненавижу. Всех и вся. Что все достали.

А ещё неделю назад не менее тупо повторяла что счастлива. Что все замечательно и солнца свет, и слезы светлой печали и вздохи высокой надежды.

Кажется,  будто все тело выстирали в чем-то мерзком и склизком.  Выстирали всю радость и вдохновение. До обледенения умываюсь холодной водой, пью прямо из чайника, а оно все не смывается и отдает горечью во рту. Стекает по коже, собирается в комки в глотке.  И ору, ору, припираюсь, возмущаюсь… И все-таки ненавижу.

И следом – не менее гадкое чувство, что не получается.

Ненавижу.

... и с чего я взяла что улыбался?

Что был, существовал.

Прочерк. Вас не существует.

Понимаю, что на этой фотографии не узнаю того человека, который мне  улыбался. И как я его тут узнала?

И вообще, на всех фотографиях не то, что хочу увидеть. Везде не он. Не то, от чего сохнет сердце и кружатся мысли.

Просто не узнаю.

Каждый раз вижу по новому. (Поэтому не запоминаю)

И не разу как на фотографии.

Черт.

Считаю дни.

Нет.

Нет, нет, нет, нет.

Выливается изнутри всякая вера. Надежда не кончается. Не думаю что это любовь.

Стучать пару месяцев головой об стену, об планшеты и что-нибудь ещё, написать несколько страниц и в конце концов успокоится. Забыть.

Жарко и безразлично.

Слишком слезливо. Мне хочется писать не останавливаясь, не отрываться от тетради, но мне просто нечего рассказывать, просто не о чем.

Пусто?

Нет, не пусто. Что-то же происходит. Ведь столько приятного. Просто именно в этот момент меня пронзает и добивает скука. И лень. Приторно.

И сладкого в доме нет.

Хочу снега. Упасть, размазать по щекам и что-то говорить, говорить, говорить. Я даже петь не буду, потому что собьется дыхание, будет бешеная одышка, и я буду говорить, говорить, говорить и размазывать снег по щекам.

А потом перевернусь, и снова буду смотреть на небо. Опять тянутся вверх, мечтать о полете. И ничьи глаза (ничьи, ничьи) не испортят мироощущения. Не дырявые перчатки, не широкая дубленка, не сбившаяся на лоб шапка не ритмичное дыхание сердца внутри – какая разница. Будет небо. И никакой памяти о всех этих «взглядах в коридоры длиной»

Выбежала на экзамен, быстро шла по замерзшей земле. Казалось, будто предварительно меня взяли и хорошо потрусили. Казалось что дубленка на изнанке, шапка сползает и шарф перекручен.

И так сильно мерзнет лицо.

Мне никогда не работать полярником. «Знаешь, Анфис, у меня тоже мало шансов на эту профессию».

Чувствую себя замученным замерзшим существом. Через пару часов пойду зализывать раны и петь «ветра бездомного крик в закатном огне». Про тот самый.

Пристрастилась к одиночеству. Как сказала Чашка оно «свое, родное». Отодвигаюсь от всех сборищ. Проще самой стоять в уголке, прислонятся к стене, и засыпать до звонка. За два месяца перестало угнетать. Полюбилось.

На обратном пути увидела что лужи замерзли.

Упускать.
Я шатаюсь. Я просто хожу и шатаюсь, невнятно говорю и что-то там ещё.
Все расписано на две недели вперед. Время убито заранее на всю жизнь.
Я просто хочу спать.

Я может и не хотела просыпаться. Остаться в вязкой темноте, запутаться в пододеяльнике, остаться скованной на кровати. Смотреть в потолок и пытаться вспомнить. Но я забываю все на ходу. Появилось слишком много неважных вещей, которые необязательно помнить.

Темнота давит на ресницы. Я не высыпаюсь по четвергам.

Вдох-выдох. Заставлять сердце биться под дыхание. Заставлять ноги двигаться под дыхание. Но иногда так не хочется вдыхать. Не хочется тратить силы на очередной вдох, хочется просто идти дальше.

Я так люблю бежать по холодному воздуху. Путаясь, выпрыгивая из падающей сумки. Под дыхание.

 

Ты- стоишь своих откровений.

Я, я верю что тоже стою.

Ты- гений, я тоже гений.

И если ты ищешь, значит нас двое.

Четверг был ровно годом. С тех пор как я попросила её научить меня танцевать вальс. Праздник года дружбы. (только зачем МНЕ дарить голландский подсвечник, на котором даже не написано "made in amsterdam"? Чашка смеялась, что ксю купила его в переходе, а теперь... Такой подарок надо было дарить кате, через не делю...)

Улыбаясь поет

"я множу окурки, ты пишешь повесть"

 

Закружил голову?

Эх, декабрь.

Бродит, бродит компромат на меня, дискета с моим творчеством,  информация о слабостях прошлой жизни. Никто не знает что это я, я не знаю, что это есть. А описанные личности узнают себя.

Так понимающе, так снисходительно спрашивала «ты сильно была в него влюблена?» Меня коробит эта фраза  - влюблена. Я с ума сходила. А «влюблена»… Но господи, она была его девушкой. «А ничего что, катя с ним встречается?» Ах, а как я ещё смогу видеть это чудо? А разве я вам скажу? Ни за что.

Я просто успела понять пределы своей глупости и наивности. Накрашенные лица, так ровно накрашенные лица. Чем-то идеальные. А я стандартно, хронически перепачкана в краске. Водоэмульсионка не смывается с ногтей, сегодня проверим, смывается ли она с волос.

Я не выдерживаю, я опять на ходу срываюсь в вальс. Как год назад. Ровно год назад.

Не замечала Декабря.

У меня не было осени. Не было осени, просто не было. Зато был декабрь. Зато есть Декабрь. Поливает сверху светом, надувает мир как воздушный шарик. Нехватка воздуха так быстро восполняется.

Дорога домой уводит не туда. Экран телефона почти врет. Люди почти не выводят. Сердце почти не екает – у меня не было осени.

 

Вдохнуть на химии и пытаться успокоится. Перетерпеть алгебру. В столовой налетает угнетение. Пережить английский. Дожить да истории, вдохнуть глубже и  дожить до конца. Кнопки телефона, шаги до раздевалки. И наружу с выдохом. Улыбаться, звать декабрь. Найти новый повод улыбаться.

Отказаться.

Воздуха так много. И непривычно много света. Все как-то не так.

Курсор кажется тараканом на экране.

Вдохнуть, выдохнуть и не дышать, слишком много воздуха. Декабрь, слышишь?

Когда я третий раз взвыла про «ветра бездомного крик в закатном огне», ксюха опустилась на колени и начала биться лбом об пол, хотя минуты три назад она так же орала какую-то другую песню пытаясь переорать меня, а ещё раньше мы пели почти в резонанс. А ещё раньше она  так странно пришла вовремя и встретила меня на остановке.

Люблю её волосы – так часто прокуренные, пахнущие Катиными духами. Она обнимает и говорит «здравствуй, совесть» (раньше говорила «здравствуй, солнце» ) И я как-то горожусь своей ролью совести, я как–то уже и не смеюсь, когда говорю ей: это останется на твоей совести.

Она обещала кричать «со-весть, со-весть», в моем предстоящем уничтожении Ани. Аня не была убита, но была убита моя пилочка. Аня вопила, что совершила подвиг и я должна быть благодарна. О, нет.

Забег за две минуту в леди мармелад. Натянули шапки и понеслись. Я ополовинила Катину порцию, выпила её кофе и забрала сахар. Катя ругалась. «Предел моих мечтаний» смеялся, когда я смотрела на не съедобную салфетку. Ксю возмущалась, что она стоит, а её совесть «крысит пироженное». Съели и так же понеслись обратно.

Декабрь заливал улицы светом.

Я не знаю, как это описывать.

В соседнем дворе что-то жгли, валил дым.

16 детей праздновали день рождения на даче.

Ксюха поставила передо мной стакан с чем-то на вид похожим на апельсиновый сок. «Пей. Чтоб когда я пришла, здесь было пусто» и, уходя, шепнула Наде: «Я Анфису спаиваю». Несколько человек ополовинили стаканчик, и я с бессознательным видом начала крошить туда апельсина.

Съемки фильма о том что «В советском союзе секса не было, но была любовь.» «А вьетнамцы – наши соседи, и у них тоже сохранился коммунизм» И секса тоже не было.

На самом деле трезво и душевно. Лежа в темноте по очереди читали стихи. Держала Катю за руки, пришла к выводу, что у неё слишком холодные пальцы. Пришла к выводу, что от Ксюхи слишком сильно пахло дымом. Что я по ней слишком скучаю.

Пришла к выводу, что дни рождения, для общения с кем угодно, не с именинниками – с Надей общались потом, без гостей.

Кто-то вообразил себя доброй феей крестной.

Аня, ты садист, предатель и тп, в понедельник я тебя убью! Хотя бы частично!

Она позвонила мне, пока я ходила по рынку. Простая шутка вылилась в черти-что.

Мы ехали в переполненном троллейбусе. Я кое-как держалась за столб, она пыталась держаться за мой пиджак. Я тихо пела «лорд Грегори», и  мы вспоминали, как 9-го мая мы опять же ехали в троллейбусе, сидели, она лежала на моем плече, я пела ту же и песню, и обе глядели в одну сторону на «обворожительного шатена». Потом я запела «я водяной, я водяной, никто не водится со мной, – тут начинается истеричный смех – одни мои подружки, пиявки и лягушки». Гадали, что будет в воскресенье.

На её телефоне, на меня стоит «Солнце» 5nizzЫ. Приятно, даже слишком.

Надя, с днем рождения!

Задирать голову перед зеркалом, внушая себе новые установки.
Интересно, правильно ли я вырисовываю свою жизнь перед посторонними?
Пафос. Пафос – проблема молодежи. Пафос - черта дилетантов. А я высокомерно считаю себя опытным и умным человеком.
- Ну что ты опять такая замученная?
Она знает что спрашивать. Она всегда знает что говорить. Смотрит в глаза и доедает джем моей мамы. Она ест его столовой ложкой, я – маленькой вилкой. Она знает меня как облупленную, и мне казалось, что я её – тоже. Только теперь у меня другая школа, у нее парень моей мечты, общие друзья и совсем незнакомые знакомые. Она красиво говорит и так грамотно преподносит свой внутренний мир. А я стою на заднем плане. Анфиса? А… Привет Анфиса.
Господи, как же зависть портит жизнь…

Нехватка воздуха обнаружилась когда вдыхать совсем не хотелось. Дни недели свелись к минимуму – три. Понедельник, среда и пятница. Когда меня бьют зеленой папкой моего же творчества, когда я валяюсь на расстеленных ватманах, ору детские песни и… А просто вся остальная моя жизнь не катируется. Замусоленное существо с робким взглядом и надеждой на лучшее. Тихо н а смотрю на друзей и тихо восхищаюсь, как же мне с ними повезло.
Гуляем втроем – я, подруга и её парень. Её парень. Её.
За эти две недели моя нехватка воздуха стала примитивной. Она перестала иметь смысл, перестала сжимать горло. Внутри кое как, но установилось равновесие.
Жалко только, что осень закончилась.
Подождать ещё чуть-чуть, и воздуха будет даже через-чур много. Кислород хлынет в глотку.

Угнетающим мыслей рокотом,
Заглушая своим же шепотом,
Прятать пальцы под теплым воротом.
И по воздуху отпуская мечты,
Удаляющимся шагов топотом,
Опуская ресницы с ропотом
Улыбаться, а потом
Угадать, что за спиною не ты.

Чух.
Я как никрути утюХ.
А чашка все напоминает что я - чайник.

Все не то. Все написанное – совсем-совсем не то. Не те слова, не те мысли.
Через край. Мне просто нужно счастье.
Просто счастье. Просто.
Просто хочу улыбаться. Петь. Нет, не петь, я хочу орать, хочу опаздывать домой и откусывать головы у желтых пирожных.
У меня холодные руки. Каждый день начинается с телевизора. Каждый день ограничивается сном. Каждый день.
Я вспоминала, как все было раньше.
По-другому. Помните?

В колонках играет - ...Ах как подносили вам, короли, девы наших холмов кубки меда

Огни города по корке обступали подножия гор. И обрывались у моря.
Город у моря.
Маленький милый родной город с модернизированной набережной.
Из которого хочется свалить куда подальше.
Что здесь останется?
Кафе осядет в памяти яблочными пирогами и запахами кофе. Мятой в стакане.
Рим?
Забудется. Станет старой сказкой про счастье. Старой сказкой, о невозможных событиях.
Зеленый особняк «храма творчества» запечатлится ещё сотнями кадров памяти и фотоаппаратов. Ещё запомнится и зарисуется.
Перекопанный пустырь, каменный 14-ый, виноградники, магазины, улочка Карамзина и прилежащие – все останется здесь. В сущности, нечего забирать. Собственно ничего за рамки выходящего
..А здесь мы жили, покуда могли
Ничего не забыли, дети старой земли...

Тратить время в сети. Тратить, тратить, тратить.
Я бы просто хотела другого. Мне просто совсем чуть-чуть не хватает чьих-то глаз и синей куртки. Всего лишь. Совсем чуть-чуть.
Прорвать бы простыню воздуха, болезни, запаха, стойкого запаха своего же тела – те вещи, которые меня никогда не покинут. Будут преследовать, и забиваться внутрь. Наружу, скорее наружу, навстречу кислороду, сплюнув, скинув, утонув.
Я всего лишь хочу другого. Того, чего нет. Чего никогда не было, (страшное слово никогда).
Глаз, кончиков волос и синей куртки. И на большее я не претендую. Не думаю, почти не мечтаю.
Кусочка твоих глаз.

Я бы много отдала, чтобы сейчас пойти гулять. Сбежать из душной комнаты, от телевизора с компьютером, от пустого холодильника, сбежать к последним дням осени. Ведь все что у меня осталось – несколько дней. Зовет, бьется в стекло, звенит листьями, пока я падаю в складки одеяла.
Уйти убежать и бродить по опавшим листьям/по небу, которое скоро закончится/
Скоро все будет совсем другим. В сердце ворвется зимний запах, ножом холода вырвет внутренности и прикажет забыть три месяца на год. Забыть свое небо, листья, воздух – забыть и вычеркнуть, растить в опустевшем сердце новую любовь, искать в переулках, писать стихи, снова писать стихи, страдать по пути домой.
Пока за окнами по капле вытекает, остатки осени я могу мечтать о зиме. Я могу строить планы и верить. Вспоминать, что было год назад. А осень по капле вытекает. На год. Год не увижу серого неба. Год не будет этих листьев.
Осенью никогда не возникало новых миров, не происходило великих деяний – все зимой, зимой. Все мои радости – зимой. А я люблю осень. Люблю. Люблю ещё оставшуюся неделю, а потом – потом как сложится. Каким зубом зима улыбнется.
Только ноябрь я не заметила…

За пробелами, за стенами. Мне хочется искать на автомате. Нечего, а хочется. С кровати ничего не видно, с кровати видно только как стена перетекает в потолок и в их слиянии можно долго искать, искать и может находить. Сны.
Когда я делала шаг на пол, пол начинал шататься как подвешенный. Меня роскошно, на руках носили до телевизора, приносили чашку и тазик для полоскания прямо в кровать (о, сервис), мне позволяли смотреть телевизор до полного закрытия глаз (о, роскошь). А теперь температура упала с самого верха ниже нужного (36 и 5). Сама ходи, ограничь телевизор, не спи днем, спи ночью.
Книги закрыты.
Я, кажется, что-то пропустила. Пока я валялась в своем полном бреду, смешивая в голове знания и понятия, за окнами пожелтели тополя. Все деревья полысели, а тополя пожелтели. И почему-то мне нравится это поголубевшее небо с желтыми тополями. Мне очень жаль, что я не могу к ним выйти. Сейчас самое время чтобы искать. Даже нет, чтобы найти. Я уже искала на стыке потолков и стен, но там сложно что-то найти. Там слишком пусто и бело.
Когда я проснулась, я долго смотрела в окно, и думала какой же день недели. Оказалось, вторник. А мне так сильно хотелось, чтобы это был понедельник. А уже пятница. А я вверю, каждую секунду верю, что сегодня четверг. А до школы ещё далеко. «Анфис, какого в понедельник в школу? Ты что? 4 дня с температурой 40, тебе долго отлеживаться придется! Это ты серьезно заболела!»

Трамонтана

Не пей вина, Гертруда,
Пьянство не красит дам.
Нажрешься в хлам и станет противно соратникам и друзьям,
Держись смелей за якорь,
Якорь не подведет,
А ежели поймешь что сансара-Нирвана,
То всяко печаль пройдет!

Хотела написать кросивое.Замечательное.
mmm

Ртутная полоска моментально подползает к отметке 39.
Металлический привкус вот рту.
Полное отупление.
Голова в два раза тяжелее.
Звуки режут.
Свет – тоже.
Кашель отбивает последнее желание двигаться.
Сны тяжелые и бешеные – сплошная борьба - Какой-то грязный город, город в полной темноте, книги-подделки, люди-подделки, клубок, который надо сплести за ночь (клубок из событий, мыслей и остальных слов).
Жуткий холод.

Мне иногда хочется замахать руками, плюнуть и закричать – я не умею.
Я не свободная. Я все ещё не летаю. Привязана к земле белой леской и фальшиво пишу. Неуверенно говорю, нескладно, задумчиво с паузами, смазывая окончания, выкидываю из фраз всю красоту. А люди ещё продолжают говорить. А потом улыбаясь произносят: «Ты такая смешная».
Я такая смешная… Да, я такая забавная.
Нескладная. Заложенная пополам как закладка в книге.
Я пытаю себя. Я пытаюсь смотреть в глаза при разговоре, в глаза при молчании. Я заставляю себя говорить и оставаться на посту, когда хочется согнуться от плача, закрыться и убежать.
Воспаленное опухшее лицо. А люди ещё ухитряются смотреть в ответ в глаза…
Мне бы так хотелось, чтобы прошлого не существовало. Чтобы с каждым новым шагом исчезал мой предыдущий. Чтоб мир обваливался, сгорал, ломался в ту секунду, когда оставался позади. Чтобы прошлое не привязывалась к ногам грузной цепью, и не громыхало при каждом шаге. Да, тогда бы можно было лететь. Просто поднять руки и взлететь. А не выдавливать боль из горла на мокрую землю.
Люди даже что-то спрашивают. Даже что-то говорят. Что-то похожее на хорошее.
Я не верю.

Не верю в возможность таких ситуаций. Не то. Никогда не знала, что фальши может быть столько и сразу. Правда, не знала, что обманывать можно с настолько ясными глазами и утверждениями. Что можно ненавидеть всех подряд и любить первого встречного.
Анфиса?
Имя прогнозировало мне цвести. А я чахну. Чахну и скисаю, как цветок в преддверии зимы. Ах, как же поэтично – как цветок. А кто сказал?
Кашель выбивает последние силы. Головная боль затирает последние мысли.
И нет тебя. Тебя нет. Не существуешь, исчезаешь из всех возможных проекций. Слишком громко. Говорите тише и скромнее. Скромнее, ещё скромнее.
Никаких чувств, кроме холода и боли. Вполне физических.

Никогда не умела утешать, хотя хронически нуждаюсь в поддержки.
От слов «скажи что-нибудь хорошее» ко мне в голову пришло только одно - розовый слоник. Просто розовый слоник, не связанный ни с нашим прошлым, ни с чем другим. Просто представь летающего розового слоника, вот просто представь! Радостного и пазитивного…
Я, наверное, не в праве сейчас напоминать тебя обо всем что было – уж слишком режет память, слишком сложно жить, зная, что закончилось. Попробуй отбросить прошлое, просто отбросить, уничтожить – вряд ли понадобится. Не начина, не пробуй жить заново, просто живи, пожалуйста. Жизнь стоит, чтобы её жить.
Твой голос стоит миллионы. Не только потому что разговор «Новороссийск – Москва» стоит дорого.

Не найти тебя за дальними стенами, за закрытыми дверями, в конце не известных дорог, за стеклами домов и машин. Стою растерянная, посреди своей улетающей осени и понимаю одно: «сейчас потеряю». Потеряю, хоть и не было. Потеряю, хоть и не прижимала к сердцу, не держала в ладонях. Улететь бы, оторваться, не видеть ничего. Кругом гордые улыбки и консервированная дружба. А мне бы тупое счастье и слепая вера. Если хочешь – буду верить в каждое слово, в каждый жест и взгляд. Только бы убедили, усадили и внушили. Забрали сомнения и сказали «все так». И я поверю. Поверю, и верным песиком буду валяться в ногах, преданно смотреть в глаза и верить. Самой беспредельной верой, любить, так как смогу, так как научила мачеха-судьба.
Так изголодалась и по ласке и нежности, что готова выплеснуться перед первым встречным, который посмотрит в глаза. Перед первым, кто остановится и улыбнется, кто скажет хоть что-нибудь не похожее на то, что слышала раньше. Вырву сердце наружу, заверну в фантик от конфеты и подарю. Подарю на вечность, оставлю на хранение и не потребую ничего взамен. Только не уходи и смотри в глаза. Ври, что все хорошо и замечательно. Только будь недалеко, позволь смотреть на тебя с пола и тихо вздыхать от радости.
Останься

Мы просто спятившие в конец люди? Мы просто люди смотрящие в окна. Смотрящие сквозь стекло и мечтающие о большем. О невозможном и красивом. О полете и свободе. О счастье и о вечности. Падающие на землю в тумманой мечтательности, в сладкой безразличности. Не думая: "счастье есть?"
Думая:"счастье"

Пропавшее лето лежавшее в ладонях. Неслось вкусом дешевой еды, горячих супов и вечных ночей. Проносилось над морем, не задевая глади. Выжимало из тела всю влагу, выживало как тряпку и плавило голову, улицу и все что можно. Плавило и одуряло, плавило и сводило. Пролетело, оглушив ударом. Закончив первый год моей жизни.
И слишком просто впасть в ностальгию…

Может, я бы любила бы тебя, как…
Но само словосочетание – «я бы любила» - звучит глупо.
Никогда.
Далеким светом фонарей на коже, на волосах, лампами и звездами за облаками. Я разглядывала волосы, изучала глаза, руки, одежду, отворачивалась и возвращалась. Не я. Не я там буду. Унижая себя до этой ситуации, до признания правды. До написания этой записи.
Я бы…
Я бы может быть, я ведь может быть, но не сил не желания ни возможности. Километры, как и раньше. А ведь скоро первой встрече исполнится три года. «Я помню» почти кричала. А ты не помнишь? Не вспомнишь, тебе не нужно.
В этой ситуации глупо мечтать, бесполезно надеяться и просто думать. Просто глупо.
«Тисс, борись за него, хороший он человек, борись» - писала мне в тетради. А теперь, сама, взяла его, просто взяла на руки как котенка, который ни за что не отпустит.
А я глупая, наивная и… И что-нибудь ещё. Ребенок в кожуре, не созревший.

Разогнаться по дороге и смотреть в небо.
Акация такая желтая. Это так странно. Правда? Ведь правда странно что она желтая?
Мне бы дождик и вечные мечты. Мне бы свободу и крылья, мне бы бутерброды и плитки шоколада. А ещё пирожных в виде желтых цыплят. В детстве, когда мне было их нельзя, я всегда думала, что наступит время, я куплю себе такого цыпленка и сразу, одним укусом откушу голову.
Акация такая желтая.
А я не крашусь и не расчесываюсь. А я болею и хочу сладкого. Переживаю кризис творчества и внутреннего состояния. Боюсь идти в школу и осторожнее мечтаю. А я не крашусь и не расчесываюсь. А я болею и хочу сладкого. Переживаю кризис творчества и внутреннего состояния. Боюсь идти в школу и осторожнее мечтаю.

А есть такое страшное слово – «никогда».
Конечно, никогда не говори никогда, но ведь теория вероятности не исключает отрицательного коэффициента.
И если вдуматься, если закрыть глаза и вникнуть – то подумайте – НИ-КОГ-ДА.
There is no time when…
Можно упасть на землю, можно свалиться на кровать, можно заорать и забить кулаками, можно унижаться детским ревом и распухшим лицом, и сладко твердить – никогда. Заглушая хрип и насморк, заглушая головную боль и осенний анабиоз, знать, что никогда. Бейся об стену, пинайся ногами вздыхай и маскируйся улыбкой, говори честно или ври на каждый шаг, не верь до последнего, ни за что не верь. Только страшно от мысли что «никогда».
Топором по сердцу. Никогда.
не верю НИ-КОГ-ДА

Осень

Я и осень.

Устала.

объяснений не последует. Больной замусоленный ребенок не хочет смотреть правде в глаза. Он слепо пялится на небо

Ничего не хочу.
Только плакать есть и спать. Это мои инстинкты.
«это любовь»
А я не хочу вот так вот. Не хочу писать о таких вещах, только о другом не получается. А если засмеяться – не заметят. Если десять раз повторить одно и тоже – не смеются. Взорваться пылью и светом.
А вы знаете, первые люди были сотканы из пыли и света. Они сияли посреди ночи и разрывали темноту на куски. А потом разорванная до молекул ночь вошла в состав пыли и света. И все стало таким, каким стало. А если прыгнуть вниз, то, наверное, разобьешься. А если зарыдать на всю улицу то кинутся успокаивать. А если посмотреть в глаза, то посмотрят в ответ. Ударить – спросят в чем дело. Улыбнешься, скажут весело. Улетишь – не заметят, потому что не помнят, как ты десять раз подряд повторяла слово в слово.
Чудо.

А я нашла свой овраг, где можно упасть, свалится под сухую траву, и орать песни, заткнув уши и зажмурив глаза.
За городом, в пяти минутах ходьбы от конечной остановки, виноградники тянутся вперед и упираются в гору.
Чай, чай, кто будет чай?
Мы сходим с ума. Да. Мы сходим с ума, медленно и верно, к «человеку из кеемерова»
Плясать, топтать землю, пить чай, втаптывать землю и петь(кричать) песни. Заслоняя жизнь. Себя. Заткнуть уши и не видеть. Заслонить, и свалится лицом вниз, не видя ничего кроме неба.
Когда-нибудь я улечу. Упаду вниз, в самые облака.

Шуршащие полы и сквозные щели между блоками.
Хожу по школе и ищу. Ищу, ищу…
Я не умею ходить без опоры. Я спотыкаюсь и падаю без опоры. Я боюсь падать, тем более падать без опоры.
Я не боюсь машин, когда они проезжают в нескольких сантиметрах, я не боюсь своей позорной тройке по русскому, я не боюсь школьного одиночества – я боюсь упасть а не сесть на пол. Боюсь упасть и не подняться.

Небо, где ты? Я люблю тебя, а не потолок.

Я люблю тебя, сквозь землю, камни и облака. Люблю.
Я боюсь упасть в небо

Осень.
Кусочничает. Осень безбожно кусочничает, прячет самое лакомое, забирает самое лучшие и насмешливо облизывается. Прячется, прячется.
А я что? А я смотрю на небо.

Я помню, было, небо, я не помню где.
Мы встретимся снова мы скажем: привет.
В этом есть что-то не то…

если бы он сказал мне "я люблю тебя" я бы засмеялась и ответила "Как? Я же дура!"

она была очень глупая и несообразительная, слишком часто улыбалась, а потом вдруг начинала реветь и проклинать ничего не сделавших окружающих.
Порой она была чересчур вежливая, и робким взглядом впивалась в витрину булочных и кондитерских, когда в кармане грязной куртки валялись последние монеты на автобус. Смотрела на небо, улыбалась, спотыкалась о бордюр и плелась дальше, оставляя на асфальте следы запаха краски, пыли, соли, мармелада, глазного яда и общипанного цветка пульсатилы. Она скучала о великой верной любви, она плакала, глядя на нежные пары на скамейках. Ей может быть хотелось тепла, уюта, горячего чая и макарон с острым кетчупом. Может летнего шашлыка, весеннего холодного моря, или зимних сугробов, февральских ветров, новогодних салютов, но сейчас над городом нависала верная серая осень. Осенью небо приближалось к земле, приближалась настолько, что она могла сойти на землю и предупредить о скором приближении зимы. Осень была очень искренняя и поэтичная, она пыталась любить маленькую замученную девочку и каждый год дарила ей небо. Девочка улыбалась в ответ и устремляла взгляд наверх в белые-белые облака без просвета.

/она была влюблена/

Только господи, живи с моим сердцем,
Слушай стук, тихий ритм печали…

Дождь закончился. Мне идти и кормить собаку, пылесосить, учить уроки, а я сижу и мечтаю о чем-то очень высок и важном. А великом и нерушимом. И так всегда?

…Двое мужчин нерусской внешности пропустили меня вперед. Я поднималась на пятый этаж и слушала под пятками низкие широкие каблуки.
Я кисну. Я кисну, пока в моих руках расцветает моя заветная мечта, пока строятся замки, я кисну от скуки.
Я просто скисаю. Я уже боюсь говорить об этом тем, кто меня постоянно от спасает. И я кисну, кисну…
Чужая осень прошлого года меня вдохновляет больше чем своя собственная. Чужие слова всегда лучше, всегда есть что-то лучше чем у тебя. И всегда серой незаметной тенью позади плетется зависть и поедает меня по следам. Её не видно за стеной дождя, я только чувствую, что меня становится все меньше и меньше.
И я ксину, кисну…
… Мы говорили про свободу, она спрашивала, реализовала ли я свое желания. А я ответила что на это можно потратить целую жизнь. Но прошлый год был именно таким. А я хочу чего-то нового.
Хочу прошлогодней осени и кусочка зимы. И даже смирюсь, если не повторится весна. А лето, лето – это на самом деле межсезонье, перегородка чтобы все обдумать.
Шапок, темноты и фонарей. Тогда я не кисла, тогда я горела. Тогда не было ни панамки, не клюва ни вальса. Я все пытаюсь понять, что же тогда такое было? Матери сидели в коридоре, спрашивали нас о том, как мы рисуем, ждали своих пятилетних дочек. А я смеялась и заворачивала голову в шарф.
Я кисну, кисну, от того что ничего не происходит. Я скисаю от этой скуки.